Войди в мой Круг

Три дня. Семьдесят два часа, растянувшихся в бесконечную, томную, наполненную жаром и ароматом желания грезу. Время внутри дома текло подчиняясь лишь одному ритму – ритму тела Чимина, его потребностей, его желаний. Течка не ослабевала, она пульсировала волнами, то отступая, позволяя Чимину на пару часов провалиться в истощенный, тяжелый сон, то накатывая с новой, неумолимой силой, заставляя его извиваться на простынях, скулить и тянуться к своему альфе. Юнги был его спасением, его единственной реальностью в этом море ощущений. Он почти не отходил от омеги. Он удовлетворял его снова и снова, с бесконечным терпением и выверенной точностью, словно выполнял сложнейшую, хотя и желанную миссию. Альфа знал каждую точку на его теле, каждый вздох, каждый стон. Он довел искусство любви до совершенства, каждый раз находя новые способы подвести его к краю и за его пределы. Чонгук же был тенью на периферии этого священнодействия. Он приносил еду и воду, менял совсем испачканную одежду в гнезде, когда омега и старший альфа ненадолго засыпали, проветривал комнату, наполненную густым, сладким воздухом. Он был их тихим слугой, их верным стражем. Но каждый раз, когда его взгляд падал на сплетенные тела, на лицо Чимина, искаженное то мукой, то блаженством, его собственное сердце сжималось от смеси благоговения и… страха. Он боялся. Глубоко, до дрожи в коленях. Он боялся своей силы, своей неопытности, той темной, бушующей стихии, что дремала в нем под спудом лет тренировок и подавления. Он видел, как хрупок Чимин, как беззащитен в своих желаниях, и мысль о том, что он, Чонгук, может случайно причинить ему боль, наполняла альфу ледяным ужасом. Он доверял Юнги, но не доверял себе. И потому он оставался в стороне, приходя лишь под конец каждой волны, когда Чимин, обессиленный, лежал влажный и довольный в объятиях Юнги. Тогда Чонгук осмеливался подойти ближе, сесть у края гнезда и позволить Чимину взять его за руку или прижаться к его мощному бедру, ища дополнительного тепла и близости. Это было его пределом и его безопасной зоной. Но омега внутри Чимина хотел большего. Глубинный, инстинктивный разум Чимина, пробужденный течкой, уже признал Чонгука своим. Его запах, его мощь, его преданность – все это было частью обещанной омеге безопасности, частью его Круга. И тело, и душа жаждали познать альфу полностью. Ощутить его силу не как защиту издалека, а как непосредственную, властную ласку. Чимин не знал, как попросить. Слова застревали в горле, растворяясь в стонах и мольбах, адресованных Юнги. Он лишь украдкой, томным, влажным взглядом смотрел на Чонгука, когда тот приносил воду, и его пальцы чуть дольше задерживались на его руке, когда тот уходил. Это был немой, отчаянный зов, который Чонгук видел, но боялся услышать. И вот наступил момент, когда очередная волна течки прошла, и Чимин, мокрый от пота, уснул счастливым, глубоким сном, прижавшись к Юнги. Тот осторожно высвободился из его объятий, накрыл омегу легким покрывалом и тихо поднялся. Ему нужно было в душ, смыть с себя следы страсти и немного прийти в себя. Его уход длился не более десяти минут, но для Чимина, чей сон был поверхностным и чутким, этого хватило, чтобы беспокойство начало просыпаться в нем. Сквозь он почувствовал пустоту, холодок в гнезде. Потом до него донесся звук льющейся из душа воды. И этого было достаточно, чтобы одиночество, пусть и кратковременное, ударило по нему с новой силой. Внутренний огонь, лишь притушенный ласками Юнги, вспыхнул с новой яростью. Ему снова стало "нужно". Срочно. Омега застонал и повернулся на бок, и его взгляд упал на фигуру, Чонгука сидящего у стены. На мощного, молчаливого альфу, который смотрел на него с таким обожанием и такой тоской, что сердце сжималось. Чимин, не говоря ни слова, приподнялся на локте, плавными, томными, по-кошачьи грациозными движениями отбросил покрывало и пополз к Чонгуку. Его глаза были затуманены желанием, на губах играла неосознанная, призывная улыбка. Он подполз к самому краю гнезда и, словно ручей, обтекающий камень, приник к ногам Чонгука, обвиваясь вокруг них, как плющ. — Чонгук-а… — его голосок прозвучал сипло, соблазнительно. Омега прижался щекой к его колену, вдыхая его чистый, мужской запах, так отличающийся от пряного аромата Юнги. — Мне снова одиноко… Грустно… Чонгук замер, его руки сжались в кулаки, каждая мышца его тела напряглась до предела. Он чувствовал жар, исходящий от Чимина, слышал его прерывистое дыхание, видел, как тот ластится к нему, как ищет ласки. — Пхёнхо-ним… — его голос прозвучал хрипло, почти моляще. — Не надо… Юнги-щи скоро вернется… Но Чимин не слушал. Его руки скользнули вверх по мощным бедрам Чонгука, его губы оставляли легкие, горячие поцелуи через ткань брюк. — Он далеко… а ты здесь… Ты же мой, да? Мой альфа… — он заглянул Чонгуку в лицо, и в его взгляде была такая наивная, животная потребность, что у Чонгука перехватило дыхание. Он хотел. Боже, как он хотел! Его плоть вспыхнула в ответ на омежий призыв, кровь ударила в голову. Но страх был сильнее. Страх причинить боль. Навредить. Испортить. — Я… я не могу… — прошептал он, отводя взгляд, его тело дрожало от усилия сдержаться. — Я сделаю тебе больно… Я не умею… как он… — Альфа… — Чимин приподнялся и, невероятно нежно поцеловал его в сжатые губы. — Я хочу тебя. Пожалуйста… — омега взял его большую, грубую руку и прижал к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу, а потом повел ниже, по животу, к тому месту, где все еще пульсировало от недавней ласки Юнги. Чонгук тихо застонал, его рука дрожала, ведомая маленькой ладошкой Чимина. Он был на грани, готовый вот-вот сорваться в пропасть желания. И в этот момент, когда Чонгук был готов отпрянуть от желанного омеги, в дверях появился Юнги. Он стоял, вытирая волосы полотенцем, и смотрел на Чимина, ласкающегося к зажатому в тисках страха Чонгуку. На его лице не было ни гнева, ни ревности, лишь понимание и легкая усталая улыбка. Он все видел. И все понял. Старший альфа вошел в комнату и опустился на колени позади Чимина, обняв его за тилию. — Тише, мой хороший, — ласково прошептал он ему на ухо, успокаивая быстро бьющееся омежье сердце. — Я здесь. Все хорошо. Потом Юнги поднял взгляд на Чонгука, на его перекошенное внутренней борьбой лицо. — Он хочет тебя, Чонгук, — сказал Юнги мягко. Его слова были не упреком, а констатацией факта и… разрешением. — Ты видишь? Он не боится. Он тебе доверяет. А ты не доверяешь себе. Чонгук смотрел на своего со-альфу, и в его глазах читалась настоящая агония. — Я… я могу его сломать… — Нет, — Юнги покачал головой. Его руки нежно лежали на животе Чимина, прижимая того к своей груди. — Ты сильный, но ты не грубый. Ты научился контролировать свою силу в гневе. Теперь научись контролировать ее в любви. Он твой. И ты его не сломаешь. Я помогу. Эти слова стали ключом, который открыл последний замок. Чонгук громко выдохнул и что-то в нем изменилось. Напряжение не ушло, но оно преобразилось. Из страха оно превратилось в сосредоточенность. В решимость. Он медленно кивнул, посмотрел на Чимина, который замер, прислушиваясь к их тихому разговору, и его глаза наполнились такой нежностью и такой силой, что Чимин вздрогнул. — Хорошо, — тихо сказал Чонгук. — Я… я постараюсь. Юнги тепло улыбнулся и мягко отполз назад, освобождая пространство, но оставаясь в гнезде, рядом, как гарант безопасности, как живой учебник и поддержка. Чонгук медленно, с невероятной осторожностью, как если бы он приближался к дикому, прекрасному зверю, двинулся вперед, опустился перед Чимином на колени и просто смотрел на него, словно запоминая каждую черточку. — Я… я не буду торопиться, — пообещал он, и его голос был низким и успокаивающим. Его первое прикосновение было таким легким, что его почти нельзя было почувствовать. Кончики пальцев коснулись щеки Чимина, потом скользнули по линии челюсти, по шее. Это было исследование. Поклонение. Чимин закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Это было иначе, чем с Юнги. Не так умело, не так технично. Но в этой робости, в этой осторожности была своя, дикая, первозданная прелесть. Как если бы сама сила училась быть нежной. Чонгук, воодушевленный его реакцией, стал смелее. Его губы коснулись омежьего плеча, ключицы. Его руки, такие огромные и сильные, скользили по хрупкому телу, но не сжимали, а ласкали, с невероятным, почти невозможным для него трепетом. Юнги наблюдал за ними, его взгляд был спокоен и внимателен. Время от времени он тихо что-то подсказывал: — Помедленнее… вот так… да, он это любит… Он стал проводником в их первой близости. И когда настал момент, Чонгук посмотрел на Юнги, ища последнего подтверждения. Тот кивнул. — Доверься ему, Чимин, — тихо сказал Юнги. — И ты доверься себе, Чонгук. И Чонгук невероятно медленно, давая привыкнуть к каждому миллиметру, к каждому новому ощущению, вошел в желанное тело. Его лицо было искажено маской концентрации, на лбу выступил пот. Он смотрел в глаза Чимину, ловя малейший признак дискомфорта. Но его не было, было лишь потрясение. Потрясение от его размера, от его мощи, которая теперь была направлена не на разрушение, а на любовь. — Чонгук… — простонал Чимин, обвивая шею альфы руками. — Да… вот так… Эти слова стали для Чонгука высшим благословением. Он начал двигаться, его ритм был не таким отточенным, как у Юнги. Он был более прямолинейным, более мощным, но от этого не менее эффективным. Это была не утонченная симфония, а мощная, Грубая, искренняя, потрясающая до глубины души примитивная песня владения. Чимин парил. Он был между двумя своими альфами: одним – опытным и властным, наблюдающим за ним с любовью и гордостью, и другим – сильным и неистовым, который любил его со всей страстью своей дикой, необузданной натуры. Он был полон. Он был любим. Он был счастлив. Когда волна накрыла его на этот раз, все ощущалось иначе. Глубже, сильнее, мощнее. Он кричал, зарывшись лицом в шею Чонгуку, впиваясь в его мощные плечи, а тот, в свою очередь, издал тихий, сдавленный рык, кусая омегу за плечо, оставляя свою метку. Они рухнули на мягкое дно гнезда, тяжело дыша. Чонгук лежал на омеге, стараясь перенести весь свой вес на руки, его тело дрожало от впервые пережитого оргазма. Юнги приблизился и мягко положил руку на спину Чонгука. — Видишь? — тихо сказал он. — Ты все сделал идеально. Чонгук медленно поднял на него голову, и в его глазах стояли слезы. Слезы облегчения, счастья и благодарности. — Спасибо, — прошептал он. — Я… я боялся… — Знаю, — Юнги улыбнулся. — Но больше не бойся. Он помог младшему альфе осторожно перевернуться на бок, не разъединяясь с Чимином, и все трое оказались в гнезде, сплетенные воедино: Чимин в центре, прижатый спиной к груди Юнги, а лицом – к мощной груди Чонгука, который все еще держал его в своих объятиях, словно боясь отпустить. Круг замкнулся. Течка продолжалась, но теперь ни у кого не было страха. Была лишь уверенность в себе, друг в друге и в их общем, нерушимом союзе. Они были семьей. Во всей ее полноте. ***** Буря отступила так же внезапно, как и нагрянула. Чимин проснулся от того, что в комнате было непривычно тихо. Не было гула в ушах, не было тяжелого, сладкого воздуха, которым было невозможно надышаться. Сквозь приоткрытое окно врывался свежий, по-осеннему прохладный ветерок, шевеля занавески и принося с собой запах влажной земли и увядающей листвы. Чимин лежал на спине, укрытый чистым, свежим одеялом. Его тело… его тело уставшим, очень уставшим, но наконец-то чувствовалось своим. Неведомая сила, что владела им трое суток, куда-то ушла, оставив после себя пустоту и странную, звенящую ясность в голове. Он медленно повернул голову. Рядом, привалившись боком к стене, сидел Юнги с бутылкой воды в руках и смотрел в окно, его профиль был спокоен и задумчив. С другой стороны, прислонившись спиной к кровати, сидел Чонгук. Он что-то тихо читал, кажется один из учебников, что подобрал для него старший альфа. Они были здесь, его альфы были рядом. И тогда воспоминания нахлынули на Чимина, топя его в лавине обрывков последних дней. Жар, влага, стоны, прикосновения, запахи, вкус поцелуев на губах, ощущение тел, рук... принадлежности. Вся его животная нагота, его мольбы, его полная потеря контроля. Щеки Чимина залила густая, жгучая краска стыда. Он тяжело сглотнул, и горло его болезненно сжалось. Боги, что он творил? Как он мог так себя вести? Он требовал, он умолял, он… он не был способен думать ни о чем, кроме удовлетворения своей похоти. Он видел себя со стороны развратного, ненасытного, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Он отдернул руку, которая лежала поверх одеяла, и прижал ее к груди, словно пытаясь спрятать. Он зажмурился, делая вид, что еще спит, надеясь, что альфы уйдут, дадут ему прийти в себя, умереть от стыда в одиночестве. Но они уже заметили, что омега проснулся. Юнги повернул голову, его взгляд был мягким и внимательным. — Чимин? Ты как? — его голос прозвучал тихо, обыденно, как будто он спрашивал о самочувствии после легкой простуды. Этот простой, спокойный вопрос заставил Чимина вздрогнуть, слезы выступили на его глазах и покатились по вискам, оставляя мокрые дорожки на покрывале. Он не смог сдержать сдавленный, жалобный всхлип. В тот же миг оба альфы были рядом. Юнги сел у края гнезда, Чонгук опустился на колени рядом, так что Чимин оказался в кольце их внимания, но не чувствовал себя в ловушке. — Что случилось? Где болит? — спросил Чонгук, его голос был глух от беспокойства. Он сканировал его тело взглядом, ища малейшие следы повреждений. Чимин покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Он просто тихо и безнадежно плакал, закрывая лицо руками. Через несколько мгновений Юнги понял. Он мягко положил руку на покрывало, чуть выше колена омеги. — Стыдно? — спросил он прямо, но без единой ноты осуждения. Чимин кивнул, не открывая рук от лица, его плечи тряслись от сдерживаемых рыданий. Он ждал их непонимания, отторжения, возможно даже брезгливости, но вместо этого он услышал тихий вздох Юнги. — Напрасно, — сказал старший альфа и его пальцы легонько постучали по одеялу, привлекая внимание. — То, что было… это был не ты. Вернее, не только ты. Это была природа. Самая сильная и самая чистая ее часть. В этом нет ничего постыдного. — Но я… я был таким… таким… — Чимин не нашел слова, чтобы описать свой ужас перед собственной разнузданностью. — Прекрасным, — твердо закончил за него Юнги. — Естественным. Настоящим. Ты принял нас. Доверился нам. Позволил нам позаботиться о тебе. Для альфы нет большей чести. Чонгук, все еще выглядевший немного потерянным, кивнул, подхватывая мысль. — Да! Это… это было как высшая награда. Видеть тебя таким… и знать, что мы можем помочь. Что ты нам доверяешь. — Он посмотрел на Чимина с таким искренним обожанием, что тому стало еще стыднее. — Вы… вы не презираете меня? — прошептал Чимин, наконец осмелившись выглянуть из-за ладоней. Юнги даже бровью не повел. — Презирать? — в его голосе впервые прозвучало легкое недоумение. — Чимин, мы благодарны тебе. Такая близость… такое доверие… это дар. Мы видели не какую-то развратную версию тебя. Мы видели самую суть омеги. И она прекрасна. Его слова, такие простые и такие уверенные, начали медленно растапливать лед стыда в груди Чимина. Он смотрел на них – на мудрого, спокойного Юнги и на мощного, искреннего Чонгука – и видел в их глазах не отвращение, а… уважение, нежность. И какую-то новую, глубокую близость, возникшую между ними после этих трех дней. — Теперь ты наш, — тихо добавил Юнги. — А мы – твои. Окончательно и бесповоротно. И это то, что нужно праздновать, а не стыдиться этого. Чонгук осторожно, как бы проверяя разрешение, протянул руку и вытер большим пальцем слезу со щеки омеги. — И… и если что, — пробормотал он, немного краснея, — когда в следующий раз… я буду знать, как лучше. Я уже почти научился. Эта наивная, трогательная ремарка заставила Чимина неожиданно рассмеяться сквозь слезы. Его смех прозвучал хрипло и неуверенно. Стыд отступил, уступая место странной, новой легкости и… облегчению. Альфы приняли его. Даже ту его часть, которую он сам боялся и не понимал. — Я… я, наверное, хочу принять душ, — тихо сказал он, чувствуя, как горит лицо, но уже не от стыда, а от смущения. — Конечно, — Юнги немедленно поднялся на ноги. — Вода уже горячая. Чонгук поможет, если нужно. Я приготовлю завтрак. Ты должен быть голоден. Альфы радостно засуетились, каждый занимаясь своим делом, и обыденность их действий помогла Чимину вернуться в реальность. Он принял душ, и вода смыла с него не только пот и следы страсти, но и последние крупицы неловкости. Он выходил из ванной, завернутый в большой, мягкий халат, и чувствовал себя… чистым. Новым. Когда он вышел в столовую, на столе был накрыт настоящий пир. Юнги постелил на стол свежую скатерть, расставил приборы на троих, и запах свежеиспеченных блинчиков, яичницы и кофе казался Чимину самым прекрасным ароматом на свете. Ели по привычке вместе. Сначала Чимин робко ковырялся в тарелке, но потом голод взял свое, и он ел с аппетитом, которого у него не было все эти дни. Юнги и Чонгук ели молча, но их взгляды, полные тепла и удовлетворения, то и дело скользили по омеге с плохо скрываемой радостью. После завтрака Чимин, почувствовав прилив странной бодрости, прошел в свою спальню и остановился на пороге. Гнездо все еще было там. Беспорядочная куча одеял и подушек, хранящая память о безумии последних дней. Омега посмотрел на него, и по телу снова пробежали мурашки, но на этот раз – не от стыда, а от чего-то вроде… благодарности. Это было место, которое помогло ему пережить сложную и ответственную часть его жизни. Место, где он перестал быть робким мальчиком и стал… омегой. Чимин сделал глубокий вдох и решительно вошел в комнату, подошел к гнезду и с легкой улыбкой начал его разбирать. Не с отвращением, а с нежностью. Он аккуратно складывал одеяла, встряхивал подушки, собирал разбросанную одежду – свою, Юнги, Чонгука – и складывал ее в отдельную стопку для стирки. Он не стирал следы происшедшего, он приводил в порядок место, где оно случилось. Делал его снова частью своего дома. Своей жизни. Юнги, появившись в дверях, молча наблюдал за ним, не предлагая помощь. Он просто смотрел с мягкой улыбкой, понимая важность этого ритуала. Когда комната была прибрана, а гора белья вынесена в корзину, Чимин подошел к окну и распахнул его настежь. Свежий воздух ворвался в комнату, окончательно развеивая последние следы сладкого аромата течки. Она закончилась. Наступило утро после. И это утро было наполнено не стыдом, а тихим, глубоким миром и новой, невероятно прочной связью между тремя людьми, которые прошли через бурю вместе и вышли из нее невредимыми, став лишь ближе друг к другу. Чимин обернулся и увидел, что Юнги и Чонгук стоят в дверях и смотрят на него. Он улыбнулся им – робко, но искренне. — Спасибо, — прошептал он. — За… за все. ***** Середина осени раскрасила мир в самые свои щедрые краски. Клены у дома пылали багрянцем и золотом, воздух стал кристально чистым и прохладным, пахнущим дымком, прелой листвой и спелыми яблоками. В доме пахло корицей, имбирем и свежей выпечкой. Чимин вовсю осваивал осеннюю кухню, находя утешение в точности рецептов и магии ароматов, но внутри него самого царила тихая, тревожная буря. Прошло несколько недель с тех пор, как утихли жаркие волны его осенней течки, оставив после себя сладкое, смущенное воспоминание и… томительное ожидание. Теперь каждое утро начиналось с немого вопроса, с прислушивания к самому себе, с тайного, внимательного изучения своего отражения в зеркале. Он искал малейшие изменения. Легкую тошноту по утрам, которую описывали в книгах, повышенную чувствительность, перемены во вкусах. Но его тело оставалось прежним – таким же хрупким, тонким, знакомым. Никакой таинственной усталости, никакого головокружения, только привычное, ровное биение сердца и пустота там, где он уже мысленно представлял себе зарождение новой жизни. Разочарование накатывало тихими, предательскими волнами, особенно по утрам. Он старался не показывать вида, натянуто улыбаясь за завтраком, но его взгляд становился отсутствующим, пальцы нервно перебирали складки чимы. Юнги и Чонгук, конечно же, видели все. Как омега замирал, случайно положив руку на еще плоский живот. Как его взгляд становился задумчивым и немного грустным, когда он смотрел на играющих в парке детей. Как он вздрагивал от каждого неожиданного звука, будто ожидая, что вот-вот произойдет нечто важное. Они не задавали вопросов. Они просто были рядом, их поддержка выражалась не в словах, а в действиях. Юнги стал еще более внимательным к его диете, незаметно добавляя в его еду больше питательных, полезных продуктов, но без лишнего акцента на этом. Он приносил ему самые красивые книги с иллюстрациями цветов и птиц, чтобы отвлечь и успокоить омежий разум. А по вечерам он чаще брал его руку Чимина в свою и просто молча держал, сидя с омегой у камина, его молчаливое присутствие было крепче любых слов. Чонгук же выражал свою заботу иначе, более прямолинейно и трогательно. Он смастерил для него из старого дуба изящную скамеечку для ног и поставил ее в гостиной, «потому что сидеть так удобнее». Он принес из сада самое идеальное, румяное яблоко и положил его перед Чимином на стол без комментариев. Он стал ходить по дому еще тише, а его мощная фигура, которая раньше могла невольно доминировать в пространстве, теперь как будто старалась стать меньше, незаметнее, чтобы не тревожить хрупкий покой. Однажды вечером Чимин сидел на веранде, завернувшись в плед, и смотрел, как ветер срывает с клена последние листья. В груди у него была знакомая, тяжелая пустота. Он положил руку плоский на живот и тихо вздохнул. За его спиной послышались шаги Юнги. Он вышел на веранду и молча встал рядом, прислоняясь к перилам, также глядя на сад. Чонгук последовавший за старшим альфой, остался стоять в дверном проеме. — Почти все листья облетели, — тихо сказал Чимин, не глядя на своих альф. — Совсем скоро зима. — Да, — согласился Юнги. — Но весна придет снова. Деревья отдохнут и наберутся сил, чтобы снова зацвести. Так устроен цикл. Он помолчал, а потом добавил, очень мягко: — Все приходит в свое время, Чимин. Не стоит торопить природу. Чимин сжал пальцы под пледом. Он понял, что альфы поняли причину его грусти. Они всегда понимали его, порой даже раньше, чем он сам. —А если… если время никогда не придет? — прошептал он, и в его голосе прозвучал тщательно скрываемый страх. В дверном проеме Чонгук сделал порывистое движение, но сдержался. Юнги повернулся к нему, его лицо в сумеречном свете было серьезным и невероятно нежным. — Тогда это значит, что сейчас время для чего-то другого. Или что нужно подождать немного дольше. — он сделал шаг ближе. — Ты еще так молод, Чимин. У нас впереди целая жизнь. Десятки осеней. Не нужно отчаиваться из-за одной. К ним тихо подошел Чонгук. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, явно желая помочь, но не зная как. — Он… Юнги-щии прав, — глухо проговорил он. — Мой папа… в приюте говорили, он… он ждал меня несколько лет. И ничего. Я родился крепким. — Он произнес это с трудом, как будто делясь самым сокровенным и болезненным. Его слова подействовали на Чимина сильнее любых утешений. Он поднял на него глаза, полные слез. — Правда? —Правда. И… и даже если… — Чонгук энергично закивал, — даже если не сейчас… мы ведь никуда не денемся. Мы всегда тут. Рядом. Его простые, искренние слова тронули Чимина до глубины души. Он посмотрел на своих альф – на мудрого, спокойного Юнги и на грубоватого, но такого преданного Чонгука. Его альфы. Его семья. Его опора. Он выдохнул, и вместе с выдохом из него ушла часть напряжения. — Но ведь прошло уже несколько недель… а ничего не меняется, — тихо сказал он, уже без прежней грусти. Юнги мягко улыбнулся. — Несколько недель – это ничто в таком деле. Организму нужно время. Ты же не ждешь, что посаженное в землю семя прорастет и даст плод на следующий день? Природа не терпит суеты. И врачи говорят, что рано делать какие-либо выводы. Он был прав. Чимин знал это. Но иногда знание и надежда– две разные вещи. И сейчас слова его альф помогли чувствам успокоиться и принять разумные доводы. — Просто… очень хочется, — признался Чимин, смахивая с ресниц предательскую влагу. — И мы хотим этого больше всего на свете, — твердо сказал Юнги. — Но мы хотим, чтобы ты был спокоен и счастлив. Чтобы ты не изводил себя ожиданием. Когда придет время – мы узнаем. А пока… — он обнял его за плечи, — давай просто наслаждаться осенью. Твоими пирогами с яблоками. Нашими вечерами у камина. Вдруг это наша последняя такая осень втроем? Стоит ценить и это. Чимин прислонился к его сильному плечу, чувствуя, как тревога понемногу отступает, уступая место привычному спокойствию и чувству защищенности. Он посмотрел на Чонгука и протянул ему руку. Тот, после секундного замешательства, осторожно взял ее в свою большую, шершавую ладонь. Они стояли так втроем на веранде, вглядываясь в наступающие осенние сумерки. Где-то в глубине души Чимин все еще надеялся. Но теперь эта надежда была не болезненной и лихорадочной, а тихой и светлой. Как маленькое семя, посаженное в самую глубину сердца. Он понял, что альфы правы. Что бы ни случилось, они вместе. И это главное. А все остальное… все остальное приложится. Рано или поздно.