Войди в мой Круг

Зима вступила в свои полные права, заковав мир в ледяной, хрустальный панцирь. За большими окнами дома бушевала метель, завывая в голых ветвях кедров и занося сад глубокими, пушистыми сугробами. Но внутри глухой и непробиваемой, как стены древней крепости, царил уют. Тепло от камина, запах хвои от новогодней ели, который все еще витал в воздухе, и сладковатый аромат имбирного печенья, который Чимин теперь пек почти каждый день, – все это создавало атмосферу безопасного, дремотного счастья. Чимин изменился. Его фигура, всегда такая хрупкая, теперь обрела новые, мягкие округлости. Он носил специальный ханбок для беременных – более свободный, сшитый из нежнейшей шерсти и шелка небесно-голубого цвета, с высоко подпоясанной под грудью лентой, что подчеркивало его изменившийся стан. Движения его стали плавными, осторожными, полными какого-то нового, сосредоточенного достоинства. Он часто рассеянно клал руку на свой уже заметно округлившийся живот, словно ведя безмолвный диалог с тем, кто рос внутри. Но с беременностью пришла и новая, обостренная чувствительность, физическая и эмоциональная. Ему чаще было холодно, даже у камина, и он кутался в огромный, вязаный плед, который с любовью сделал для него Чонгук. И ему стало… одиноко. Юнги и Чонгук были всегда рядом, но их забота, хотя и была безграничной, стала теперь еще более оберегающей, почти что отстраненной. Они спали в своих комнатах, оставляя его одного в большой, пустой омежьей спальне. И по ночам, когда он просыпался от странных снов или просто чтобы сходить в ванную, он чувствовал себя особенно уязвимым и одиноким в этой тишине и темноте. Ему не хватало их тепла, их дыхания, самого ощущения их близости. Юнги, как всегда, нес на своих плечах основную тяжесть. Работа, безопасность, организация быта, медицинские консультации – все это ложилось на него. Он казался несокрушимым, но Чимин видел тени усталости под его глазами, замечал, как он иногда замирает у окна, глядя в метель, и его плечи на мгновение опускаются под невидимой тяжестью. Но он никогда не жаловался, лишь становился еще более собранным, еще более внимательным к мелочам. Чонгук же целиком и полностью посвятил себя Чимину. Он был его тенью, его руками, его ногами. Он предугадывал малейшие желания, подкладывал подушки, поддерживал под руку, когда они выходили на кратковременные прогулки по расчищенным дорожкам в саду. Его мощная фигура, всегда находящаяся где-то рядом, была живым воплощением защиты, но в его заботе чувствовалась некая дистанция, почтительное расстояние, которое он, как альфа из исправительной программы, не смел переступать. И вот однажды вечером, когда они втроем сидели у камина – Чимин в своем кресле-качалке, Юнги с отчетом на планшете, Чонгук, читавший учебник по экономике, – тишину нарушил голос Чимина. Он прозвучал тихо, но очень четко, почти заглушаемый потрескиванием поленьев. — Я… я хочу кое о чем попросить вас, — сказал он, опуская вязание (новое его увлечение) на колени. Юнги тут же отложил планшет, его взгляд стал собранным и внимательным. Чонгук замер, отложив книгу. — Что угодно, Чимин, — сказал Юнги. — Тебе что-то нужно? Что-то не так? — Нет, все так, — Чимин смущенно потупился, перебирая пальцами шерстяные нитки. — Все прекрасно. Просто… — он сделал глубокий вдох, набираясь смелости. — Мне не хватает вас. Ночью. И… и днем тоже. Я чувствую себя… одиноко в той большой комнате. Он посмотрел своих альф, и в его глазах читалась мольба и неуверенность. — Я хочу… я хочу, чтобы мы жили вместе. Не так, как сейчас. Не просто в одном доме. А в одной комнате. В одной спальне. Чтобы мы были рядом. Его слова повисли в воздухе. В их мире это было неслыханно. У омеги была своя спальня – священное, неприкосновенное пространство. Альфы могли приходить туда по зову, но их место было в своих, отдельных комнатах, часто – на другом этаже или в другом крыле дома. Это была традиция, подчеркивающая статус и дистанцию. Юнги и Чонгук переглянулись. На их лицах не было осуждения или отказа, лишь глубокая задумчивость. — Это… необычно, — произнес он осторожно. — Но не невозможно. Есть несколько решений. Мы можем объединить две смежные комнаты на этом этаже, снести между ними стену. Получится большое пространство, где можно разместить нашу кровать и… — он бросил взгляд на Чонгука, — возможно, еще одну поменьше, или диван для чтения. Чонгук, уловив взгляд, энергично кивнул, его глаза загорелись. — Я могу это сделать! Стены не несущие. Я изучу, составлю план. Сделаю все аккуратно, чтобы пыли и шума было меньше. — Но тогда мы потеряем гостевую комнату и кабинет, — заметил Юнги. — И во время работ будет беспокойно. Для тебя, — он посмотрел на Чимина, — это может быть нервирующе. — Можно надстроить второй этаж, — предложил Чонгук, увлеченный идеей. — Сделать там большую главную спальню с выходом на террасу. Там будет тихо и спокойно. Юнги покачал головой. — Лестница. Для Чимина в его состоянии, а потом и с малышом на руках, это будет неудобно и небезопасно. Или придется ставить лифт, что сложно и долго. — Тогда… пристройка? — не сдавался Чонгук. — К восточной стене. Большая светлая комната с панорамными окнами в сад. Я могу… — Но тогда мы потеряем часть сада, — мягко остановил его Юнги. — А ты, Чимин, так любишь наш сад. И для ребенка важно пространство для игр на свежем воздухе. Они замолчали, каждый обдумывая варианты, мысленно ломая и перестраивая стены своего дома, сталкиваясь с ограничениями. И тогда Чимин, все это время молча слушавший их, снова заговорил, и его голос был тихим, но полным неожиданной твердости. — А может быть… может быть, нам стоит посмотреть другой дом? Юнги и Чонгук синхронно повернулись к нему, удивленные. — Другой дом? — переспросил Юнги. Чимин кивнул, его щеки вспыхнули румянцем. — Побольше этого, с большим садом, и… и с такой планировкой, которая была бы удобна именно для нас. Для нашей… нашей семьи. — Он запнулся, смутился еще больше и прошептал, почти неразборчиво: — Я… я ведь хочу много детей. И нам нужна большая гостиная, чтобы там поместилось пианино. И большой кабинет для Юнги и мастерская для Гук-и. Эти слова, такие простые и такие грандиозные, прозвучали как окончательный приговор старой жизни и манифест новой. Они повисли в воздухе, наполненные теплом и светом камина, и казалось, сама комната стала тесной для той огромной, светлой будущности, что они в себе несли. Юнги смотрел на Чимина, и в его глазах читалось не просто понимание, а глубокое, безоговорочное принятие. Принятие его мечты, его воли, его видения их общего будущего. — Много детей, — произнес он задумчиво, и его губы тронула редкая улыбка, обнажающая десны. — Это… прекрасная цель. И под нее, действительно, нужен большой дом. Чонгук смотрел на них обоих с таким благоговением, как будто ему явились боги. Его лицо сияло. — Я найду самый лучший дом! — выпалил он, переполненный энтузиазмом. — С самым большим садом! И крепкими стенами! И… и комнатой для мастерской! И детскими! Они рассмеялись – тихо, счастливо. Идея, которая поначалу казалась такой пугающей и революционной, вдруг обрела четкие очертания. — Хорошо, — сказал Юнги, и в его голосе снова зазвучала уверенность стратега, который получил новую, сложную задачу. — Значит, так. Я займусь поиском вариантов через безопасные каналы. Изучу районы, инфраструктуру, экологию. Чонгук, ты составишь список того, что должно быть в доме обязательно. Крепкие стены, большой сад, мастерская, возможность перепланировки под одну большую спальню… и несколько детских. — Он произнес это без тени иронии, абсолютно серьезно. — А ты, Чимин, — он повернулся к нему, — будешь думать о том, каким ты видишь наш новый дом. Мечтай. А мы постараемся твои мечты воплотить. Они сидели у камина, и метель за окном уже не казалась такой враждебной. Она была просто фоном, декорацией к их новым, огромным планам. Их дом, их крепость, готовилась к расширению. Потому что их семья росла и их любовь требовала больше пространства – не только в стенах, но и в сердцах. И все это начиналось с тихой, смущенной просьбы беременного омеги не спать одному. ***** Зима, хоть и нехотя, но начала сдавать свои позиции. Сугробы осели, потемнели, с крыш закапала звонкая капель, а в воздухе, еще морозном и колком, уже витало неуловимое дыхание грядущей весны. Именно в это время перехода, обновления, поиски увенчались успехом. Юнги, методично и безостановочно фильтровавший предложения через свои надежные каналы, однажды вечером во время ужина отложил планшет и произнес с ноткой удовлетворения в голосе: — Я, кажется, нашел кое-что стоящее внимания. Чимин и Чонгук замерли, забыв о еде. — Рассказывай, — выдохнул Чимин, его глаза загорелись. — Большой дом. В два этажа. В спокойном, зеленом районе, недалеко от парка. Построен лет тридцать назад, но в хорошем состоянии. На первом этаже – гостиная, кухня, омежья спальня, две комнаты для альф и две детских. На втором – кабинеты, библиотека, гостевые комнаты. Но главное – планировка позволяет многое изменить. Стены между комнатами на первом этаже не несущие. — он посмотрел на Чонгука, и тот энергично кивнул. — И сад. Очень большой, со взрослыми деревьями. Есть место и для огорода, и для мастерской, и для детской площадки. Он показал фотографии на планшете. Дом был солидным, из темного кирпича, с высокой крышей и большими окнами. Сад и правда был огромным, немного запущенным, но полным потенциала. Чимин смотрел на снимки, и его сердце забилось чаще. Он представлял, как их дети бегают по этой лужайке, как он выращивает зелень для своих кулинарных экспериментов, как Чонгук мастерит что-то в своей мастерской, а Юнги работает в кабинете с видом на сад. — Мне… мне нужно его увидеть, — тихо сказал омега. — Не на картинке, вживую. Юнги нахмурился, просчитывая риски: холод, скользкие дорожки, неизвестность, стресс. — Чимин, еще очень холодно, дороги не расчищены как следует. Это может быть опасно для тебя. — Я буду осторожен! Обещаю! — Чимин посмотрел на него умоляющими глазами. — Пожалуйста, Юнги. Это же наш будущий дом. Я должен его почувствовать. Должен понять, смогу ли я там… смогу ли я там представить нашу жизнь. Чонгук смотрел то на Юнги, то на Чимина, его собственное лицо отражало внутреннюю борьбу между желанием исполнить мечту омеги и инстинктом защитить его. Юнги вздохнул. Он видел не каприз, а глубокую потребность и не мог ей отказать. — Хорошо, — сдался он. — Но при двух условиях. Во-первых, только если завтра будет солнце и дороги будут более-менее расчищены. Во-вторых, — его взгляд стал строгим, — ты делаешь все, что мы скажем. Без обид и без споров. Чимин с готовностью кивнул, сияя. — Обещаю! На следующее утро погода, словно идя им навстречу, выдалась ясной и морозной. Солнце слепило глаза, отражаясь от белого снега, а дороги действительно были расчищены. Приготовления к выезду напоминали сборы полярной экспедиции. Чимин стоял посреди прихожей, покорно поднимая руки, пока Чонгук с невероятной серьезностью натягивал на него сначала теплое шерстяное нижнее белье, потом плотные колготки, затем толстые паджи поверх них. — Подними ногу, пхёнхо-ним, — бормотал он, натягивая на Чимина сначала одни шерстяные носки, а поверх – вторые, еще более толстые. Юнги в это время занимался верхней частью тела омеги. На Чимина надели термобелье, плотный свитер, а поверх – огромную, пуховую куртку пэджа, которая делала его похожим на надувной шарик. Шарфом ему обмотали шею так, что оставались видны только глаза, а на голову надели теплую вышитую шапочку чобави. — Я не смогу двигаться, — попытался возразить Чимин, но его глухое недовольство из-под слоев ткани было проигнорировано альфами. — Это для вашей же безопасности, — невозмутимо ответил Юнги, натягивая на его руки сначала тонкие перчатки, а поверх – толстые варежки с меховой оторочкой. В итоге Чимин мог лишь с комичным видом переваливаться с ноги на ногу, издавая нежное пыхтение. Чонгук и Юнги, одетые в свои обычные зимние турумаги, выглядели рядом с ним как спартанцы. Они вышли из дома, и Чимин сделал первый шаг, ощущая себя космонавтом, высадившимся на неизвестную планету. Его сразу же с двух сторон взяли под руки. Юнги – с одной стороны, Чонгук – с другой. Их хватка была не просто поддерживающей; она была уверенной, надежной, создавая живой барьер между ним и миром. Они шли к машине медленно, буквально обходя каждую льдинку, каждую неровность на тротуаре. Чимин чувствовал себя в абсолютной безопасти и одновременно немного смешно в своем обличье и под таким усиленным конвоем. — Я выгляжу, будто арестованный пингвин, — в очередной раз проворчал он, вызывая у Чонгука смешок. Дорога до нового дома заняла немного времени. Когда машина остановилась у кованых ворот, Чимин затаил дыхание. Вживую дом выглядел еще больше и солиднее, немного строгим, но в его строгости читалась надежность. Агент уже ждал их, его удивленный взгляд скользнул по закутанному в десять одежек Чимину и двум его бессменным стражам, но альфа быстро взял себя в руки и вовремя скрыл улыбку. Внутри пахло старым деревом, прохладой и тишиной, было пусто и немного пыльно, но свет из больших окон заливал просторные комнаты, и Чимин мог сразу оценить масштаб дома. — Вот гостиная… кухня… — агент что-то говорил, но Чимин его почти не слушал. Он смотрел. Он чувствовал, казалось всем своим нутром впитывал энергию дома. Он видел, как Юнги внимательным, оценивающим взглядом осматривает состояние полов, потолков, пробует на прочность перила на лестнице. Как Чонгук меряет шагами комнаты, прикидывая, где будет стоять кровать, где – детская кроватка, где – его верстак. Омега видел, как его пальцы касаются стены, проверяя ее на прочность, ищут слабые места. Агент пытался что-то рассказывать про коммуникации и стоимость, но Чимин со своими альфами были в своем мире. В мире их общего будущего. Чимин медленно прошелся по первому этажу, его альфы неотступно следовали за ним, готовые в любой момент подхватить. Он заглянул в потенциальную детскую – светлую, солнечную, с видом на сад, представил там колыбель, потом кроватку, игрушки, разбросанные по полу. Он вышел в сад. Снег хрустел под ногами, и омега в сопровождении альф, которые тут же схватили его под руки, шли по нему медленно, оставляя три параллельные цепочки следов. — Здесь… здесь можно поставить качели, — тихо сказал Чонгук, указывая на мощный старый клен. — А здесь разбить огород, — добавил Юнги. — Это южная сторона, здесь будет много солнца. Чимин смотрел на голые, спящие ветви деревьев, на белое, нетронутое поле сада, и видел его зеленым, цветущим, наполненным жизнью. Он видел себя сидящим на веранде с чашкой чая, наблюдающим, как их дети играют в прятки среди деревьев. Он обернулся к своим альфам и его лицо, выглядывающее из-под шапки и шарфа, было серьезным и счастливым одновременно. — Мне нравится, — сказал он просто. — Я чувствую, что это наш дом. Юнги и Чонгук переглянулись и в их глазах читалось то же самое. Это был не просто объект недвижимости. Это было место, где уже жила их мечта. Где были стены, которые они могли перестроить под себя и сад, который они могли наполнить своим счастьем. — Тогда мы его берем, — заключил Юнги, и его голос звучал как приговор, от которого у агента загорелись глаза. Обратная дорога была такой же осторожной, но теперь в машине царила не напряженная тишина, а теплое, возбужденное оживление. Они обсуждали, что нужно сделать в первую очередь, какую стену сносить, где ставить камин, какие деревья посадить в саду. Чимин сидел, закутанный в свои многочисленные одежды, и улыбался. Он чувствовал себя не просто беременным омегой, которого опекают. Он чувствовал себя главой семьи, которая вместе выбирает свое будущее. И его альфы, его сильные, могущественные альфы, слушали его, советовались с ним, делились с ним своими планами. Они вернулись в свой старый, уже тесный дом, но теперь он казался им лишь временным пристанищем. Предвкушение нового начала согревало их сильнее любого очага. И когда они снова сидели у камина, в руках у всех троих были блокноты и карандаши. Они рисовали планы. На жизнь. На семью. На дом, который наконец-то станет по-настоящему их общим. ***** Следующие несколько недель пролетели в вихре подготовки. Дом был куплен, бумаги оформлены, и в их старом, уютном гнездышке закипела несвойственная ему активность. Началась упаковка. Именно с этого момента для Чимина наступило время самого строгого «заточения». Если раньше его опекали, то теперь его практически посадили под стеклянный колпак. Юнги и Чонгук превратились в неукротимую силу природы, движимую единым порывом – оградить своего беременного омегу от малейшей нагрузки и стресса. Чимину было официально, в строжайшей форме, объявлено, что он не имеет права прикасаться ни к чему тяжелее столовой ложки. Ему отвели «безопасную зону» – его кресло у камина в гостиной, с которого он мог наблюдать за тем, как привычный ему мир упаковывается в картонные коробки и опечатывается скотчем. Первые дни омега чувствовал себя как музейный экспонат, беспомощный и лишний. Он сидел, закутавшись в плед, и смотрел, как Юнги сортирует книги в кабинете, а Чонгук, с невозмутимым видом, будто они ничего не весят, двигает одну за другой тяжеленные коробки с посудой, которые Чимин даже оторвать от пола не смог бы. В доме стоял непривычный шум: шуршание упаковочной бумаги, скрежет скотча, мерные шаги альф. Воздух был наполнен пылью и запахом картона. Чимин пытался читать, вязать, но не мог сосредоточиться, его взгляд постоянно блуждал, цепляясь за знакомые вещи, которые исчезали одна за другой в коричневых коробках, лишая дом привычного уюта и тепла. Он чувствовал себя бесполезным грузом, гормоны играли против него, и накатывающие волны беспомощности и тоски порой заставляли его глаза предательски наполняться слезами. Юнги, проходя мимо с очередной стопой книг, заметил подавленное состояние омеги. Он остановился, поставил книги на пол и подошел к креслу. — Что-то не так? — спросил он тихо, опускаясь на корточки, чтобы быть на уровне Чимина. — Тебе некомфортно? Хочешь, чтобы мы сделали перерыв? — Нет, нет, все нормально, — поспешно ответил Чимин, отводя взгляд. — Просто… я сижу тут как… как мебель. Ничем не могу помочь. Юнги внимательно посмотрел на него, кивнул, встал и ушел в кабинет. Чимин с грустью подумал, что его просто оставили в покое, но через минуту Юнги вернулся. В его руках был небольшой блокнот и ручка. — Ты ошибаешься, — сказал Юнги, протягивая ему блокнот. — Твоя помощь неоценима. Без тебя мы не справимся. Чимин с недоумением взял блокнот. — Но… что я могу делать? — Ты – наш главный стратег и летописец, — объявил Юнги с полной серьезностью. — Во-первых, ты будешь составлять опись. Я буду приносить тебе коробки, а ты – записывать, что в них лежит и в какой комнате нового дома это должно оказаться. От твоей точности зависит, сколько времени мы потом потратим на поиски твоей любимой кружки для утреннего чая или моих документов. Чимин удивленно уставился на блокнот. Это было… неожиданно. — А во-вторых, — продолжил Юнги, и в его глазах мелькнула теплая искорка, — ты будешь отвечать за самую важную часть переезда – за настроение. Ты будешь следить, чтобы мы не переутомились, вовремя напоминать о перерывах на чай и еду. И… — он сделал небольшую паузу, — придумывать, где в новом доме что будет стоять. Рисовать планы расстановки мебели. Это твоя зона ответственности. Мы – лишь рабочие руки. Ты – архитектор нашего нового быта. Это было гениально. Просто и гениально. Юнги не просто придумал Чимину занятие, он дал ему чувство контроля, чувство нужности. Он превратил его из пассивного наблюдателя в главного распорядителя. В тот же момент из кухни вышел Чонгук, неся огромную коробку с кухонной утварью. Он посмотрел на них и, словно считывая ситуацию, тут же подошел и осторожно поставил коробку на пол рядом с креслом Чимина. — Пхёнхо-ним, первая партия, — сказал он с деловой серьезностью. — Посуда с кухни, третья полка слева. Положу рядом с синей коробкой со столовыми приборами. Чимин с радостным азартом открыл блокнот, взял ручку и старательно вывел: «Коробка 1. Кухня. Посуда для готовки. Комната: кухня, полка 3.» С этого момента его «заточение» обрело новый смысл. Он сидел в своем кресле, как капитан на мостике корабля. К нему то и дело подходили то Юнги, то Чонгук с коробками, и он с важным видом заносил их в свой список. Он делал пометки: «Осторожно, хрупкое!», «Не переворачивать!», «Это в спальню, под кровать, пока не понадобится». Чимин напоминал альфам о перерывах, и они покорно шли на кухню пить приготовленный им же чай (это было единственное, что ему разрешали делать на кухне). Он размечал в блокноте планы комнат нового дома, рисуя карандашом, где будет стоять их общая кровать, где кресло для кормления, где пеленальный столик. Он чувствовал, как его подавленность и чувство ненужности растворяются, сменяясь теплым чувством вовлеченности и общей цели. Иногда он просто сидел и смотрел на них. На Юнги, который с невозмутимым видом упаковывал свои сложнейшие схемы и отчеты, аккуратно подписывая каждую папку. На Чонгука, который заворачивал в пузырчатую пленку каждую вазу, каждую рамку с фотографией, с нежностью, не уступавшей его силе. Они были красивы в своей целеустремленности. В своей слаженности. В той любви, которая выражалась не в словах, а в действиях – в том, чтобы оградить его от тяжестей, но при этом сделать частью общего дела. И когда последняя коробка была упакована, подписана и внесена в опись Чимина, альфы устроили для Чимина небольшой праздник. Сидя на полу в почти пустой гостиной, они ели пиццу из коробки (Юнги сделал исключение из правил питания) и смотрели на составленный омегой план нового дома. — Здесь будет наша кровать, — говорил Чимин, водя пальцем по рисунку. — Большая-пребольшая. Чтобы всем хватило места. — А здесь я поставлю верстак, — кивал Чонгук, его глаз горел. — И полки для инструментов. — А здесь, у окна, – мой кабинет, — добавлял Юнги. — Чтобы видеть сад и вас с детьми, играющими в нем. Они мечтали. Вместе. И Чимин больше не чувствовал себя лишним. Он чувствовал себя центром, сердцем их маленькой, но крепкой вселенной, которая готовилась к большому переезду в свое новое, общее гнездо. И его самая важная работа – придумывать и намечать пути их будущего счастья – была проделана на отлично. Сидя в кресле. С блокнотом в руках.