Devotion

The mixture hits you hard Don't get that sinking feeling, don't fall apart Some out of tune guitar Soundtrack to disaster

One for the road — Arctic Monkeys

***

До апартаментов Марка было ехать минут пять с места проведения бизнес-встречи, запланированной и назначенной в Нью-Йорке самим Эдуардо. Это было значащим событием фирмы отца и Саверин, будучи его преемником, решил лично вести дело с инвесторами, представителями дочерних компаний и прочими важными лицами. К слову, встреча прошла просто безупречно. Инновационные идеи и свежий взгляд молодого бизнесмена заинтриговали уже бывалых, заставив тех внимательно слушать. Эдуардо знал, что говорит, обсуждая изменения политики ведения дел, сегодняшние спрос и предложение. Он умело поддерживал беседу, приправляя речь грёзами о будущем экономики, полагаясь на рыночные тенденции. Говоря проще, Саверин был в сладком ожидании успеха, в желанном потоке.  Счастье длилось недолго. Сразу после конца мероприятия, после того, как все руки были пожаты, Эдуардо получил звонок от человека, общение с которым бы хотел стереть из памяти, как самый уничижительный период в своей жизни. В голове проносились отрывки из прошлого. Гарвард, Феникс, Марк. 

***

Воспоминание.

         — Если интересно, — предложил Эдуардо, наконец выбравшись из объятий «Карибской ночи», — у нас на этаже сегодня тоже вечеринка. Ничего шикарного, но уж точно повеселее этой. В ноздри ударил студеный ветер, опоясывающий все тело, заставляя дрожать, как осенний лепесток. Не очень расчетливо надетая рубашка не спасала Эдуардо от тугого холода. Глубоко засунув руки в карманы, тот зашагал по мощеной дорожке, проходя мимо усеянной деревьями лужайки. До соседних общежитий на берегу реки, где жили они с Марком, идти было минут десять.     — Черт, да тут градусов десять мороза, — выдыхая пар изо рта, произнес Саверин.     — Скорее плюс пять.     — Слушай, я из Майами. Для меня сейчас минус десять!     — Что ж, тогда побежали! Оглядываясь на Эдуардо, Марк перешел в легкую трусцу. Тот приятно улыбался, словно посмеиваясь над изнеженностью ныне друга. Саверин еле поспевал за ним, ощущая, как легкие покрываются льдом изнутри, оставляя его тяжело, прерывисто дышать. Когда мучения переменились ритмичными вдохами-выдохами, студенты миновали ряды старинных, исторически важных зданий, одним из которых оказалась Библиотека Уайднера — место, ставшее обителью трудов великих гениев и одновременно кладезем здешних слухов и извращенно сложившихся традиций. В особо трудные времена тут корпели над до боли «увлекательными» жанрами. Единственное, что объединяло все это — то, как студенты компенсировали потраченное на зубрежку время. Библиотека, будучи с головы до ног обставленной выдвижными стеллажами, образующими коридоры лабиринта, стала местом выражения страсти и любви, пристанищем бурных ночей и льющихся как из ведра ощущений.      — На последнем курсе, — выдохнул Эдуардо, пробегая вдоль тропинок Гарвард-Ярда, — обязательно потрахаюсь в здешнем книгохранилище. Раздался еле слышимый смешок.      — Начни с малого. Сначала, попробуй заманить какую-нибудь телку хотя бы к себе в комнату.  Весьма язвительный юмор Марка ужасно нравился Эдуардо.  Наконец добравшись до территории студенческих общежитий, Саверин собирался предложить другу зайти к нему в комнату, продолжить общение в более приятном окружении — в тепле и спокойствии. Ожидая ответной любезности, тот с особым энтузиазмом прокручивал в голове пригласительные слова, а затем и вовсе произнес их.      — Слушай, Марк, я живу в комнате один. Как насчет — ….  Не удосужившись дослушать, Марк перебил его, заставляя молча сжать челюсти и забыть обо всем, что тот хотел донести.      — Эдуардо. Э-ду-ар-до. Не кажется тебе слишком длинным?  Эдуардо опешил, не зная, как реагировать на столь нежданный вопрос. Очевидно, он был риторическим, значит в ответе вовсе не нуждался.     — Вардо. Так намного лучше.  Вардо.  Имя, ставшее для Эдуардо клеймом, которое он до сих пор пытается забыть, как страшный сон. Оно отражало образ, придуманный в чужой голове и столь яро навязанный, что отличить себя от другого было невероятно сложно. Только через желанного «Вардо» Саверин имел возможность коммуницировать с Марком, по-настоящему сближаться с ним. Вардо — фальшь, в которую сам Эдуардо слабо верил. Фальшь, сделанная из дешевого, не перерабатываемого пластика, от которого не избавишься.  Вардо — суровое напоминание о том, насколько низко может пасть человек, следуя чужим стандартам. 

***

    — Да, все было безупречно. Застряв в типичной этому городу пробке, Эдуардо занял себя телефонным разговором с отцом, тут же заинтересовавшийся событиями сегодняшней встречи. Забавно, но именно в такие моменты Саверин-старший одаривал сына этим родительским волнением, явным участием в жизни младшего. До тех пор, пока Эдуардо не вырос до достойных разговоров об экономике, отец мелькал в воспоминаниях, как недостижимый идеал. Неприкосновенный, недвижимый идеал.      — Они согласились на доработки. Обещали, что обеспечат всех необходимым в скором будущем. —  уверял Эдуардо, с ощущаемым напряжением в голосе. — Я отправлю Вам бумаги, посмотрите.  Свет уличных вывесок резал глаза, заставляя морщиться от нарастающей головной боли.  Бьющие по ушам звуки машин раздражали, как никогда до. Пелена усталости, окутав с ног до головы, напоминала Северину о недостающем десятичасовом сне. Столько всего прямым текстом препятствовало ему сдвинуться с места к пункту назначения. Но Эдуардо был упрям. Как и всегда был.      — Передавайте маме спокойной ночи. Я перезвоню вам, как только освобожусь.  Наконец, положив трубку, Саверин вышел из машины, попутно разглядывая здания вокруг. Те напрямую отражали всю суть городской жизни. Жилые высотки, квартиры с панорамными окнами, свет, исходивший ото всюду. Местечко, уж точно мелькавшее в каком-нибудь фильме об Американской мечте.  Быстро сориентировавшись, молодой бизнесмен направился к нужному зданию. Тот еще не успел переодеться, щеголяя в дорогом костюме и туфлях, специально купленных для сегодняшнего мероприятия. Сказать честно, Эдуардо выглядел на миллион американских долларов. Без того острый силуэт подчеркивался фигуристым пиджаком, идеально уложенные дорогим воском волосы, как скатерть выглаженная рубашка и до боли дорогой парфюм, ярко отдающий нотками корневых ароматов. Он знал, как выразить себя и свои намерения, не прибегая к словам и делал это искусно.  «Здание The Orion». Марк не блистал многословностью — при общении с ним приходилось улавливать детали самому.

***

Дойдя до двери, Саверин, зная привычку владельца не запирать ее, рефлекторно потянул за ручку. Та, легко поддавшись, открылась, распахнув взору донельзя дорогие апартаменты. Все как из каталогов люксовой недвижимости 2000-х годов: высокие потолки, интерьер из темных тонов, преимущественно деревянная мебель. Эдуардо не скупился бы так на описании, будь пентхаус более освещенным. Подсветка под стать современным дизайнерским стандартам одаривала помещение теплым, но весьма тусклым светом, из-за чего глаза непроизвольно щурились, пытаясь что-либо разглядеть. Чуть пройдя дальше, Эдуардо узрел знакомую до отвращения картину: худо сложенный силуэт, хаотично развалившийся на диване, сильно сливался с окружением, отличаясь той же вымученностью и неуместной пошлостью. Расставленные на журнальном столе бутылки Miller Lite свидетельствовали о причине пребывания Марка в таком состоянии. Он был пьян, поэтому и позвонил. Поэтому и нес всякую чушь, всеми способами выставляя себя нуждающимся в жалости, во внимании. Ему нужен кто-то, кому можно поплакаться в плечо о тяжелой, несправедливой жизни. Хотя вряд ли его жизнь столь несправедлива, раз судьба распорядилась им как еще одним именем в списке людей Forbes. — Вардо? — хрипло донесся до ушей чужой голос. И… Ни слова. Ни звука. Молчание. Во рту пересохло. Не помешало бы воды. Или тех банок пива на столе. Или любого другого бухла. Главное пережить этот момент нетрезво, проснуться под утро и не помнить ровным счетом ничего. Нет смысла писать еще одну страницу книги, конец которой до тошноты понятен. «Зачем ты продолжаешь, Марк? Тебя не устроил конец?» — Мне не понравилось то, как мы с тобой закончили, — зная, что его слышат, Марк открыто и без лишних вступлений перешел к делу. — И я не считаю это достойным концом. «Достойный конец». Да ты издеваешься.

***

Воспоминание.

— Я был твоим единственным другом. Эдуардо, узнав условия договора, тут же подал иск против Марка и его компании. Судебные процессы шли на удивление быстро, без лишней драмы. Сухо. Сухо так, что кожа трескается от недостатка влаги. Что-то в этом обыденно, последовательно, стабильно. В чем стабильность? В отсутствии каких-либо ощущений друг к другу. Отчаяние. Нет, безразличие. Того прошлого не было — были цифры, несоответствующие изначальным; были договоры, непринятые обеими сторонами; были люди, к которым больше не хочется возвращаться. Очередное судебное заседание окончено, а после него последует еще пара таких же. На каждом из них Эдуардо не упускал момента разглядеть в ответчике черты продажной твари, наконец убедить себя в отсутствии смысла в ими когда-то построенных отношениях, в «дружбе», но с крахом трескался, ведь перед ним то же выражение лица, которое было всегда. Возможно, Марк был лицемером все это время, либо не был им вовсе — одна только мысль о подлинности одного из этих вариантов приводила к бесконечному анализу уже прошедших дней. Однажды Саверин, покидая зал заседания, поймет, что все было выдумано им самим. И тогда он задаст себе вопрос: «Имело ли это смысл?» — Эдуардо. Остановившись перед желанным выходом давящей комнаты, Саверин замер в молчаливом ожидании последующих слов, не решаясь взглянуть окликнувшему в лицо. Он впервые слышит из знакомых уст свое имя, а не чужое прозвище — что, конечно, довольно удивило. — Забыли карту, — ответчик протягивает руку с недавно лежавшей на столе визитной карточкой, на которой незаурядно черным по белому выгравировано имя ее владельца. — Вряд ли она мне пригодится. Сжатые до треска челюсти виднеются сквозь бледную кожу, свидетельствуя о сильном внутреннем напряжении. Марк не смеется и не пытается пошутить. Он полностью серьезен. Этим и противен. Покидая здание, Эдуардо не смеет оглянуться назад. В сжатых кулаках мнется безупречная визитная карточка — хотя скорее то, что от нее осталось. Гудящие машины, кричащие в трубку прохожие, уличная грязь и вездесущий мусор — все вдруг тяжелым грузом падает на плечи, заставляя морщиться от тянущей боли. Звенящий скрежет зубов с каждым шагом по земле становится громче собственного голоса, крутящего одну и ту же фразу, как заевшая пластинка: «Ничего больше не имеет смысла».