Devotion

And he could catapult you back to your daddy Or into any hissing misery And he will tell you How the day after a triumph Is as hollow As the day after a tragedy He'll extinguish any chance of escape When he slaps you on your arse or kisses your nape And he's leaving without saying bye

Catapult — Arctic Monkeys

***

Состояние Марка и его империи Facebook цвели на глазах. Даже скандальные личности вроде Шона Паркера лишь придавали компании известность, «дурную», но очень выгодную славу. Имя Цукерберга не раз мелькало в заголовках желтой прессы, где с особой страстью описывался очередной случай проявления его «невиданного высокомерия» и «бунтарского эгоизма». Отчасти это правда — Марк был довольно специфичным, ведь не считал своей обязанностью угождать обществу и делать вид, что ему вообще есть дело до защитников природы, вегетарианцев и прочего бреда. Цукерберг — своеобразный антигерой, не стремящийся соответствовать ожиданиям, скорее, всеми способами пытающийся им противоречить. В мире бизнеса вдруг появляется амбициозный юноша, еще не испытавший на себе острые грани реальности, но тянущийся покорять ее. Его характерная дерзость, уверенность, хаотичность поражали скудные на ум головы, а люди, которым посчастливилось уметь мыслить шире обычного, видели в этом выгоду. Только глупцы не инвестировали в Facebook в его самые золотые времена. С тех пор компания обзавелась верными инвесторами, богатевшими с каждым днем все больше только на одних акциях. Деньги и успех — сказка, маячившая перед глазами несбыточной мечтой, но обретшая осязаемый, действительный вид после. Но сказкам всегда приходит конец.     — Я за рулем, — показательно подняв руку с ключами, отрезал Саверин. Как бы категорично ни звучал отказ, Эдуардо мельком поглядывал на содержимое бокала, по запаху напоминавшее карамель.     — Не ломайся, — развалившись в ближайшем кресле и расположив ноги на одном подлокотнике, а голову — на другом, Марк походил на главного героя подростковой драмы, переживавшего тяжелейший разрыв. Он умещался в этом не особо широком кресле и выглядел так, словно весь мир сосредоточен на нем и копне густых кудрей, явно требующих ухода. — Тебе нужно расслабиться. Разговор будет долгим.      — Я не собираюсь тут задерживаться. Не уверен, что ты вообще способен на диалог в таком-то состоянии. Сколько ты выпил?     — Достаточно. Около трех-четырех банок «Miller Lite», не считая последний фужер. Сказать, что Цукерберг готов вести переговоры, — значит похоронить идею перемирия. Тот еще держится, но еле заметная спутанность движений выдает пьяницу подчистую. Поставив бокал на мраморную столешницу, Эдуардо оперся о нее локтями, заняв наиболее эффективную позицию, позволяющую созерцать все масштабы Цукерберговского пентхауса вместе с ним самим же. Медленно ослабляя хватку галстука, Саверин не прекращал сверлить Марка томным, липким, как смола, взглядом. Они оба на допросе. Напряженном допросе у друг друга.     — Мне нужен финансовый директор, и ты, как ни странно, единственный, кто дольше всех пробыл на этой должности. Видишь ли, ты оказался наиболее подходящим.     — Я был подходящим с самого начала. Я — сооснователь, Марк, не один из твоих сотрудников, — голос Эдуардо с каждым сказанным словом становился тише, и на контрасте с оживленной, немного несвязной речью Цукерберга казался заключенным в прозрачной герметичной коробке, в которой тот привык находиться. — До тебя так и не дошло.     — О чем ты? Вдруг Саверин, сорвавшись со своего места, поспешно направился в сторону выхода, одной рукой захватывая ранее снятый пиджак. Марк, не ожидая, что долгожданный им разговор прервется, так и не начавшись, выглядел скорее возмущенным поведением Эдуардо, чем напуганным, что шанс сделать собственную жизнь хоть чуточку лучше вот-вот удерет от него, с грохотом закрыв за собой дверь.     — Куда ты? — встав с софы, Цукерберг бросился за ним, спотыкаясь о собственные ноги. — Перестань бежать, Вардо, этим ты ничего не решишь. Я лишь пытаюсь исправить ситуацию. Но Саверин не слышал его.     — Разве не ты рвался доказать отцу, что чего-то стоишь? Эдуардо остановился в пару метрах от входной двери, крепко сжимая в руках ткань пиджака. Ненароком сказанные слова повисли в воздухе густым напряжением, давящим на плечи, вжимающим в пол. Марк не видел его лица, но точно знал, что надавил на старые раны.     — В этот раз я сменю номер.

***

Порой переживать горечь потери, боль удара коленей о твердую землю, слышать слова, от которых кости с хрустом ломаются, сжимать пальцы, впиваясь ногтями в кожу, а затем кусать ее, оставляя багровые следы зубами — лучше, чем смутно вспоминать слившиеся в памяти дни, не ощущая при этом характерного вкуса жизни.    Было бы глупо предполагать, что Эдуардо Саверин, сын Роберто Саверина — человека, чье имя употребляется лишь в контексте «акульного бизнеса», не живет свою лучшую жизнь, купаясь в отцовской прибыли. Юридико-инвестиционный конгломерат Саверина старшего означал для их семьи все: источник дохода, главный инструмент власти и, конечно же, социальное положение. Эдуардо знал компанию столько же, сколько помнил себя. Он рос с ней, спал с ней, ел с ней. У Эдуардо не было ни сестер, ни братьев, но ему с раннего детства дали понять, что он являлся не первым — и не самым любимым — ребенком в семье. Да, очень глупо. Трудно что-либо говорить о последних двух прожитых годах, ведь ни четких воспоминаний, ни должных чувств они не вызывают. При одной лишь мысли об этом времени перед глазами мелькают мутные, вязкие моменты, которые, собираясь во что-то одно, представляются одним без конца повторяющимся днем. Дикий вопль будильника, вызванная им же головная боль, притупившийся вкус горького кофе, душащий галстук с особенно мерзким принтом в полоску, больше уже не вызывавший тошноту запах бензина по дороге на работу, ныне вызывающие рвотные позывы лица, невероятно медленно движущиеся стрелки часов, бумаги, бессмысленные встречи, отчеты, проверка отчетов, криво составленные статистические данные, переделка чужой работы. И, наконец, возвращение домой и сон длиной в мгновенье. Скука. Беспросветная, невыносимая скука. Прелести взрослой жизни, не более. Но Эдуардо было чем себя утешить. «Это часть твоего карьерного пути. Просто работай, все рано или поздно уляжется» — мантра, смысл которой с каждым повторением терялся, а затем вовсе сошел на нет. В Саверине с раннего детства взращивали идею, что только ощущая груз непосильной ответственности и намеренно проходя сквозь трудности, можно по-настоящему чего-то добиться. Нужно почти возжелать страдания, ведь те, соответствуя собственной «идеологии», должны окупиться, и сполна. Может быть, скоро уже окупятся. Эдуардо было доверено работать с более важными для компании делами: консультации с клиентами напрямую, анализ и создание специализированных экономических стратегий, ведение переговоров с потенциальными инвесторами и многое другое, о чем ранее Саверину оставалось лишь мечтать. Это новая ступень, а значит и более широкая область ответственности. Ошибаться нельзя. Ничто не должно помешать будущему наследнику удостоиться этой чести.     — Блять, — громко хлопнув дверью автомобиля, с особым раздражением выдохнул Эдуардо. — Только время зря потратил. Мысль о возвращении домой — значит и к работе — заставляла глаза от сухости слезиться, а мышцы отдаваться тупой болью. Тяжелая ткань рубашки липла к коже, задерживая нежеланный жар. Жар, оставлявший мерзкое, почти склизкое послевкусие. Не хватало свежего воздуха, не хватало ощущения редкого ветра, растиравшего щеки, холода, пробиравшегося глубоко в легкие, заставляя часто и прерывисто дышать. Это безвыходно. И отчаянно. Безвыходно и отчаянно — не уметь, а то и не знать, как потакать своим желаниям. Низменным потребностям, лежащим у истоков человеческой природы. Вибрация в левом кармане брюк. Звон телефона. «Отец».     — Поздновато как-то, — стараясь звучать наиболее собранно, ответил на звонок Эдуардо. — Еще не спите? К горлу поступал комок невысказанного раздражения — от внезапного, «ни с того, ни с сего» звонка, от хрупкости состояния, в котором тот пребывает, от эмоций, давших о себе знать после тщательной мыслительной сортировки длиной в вечность.     — Да, я слышал, — на выдохе произнес Саверин, уже зная, о чем пойдет речь. — Но я не вдавался в подробности. Мне это неинтересно. Но кем бы они ни были и что бы с ними ни случилось, нам не стоит вмешиваться, пап. Наше дело — проконсультировать их специалистов, предложить стратегию, а не обеспечить их линией защиты и уж точно не… Вдруг он остановился, не решаясь продолжать. Эдуардо знал, что переступает черту, говоря отцу, что было бы лучше для его компании. Эдуардо чувствовал, как с каждым сказанным им словом дышать становится труднее, будто на грудь давит что-то ужасно тяжелое. Эдуардо ощущал, как его голос необратимо становится громче и как рука, нервно тершая переносицу, начинает трястись от подступающего осознания. Озарения. До этого вполне можно было догадаться.     — Вряд ли я буду полезен. Это вне моей компетенции, — отстукивая ритм пальцами о колено, Саверин пытался унять напряжение, что волнами распространялось по всему телу. Он знал, что подводит отца, отказываясь от предложения участвовать в важном деле. Но еще знал, что, согласившись, погубит себя и все годы «ремиссии». — Вы и без меня в курсе, что в финансовом отделе есть более подходящие на эту роль кандидатуры. Я еще не готов. «Я еще не готов вернуться в ад, откуда так отчаянно хотел выбраться». Глубокий вдох и последующий за ним выдох. Разочарование. Им веет даже за тысячи миль отсюда. Виски пульсировали сильнее, чем обычно, и боль с каждой секундой становилась невыносимее. Руки то терлись о ткань штанов, то нервно растирали кожу до красноты. Молчание, эта всепоглощающая тишина, отдавалась звоном в ушах. Эдуардо хотел бежать, кричать, биться в агонии эмоций, посвященных этому паршивому вечеру. Что угодно, только заполнить пустоту звуком. Но разве у него есть возможность выбирать, каким именно? Эдуардо сломался так же быстро, как и его попытка подать голос.     — Отправьте все, что мне нужно знать, на почту. Одобрение. Слова о том, как важна инициатива, что Эдуардо обязан стремиться к большему и прочее-прочее. Дальше уже неважно. Саверин совершил ошибку, необратимую ошибку, которая уничтожит его, не оставив ему и шанса на реабилитацию. Снова. И ему снова тошно. Эдуардо не заметил, как послышался гудок окончания звонка. Откинув телефон на заднее сиденье, он завел машину и одарил The Orion беглым взглядом. Он больше не вернется сюда. Или, по крайней мере, сделает все возможное, чтобы это предотвратить.