Заблудший

      Ночь сменилась утром без предупреждения.       Моргнул, и вот уже за стеклами светло, часы показывают без малого полдень, а усталость никуда не делась.       Илья нехотя откинул одеяло, сел. Тело слушалось плохо, ощущалось еще хуже, как чужое, опутанное наркотическими узами. Голова трещала, сухие губы саднило, нос отек, превратившись в болезненный ком посередине лица.       Не прикоснуться, не шмыгнуть ноздрями.       В груди поселилась тяжесть, не относившаяся к физической. От такой не принять таблетки, не приложить компресс, эта зараза только временем вылечится.       Тяжело поднявшись с кровати, Илья побрел в санузел. Неохотно влача чугунные ноги, он замер на пороге кухни, увидев за столом Рому.       Тот никуда не уходил и провел здесь всю ночь? Или вернулся с утра? Почему он здесь? Что сподвигло вообще заявиться вчера? Это же всё, всё случившееся из-за него. Это он передал Форесту дурацкие благодарности. И каким образом? Заявился в гости и? И что? Решил поболтать по-дружески с человеком, которого на дух не переносит?       Были бы силы на злость, она первая взвилась бы в ледяной черноте сознания. И легче простого обвинить во всем Рому, высказаться так, чтоб он забыл сюда дорогу, стер номер телефона и проклинал каждый раз вспоминая день их знакомства. Вот только его ли вина стояла у истоков?       Рома ничем не обязан ни ему, ни Форесту, и случайность не ложилась ответственностью на его плечи. А вот Илья... Он смолчал, утаил, принял решение за спиной, побоялся рассказать, понадеявшись на самотек. Не хотел встречаться лицом к лицу с последствиями своего выбора: трус и слабак.       И теперь, как полагается слабаку, искал виноватого, чтоб выместить яд, изъедающий внутренности.       Отличная благодарность за помощь. В очередной раз.       Апатия взяла на поводок все реакции, замедлила мысли, сгладила едва проклюнувшийся гнев. Подменила горечью вины: перед Форестом, Ромой, мамой, повторяющей, что он думает только о себе.       – Доброе, – нерешительно произнес Рома, отрываясь от смартфона. Поднял озабоченный взгляд, нахмурился. Илья не отреагировал.       Игнорируя вежливость наряду с тактом, молча прошлепал в ванную комнату, закрылся. Если бы не нужда, так и провалялся бы в кровати до начала рабочих дней.       Они мерещились единственным избавлением от бесплотной тоски, вонзившей беспощадные когти в нежную плоть легких. Истерзанные, сжавшиеся от боли, они раскрывались наполовину, дышали наполовину, сердце билось вполсилы, глаза распознавали окружающее пространство вдвое тусклее через узкие рамки.       Машинальные действия – спустить воду, умыться, вернуться в кухню.       Там закипал чайник, Рома суетился вокруг стола, насыпая ложечкой растворимый кофе в кружку. Илья тяжело плюхнулся на табурет, краем глаза заметил под тумбой несколько потемневших разводов, сжал зубы.       Взял с подоконника пачку сигарет, прикурил спичками, затянулся коротко, глубоко не получилось – болели легкие, выдохнул едкий дым. Если шевелиться по минимуму и не смотреть по сторонам, возможно удастся еще какое-то время сдерживать рой жалящих мыслей.       Рома поджал губы, приоткрыл окно на проветривание. Заварил кофе, добавил молока, придвинул кружку ближе к Илье. Тот отрешенно поблагодарил, невидящим взглядом буравя трещину в разукрашенном изморозью стекле. За ним белой перхотью трусил снежок, укладываясь поверх прижившегося слоя. На подоконнике снаружи топорщился сугробик со следами птичьих лап.       Кто-то однажды сказал, что созерцание помогает пережить боль, справиться с паникой. Было в этом что-то, на самом деле.       – Поешь? – поинтересовался Рома, обеспокоенно присаживаясь на край табурета. Его голос звучал как-то гулко, как в пустом помещении, с неприятным эхо.       Илья отрицательно покачал головой, снова коротко затянулся.       Зимний холодок любопытно сунулся между оконных рам, погладил оголенные запястья, освежил прохладой по щекам. Сигарета тлела, завитки пара над кружкой испуганно жались, уворачиваясь от сквозняка, утренний напиток остывал.       Как сам Илья, не только от зимнего холода.       – Дай, посмотрю, – сказал Рома, протянул руку к неестественно притихшему Илье, коснулся лица. Тот увернулся, мучительно закрывая веки, заторможенно отодвинул его ладонь, поморщился.       Он не хотел, чтоб его трогали – напоминали об осязании. Не хотел, чтоб с ним говорили – выдергивали из тупого ваккума. Это грозило мыслями, притаившимися за плотиной отчуждения.       – Заживет, – хрипло произнес он. Голос не узнать, низкий, безжизненный. Были бы силы, непременно спохватился бы, выправился, истребляя ненужную жалость. А получилось только слегка удивиться, всего на секунду.       Самоощущение не подавало признаков жизни, оставляя вместо привычного спектра эмоций кастрированный базовый функционал. Как режим суперэкономии энергии на смартфоне, когда даже экран становится черно-белым.       Потому и не волновали переживания Ромы и кого угодно, вознамерившегося выйти на связь. Его это больше не касалось.       – Хочешь поговорить? – не унимался Рома. Он выглядел искренне взволнованным, что растопило бы сердце в любой другой ситуации, только не теперь.       Илья обнял пальцами кружку с кофе, не делая попыток пригубить напиток, слегка помотал головой. Зачем? Зачем Роме говорить с ним? Почему не оставит в покое? Почему ему не все равно?       – Он вернется? – помолчав, негромко произнес Рома, высматривая глаза Ильи. Тщетно, тот взгляда не поднимал, точно все мышцы разом поддались какой-то неоправданной усталости. Мысли все же прорвались сквозь защитный барьер, просочились, заполнили собой спасительный вакуум, втиснулись в тесную черепную коробку.       – Нет, – еле слышно вымолвил Илья.       Сказав это, сделалось больнее, к горлу подкатил спазм, скрутил, мешая глотать. Воздух не приносил облегчения, раздирая измученные легкие шершавой наждачкой. Пока не проговорил вслух, казалось, что еще не закончилось и можно исправить, вернуть, есть чего ждать. Есть варианты, возможности, оправдания.       Есть время.       И разом схлынуло, обдавая ледяной неотвратимостью – нечего возвращать и ждать больше нечего. Все действительно закончилось и это необходимо признать, чтобы перемолоть, желательно, не задев собственные, жизненно важные органы.       – Я могу помочь? – Рома перешел на шепот, накрыл ладонью руку Ильи, сжал пальцы.       И снова он рядом, когда все рушится, когда почва под ногами превратилась в лаву – куда ни наступи, сгоришь, когда не видно выхода и ноет, ноет в груди. Почему он так чертовски вовремя рядом? Зачем помогает? Гораздо проще и привычнее видеть его усталое снисхождение, осторожное, дозированное внимание.       – Мне просто нужно время, – выговорил наконец Илья, вяло высвобождая руку.       Попытался изобразить улыбку, не вышло. Функция оказалась недоступна на данном устройстве.       Так и не сделав ни единого глотка кофе, он встал со стула, поплелся обратно в спальню. Ткнул в дисплей смартфона, пробуждая его, проверил сообщения – ничего важного.       Имя Фореста не высветилось ни в одном из уведомлений, сгрудившихся в строке состояния, и читать их Илья не стал. Незачем. Все остальное утратило значимость и тратить на это силы не хотелось.       Включив видео на Ютуб, поставил автовосопроизведение, упал на кровать, подтягивая ноги к животу. Нашарил за спиной одеяло, укутался, сжался, бесцельно глядя в монитор. Смысл ролика безбожно ускользал, теряясь весь и по частям, меняясь слайдами в оглушенном разуме.       Рома заглянул спустя время, сообщил, что приготовил поесть и приедет снова завтра. Илья не ответил или может поблагодарил, в доме действительно пахло чем-то вкусным, не запомнил, как хлопнула дверь, или только показалось.       Опять показалось.       Телефон подал сигнал о низком уровне заряда батареи. Комната медленно погружалась в синеватый бархат сумерек: темнели стены и блики на стеклах, свет монитора становился ярче.       Илья не понимал, сколько прошло времени. Он просто отключался, падая в спасительное забвение, и выныривал обратно, в пропахшую безнадегой реальность. Старался не двигаться, чтобы поскорее соскользнуть обратно в безмятежность дремы, в которой не было мыслей, воспоминаний и чертовой ноющей боли.       Зато были сны. Издевательски-реалистичные, яркие, четкие. И в них был Форест. Он каждый раз бросал что-то равнодушное, подчеркивал, что все трепетные чувства Илья себе придумал, на деле же их ничего не связывало – лишь физическое влечение. И уходил. В каждом таком сне он уходил, бесстрастно разворачивался спиной к раздавленному отчаянием Илье и отдалялся, медленно, неумолимо.       Сердце разрывалось всякий раз совсем по-настоящему. Разум отказывался делать разницу между реальностью и видением. Щедро окатывал волной безысходности, вынуждал надрывать глотку беззвучным криком, мешал сделать вдох. Пробуждал сознание, вталкивал в настоящее, равнодушно подтверждающее отсутствие Фореста.       В отличие от реальности, сны садистски прокручивали разматывающую ситуацию снова и снова, с изощрением маньяка надрывая податливую плоть.       Безопаснее вовсе не смыкать глаз с выступившими под воспаленными веками слезами и дождаться, когда все пройдет. Должно пройти. Ничто не длится вечно.       Снова удушливый спазм.       Илья взял с тумбочки полупустую пачку сигарет, закурил. Обхватил голову рукой, упираясь локтем в колени, укутанные одеялом, посмотрел в монитор. Постарался разобраться в сюжете видеоролика, отогнать мысли, гниющими язвами выступающие в мозгу. Все что угодно, лишь бы держаться на тоненькой нитке контроля, не сдаваться. Рука рефлекторно потянулась к телефону.       Новых уведомлений нет.       Разблокировал, открыл галерею, отринув яростный протест здравого смысла, ткнул в одну из фотографий с улыбающимся портретом Фореста на ней. В шерстяной ушанке, глаза смеются, губы провоцируют. Их так сладко целовать и невозможно насытиться.       Неустанных прикосновений никогда не казалось достаточно. Голос его ни с чьим другим не спутать, а в его пристуствии всегда становилось спокойно. И хотелось, чтоб он принадлежал ему одному, называл по имени, не отпускал. Не уходил.       Илья провел большим пальцем по ровной поверхности экрана, судорожно сглотнул, откинул телефон в изножье, сделал затяжку. И еще одну, и еще. Докурил, достал вторую сигарету, чиркнул зажигалкой.       Забудутся объятия, выветрится запах с подушки, исчезнут засосы. Диалог не пополнится новыми сообщениями, а галерея – фотографиями.Теперь, это в прошлом, и чем скорее он примет сей факт, тем быстрее придет в себя.       Он точно бы обжегся сильнее, продлись безумный роман подольше, подвяжи он все до единой ниточки на себя, крадя волю, пригвождая к распятию жертвенности.       Лучше уж так.       Да, больно, тяжело настолько, что не вздохнуть, паршиво. Зато без обещаний, без трудных разговоров, без признаний. Не о чем жалеть.       Поверить не получалось, не выходило убедить себя, что к лучшему исчезновение из его жизни своенравного любовника. Гордость безвольно примолкла, задушенная искалеченной надеждой – согласиться на любые условия, добровольно взойти на эшафот, лишь бы не упустить, не потерять, остаться рядом ценой собственного самоуважения.       Илья стряхивал пепел мимо пепельницы, упирался затылком в стену, слушал обрывки фраз из колонок, жмурился от скопившегося в воздухе дыма. Составлял в уме будущее сообщение Форесту, отметая один вариант за другим.       Жалкие, умоляющие, смазанные горечью фразы никуда не годились. А кроме них не приходило ничего другого.       Ночь тянулась, флегматично покачиваясь в своем непроглядном кресле, не торопилась сниматься с промозглого поста, выторговывая дополнительные часы у заспанного рассвета.       Илья встал с постели, бесцельно зашагал по комнате.       Вышел в кухню, окинул ее взглядом – прибрано, на столе записка. Не приблизился, не прочел, развернулся обратно в спальню, меряя ее шагами от двери к компьютерному столу и обратно.       Решение трепыхалось под горлом, дрожало в груди, отбивая ритм в озябших пальцах. Сейчас. Вот сейчас.       Рывком склонился к скомканному одеялу, нащупал смартфон, разблокировал. Долго смотрел в экран, подсвечивающий глубокие тени под глазами, расползшиеся от переносицы синяки, не решаясь открыть диалог.       Имя, придуманное им самим – каждая буква как олицетворение человека – запоминающийся образ, нестираемая ассоциация. Как выглядело его лицо, когда он читал сообщения Ильи? Когда писал их сам. Водил длинными пальцами по сенсорной клавиатуре, ухмылялся, выражался коротко, цепко.       «Я все равно буду ждать тебя.» Напечатал Илья, помедлил перед отправкой.       Ниже падать некуда, сам бежит к тому, кто вытер об него ноги, чтобы что? Попросить добавки? Отношений с Ромой оказалось недостаточно, чтоб воспитать в себе стержень, чтоб не ползать перед взгроможденным на пьедестал интересом.       Пресмыкающееся – вроде как тот, кто ползает брюхом по земле. Идеально подходящее ему слово. Именно так себя Илья и ощущал, не только из-за собственной бесхребетности, вышибленной потерей возлюбленного. А и потому, что пригвождало к полу, как здоровенным сапогом лягушку или ящерицу. И только от силы давления грубой подошвы зависело, сможет ли он дышать или подохнет с выпущенными кишками.       Просто увлечение. Да, сбившее с ног, утащившее на самое дно всепоглощающих желаний, поработившее душу, но все еще увлечение. Не любовь, точно не она. Разве любовь может причинить страдания? Вряд ли, а вот принятая за нее вслепую ошибка – очень даже. В любви нет места боли, как бы наивно это ни звучало – хотелось верить. Если больно – нужно лечиться, забинтовать рану, а не лить на нее уксус. И держаться подальше от острых предметов.       Илья и в этом не смог себя убедить, опускаясь на пол перед кроватью, прижимаясь лопатками к ее жесткому боку. Если не любовь, почему же тогда так хреново? Именно без него...       Невесомо коснулся значка отправки. Сообщение из текстового поля прыгнуло выше, застыло сероватым облачком в конце диалога. Каким бы ни был ответ, сообщение не вернуть, пускай висит – убогое, воняющее слабостью, жалкое. Пускай.       Илья запрокинул голову на матрас, закрыл глаза. Телефон пиликнул, напоминая о батарее, как и в предыдущие разы оставаясь проигнорированным.       Илья поверхностно дышал сжатыми тисками легкими, выдыхал ртом сквозь потрескавшиеся, сухие губы. Ловил на периферии сетчатки алые круги, прятался в кокон окружающих звуков, отгораживаясь от воспоминаний.       Как теперь не вздрагивать от каждого уведомления? Как реагировать, если ответ все же придет, но разрушит до основания вместо спасения? И почему вообще кажется, что это спасение есть в наличии?       Бесконечная, долгая ночь не спешила убираться с насиженного места.                                                            

***

      – Ты ничего не ел, – сурово констатировал Рома, заглядывая в кастрюлю с нетронутым пюре.       – Нет аппетита, – вяло откликнулся Илья, выкуривая очередную сигарету, сидя на полу. Он не потрудился запереть ни дверь, ни калитку минувшей ночью и не сильно об этом переживал.       Переживания в целом сфокусировались на одном единственном событии и перестали реагировать на остальные триггеры, умаляя их значимость с поразительной легкостью. Кучка мелких страхов обиженно притеснились под гнётом одной большой, уродливой тоски.       – Ты мне это брось, – предостерегающе сказал Рома, заглядывая в комнату. – Накурил, пиздец. Погубишь себя.       Он ринулся к окну, распахнул его настежь, помахал в воздухе ладонями, разгоняя табачный туман. Мороз зимнего, тихого дня ворвался в душную обитель, резво разлетелся по стенам, промчался по полу.       – Зря волнуешься так, – незаинтересованно отмахнулся Илья, затушил окурок о горку его предшественников, норовивших вывалиться из переполненной пепельницы. – Я буду в норме.       Как он мог погубить себя табаком, если уже погиб, раздавленный беспощадным сапогом? Неужели это до сих пор не очевидно?       – Будешь, – согласился Рома, склонился к нему, осторожно забирая пепельницу, боясь рассыпать содержимое. – Обязательно будешь. А я помогу.       – Ром, не надо, – слабо запротестовал Илья, но тот его не слушал. Метнулся на кухню, опорожнил пепельницу, протер ее салфеткой, поставил на столе, вернулся обратно. Подошел вплотную, протянул руку:       – Давай-ка, поднимай задницу и тащи ее в душ. Илья поднял голову, запавшие глаза на мгновение озарились недоумением. В душ, есть и пить – привилегия живых. К чему ему-то лишние телодвижения?       – Давай-давай, – поторопил Рома, щелкая пальцами. – Вставай. Не вынуждай тебя тащить.       – Тащить, – криво усмехнулся Илья уголком рта. – Не дотащишь.       – Ой, нашелся неподъемный вес, – пренебрежительно фыркнул Рома. – Ты либо меня недооцениваешь, либо себя переоцениваешь.       – Скорее, второе, – бесцветно ответил Илья, но предложенную руку принял. Подтянулся, вставая на закоченевшие ноги, неспешно побрел в ванную.       – Душ, зубы чистить, понял меня? – наставительно произнес за его спиной Рома, следуя по пятам. – Вздумаешь наебать, буду следить.       Илья жестом отдал честь, точнее, воспроизвел слабое подобие, скрываясь за дверью санузла.       Вода, горячая и успокаивающая в обычное время, казалась утомительно ненужной. Даже просто стоять под упругими струями оказалось невыносимо трудно.       Илья провозился необычайно долго за обыденными гигиеническими процедурами, наконец переоделся в свежую одежду и выполз на кухню. Вопреки ожиданиям, лучше практически не стало. Разве что, чисто для галочки.       – Садись, я сделал кофе и тебе надо что-то поесть, – распорядился Рома, подталкивая ногой один из табуретов из-под стола. Илья потянулся к оставленной на подоконнике пачке сигарет, Рома перехватил его ладонь, кивнул на полную кружку.       – Подождет. Ты на неделю вперед накурился.       – Ладно, па… – Илья запнулся, помрачнел, опустился на жесткий табурет. Как ни защищайся, непрошенные воспоминания подстерегали повсюду, подковыривая услужливую память в самых простых, повседневных вещах, словах, звуках, запахах. Играть себя самого оказалось задачей со звёздочкой.       – Не ёрничай, – поморщился Рома, не заметив перемен в и без того расшатанном настроении друга. – Налетай, свежайший.       Он пододвинул к центру стола разрезанный на порции пирог, распространяющий аромат теплой выпечки с ягодной сладостью.       – Я не голоден, – воспротивился Илья, скучающе глядя на румяную корочку. Желудок не спорил, возможно, он тоже устал работать и подавать признаки жизни.       – Ну естественно, – хмыкнул Рома скептично, вынимая из контейнера один кусочек. – А я Джонни Депп.       – Да ну? – делано удивился Илья, нехотя берясь за ложку, без малейшего интереса принимаясь ковырять печеное тесто с коричневатой начинкой. – Всегда мечтал познакомиться.       – Только познакомиться? – уточнил Рома, хитро улыбаясь. Зачерпнул свою порцию ложкой, отправил десерт в рот. Илья неопределенно качнул головой, принюхался к начинке, повертел ложечкой перед лицом, попробовал.       Сладко.       Аппетит не пробудился, желудок не откликнулся, сворачиваясь в безразличный ошметок под ребрами. Запил кофе, вздохнул, укладывая ложечку обратно на тарелку с едва тронутым куском пирога.       – Клубничный, пошлятина какая, – попытался пошутить он, уводя внимание Ромы от собственного нежелания есть. Если достаточно хорошо вжиться в роль, то жалеть его Роме расхочется, как и присматривать. Осталось только вспомнить, каким он был раньше, когда не вызывал подозрений.       – С тобой иначе никак, – пожал плечами Рома, усмехаясь как-то двусмысленно.       – С чего бы? Я вполне приличный юноша, – флегматично ответил Илья, потирая гладкую ручку кружки.       – Ты-то? – рассмеялся Рома, утрированно мотая головой, отломил еще пирога.       Илья переменился в лице, покосился на гостя, но выяснять что-либо не стал, откладывая на более подходящее время. Если оно вообще настанет. Вряд ли Рома настолько бестактен, чтобы припоминать сейчас что-то из прошлых огрехов, поэтому лучше вернуться к разговору позже или не возвращаться вовсе. Шутки не обязаны обладать непременным подтекстом. А в разбитом состоянии, вероятно, он просто не может воспринимать и распознавать никакой юмор.       Илья отодвинул кружку в сторону, взял пачку сигарет, вытащил одну под неодобрительный взгляд Ромы, сунул в рот, закурил.       Приоткрытое окно посылало свежие порции стылого ветра, разом взявшегося разбивать и уносить сероватые струйки дыма. Никотин, как старый знакомый со двора, с криминальными наклонностями, которому ничего не нужно, который знает все и не осуждает. Который подталкивает к авантюрам, но не кидает. С ним безопасно. Невкусно и совершенно точно вредно – зато предсказуемо. И ничего хорошего не ждешь.       – Ты где прошлой ночью спал? – бесцветным тоном поинтересовался Илья, не сводя пустого взора с облезлой ручки на оконной раме. Ему не было интересно, но роль требовала погружения, хотя бы скудного.       – Лег в ногах, – спокойно ответил Рома. Поймав заторможенный, вопросительный взгляд, пояснил. – Места у тебя на кровати предостаточно, вот ты и не заметил. Я лег поперек, старался не беспокоить.       «И тебе это удалось», подумал Илья, не заметивший чужое присутствие рядом в ту ночь. Он и сидя рядом за столом умудрялся зыбывать о Роме, стоило тому замолчать больше, чем на минуту.       – Забыл уже, какая у тебя просторная, удобная постель, – невпопад проговорил Рома, расслабленно откидываясь к стене. Илья вновь посмотрел на него пустыми, измученными глазами. Догадался, к чему это было сказано, сделал глубокую затяжку, затушил окурок о дно чистой пепельницы.       – Ром, не обязательно меня сторожить, – проговорил он, подбирая слова для вежливого избавления от визитов, обусловленных, разумеется, благими намерениями. Поганый привкус собственной ничтожности осел на языке. – Руки на себя не наложу.       – Вот уж не знаю, – с сомнением протянул Рома, пытливо всматриваясь в осунувшееся лицо. – Раньше тоже похоже не было.       – Я никогда и не думал об этом, – нахмурился Илья, застигнутый врасплох необъяснимым недоверием. Апатия колыхнулась занавеской, тронутой порывом ветра. – С чего ты взял вообще?       – Видел выписку твою, – понизив голос, осторожно произнес Рома, опасливо пригибаясь, точно ожидал какого-то неординарного выпада. Точно видел перед собой реального пациента психбольницы.       – Да какого хрена? – Илья развернулся, тряхнул головой, упорядочивая вязкую мешанину мыслей. – Ты лучше меня знаешь, что там сплошное вранье. Я даже сам не видел, чего мне там насочиняли.       – Я только рад, если это все реально вранье, – примирительно сказал Рома, коснулся плеча, успокаивая. – Просто ты никогда толком не рассказывал.       – Чтоб тебя не грузить и самому лишний раз не ворошить это говно, – буркнул Илья, отодвигаясь на табурете, противно скрипнувшим ножками по полу.       Отлично, есть еще что-то живое. Раздражение выползло из-под тяжеленного булыжника безразличия.       – Короче, давай потом, ладно? Мне сейчас вот совсем не до того.       – Понял, молчу, – выставил ладони вперед Рома, соглашаясь и сворачивая неприятный разговор. – Но ты все равно поешь, договорились?       Илья промолчал, поджал губы, посмотрел в полные надежды серые глаза.       – Если пообещаешь, я уеду, – предложил Рома. – Знаю, моя компания не самый лучший вариант.       – Не надо, – перебил Илья. – Не говори так.       Он хотел остаться один, но не ценой грубости к проявившему заботу и участие человеку. Тем более, присутствие Ромы почти никогда Илью не тяготило и чувствовать себя виноватым за притянутое ни к месту мнение он не собирался. Этого не хватало для полной картины беспросветного пожирания себя.       – Но мы все же договоримся, – настаивал Рома, покидая свое место. – Я еще приеду, но не испытывай меня, понятно? Иначе буду ходить за тобой нянькой, пока не очухаешься.       Илья обреченно кивнул, пряча взгляд. Он стыдился себя, своей неоправданно преувеличенной реакции на случившееся. Умудрялся корить за несобранность. Развезло как малолетнюю ссыкуху, втюрившуюся в старшеклассника. Ну, ей-богу, что он, впервые расстается? Нет же, угораздило вляпаться по самые уши, чтоб размазаться в лужу, как только отношения закончились. Не жизнь же.       Рома подошел ближе, обнял за плечи, притянул к себе, прижался гладко выбритой щекой к макушке опустившего голову Ильи. И за это стыдно. Не оттолкнуть и не прижаться в ответ. Абсолютная дезориентация.       – Только скажи, и я останусь, – прошептал Рома, бережно поглаживая остро выступающие лопатки.       – Нет, – тихо отозвался Илья, отстраняясь и выворачиваясь из крепких рук. – Не сегодня. Хочу отдохнуть. От всего.       – Да, я понимаю, – кивнул Рома, отступая в сторону. Не проронив больше ни слова, прошел в прихожую. Обулся, накинул дубленку одним широким движением, взялся за ручку двери.       – Телефон заряди и закрывайся, – бросил он на прощание. Выскользнул в прозрачный мороз, сомкнувшийся за его спиной и растаявший в теплом помещении.       Илья, постояв какое-то время, грузно прошагал к входной двери, поднес руку к язычку замка, помедлил. Убрал, не завершив маневра. Оставил лазейку бессмысленной надежде, наивной неопределенности. А вдруг? Сколько раз он еще поймает себя на слепой наивности?       Развернулся, проковылял в спальню, рухнул на кровать, обнял подушку, сохранившую горьковато-травяной запах, зарылся в нее лицом.       Невнятный бубнеж очередного видео заполнял тошнотворную тишину, сгонял растекшиеся мысли в разбитые цепочки, мешая обрывки фраз с расплывчатыми образами.       Тело отказывалось повиноваться, словно враз исчерпало максимальный лимит сил. Безвольно вжималось в плотный матрас, не реагируя на прохладу разгулявшегося сквозняка. Он лишь напоминал коже ощущения, помимо топорного онемения, пробуждая редкие мурашки. Станет совсем холодно, придется встать и закрыть окна. А пока терпимо, шевелиться не обязательно, как и есть, пить, спать.       До пятнадцатого января вообще все не обязательно. А дальше Илья уж как-нибудь справится, соберется, закончит распадаться на гниющие осколки. Перестанет ждать, мучить себя, вздрагивать от звука уведомлений, вспоминать.                                                     

***

      Сутки, двое, а может целая неделя пролетели, как единый миг. Время теряло смысл, стиралось, растягивалось и сжималось, строптиво обрушиваясь темнотой или пронзительным солнцем.       Безрезультатно.       Дни сливались в безликое нечто, потерявшее изначальный смысл, нагружали бесполезными часами бездействия. Снег ложился хлопьями, без устали выстилая дороги и дворы. На нем ежедневно рождались и исчезали десятки следов, размазанные – животных, четкие с вмятинами от протекторов – людей.       Илья медленно сбривал недельную щетину с впалых щек, поворачивая голову перед заляпанным зеркалом. Рома что-то недовольно бурчал из кухни, отчитывая за полное безразличие к себе, режиму, здоровью. Гремел посудой, ругался, затихал – прислушивался, все ли в порядке.       Закончив с лицом, Илья умылся, вытер руки, бросил полотенце мимо крючка, вышел в кухню. Рома смерил его изучающим взглядом, нахмурился, сокрушенно покачал головой.       – Так не годится, – констатировал он, хлопая себя ладонями по коленям. – Собирайся.       Илья недоуменно вскинул брови, пощупал футболку на животе, взглянул на джинсы – вполне себе сносный вид, даже побрился, что не устроило Рому? Он справедливо считал, что справляется с ролью нормального человека. Коему положено ходить на двух ногах, принимать пищу, следить за гигиеной и обладать устной речью. Последнее, правда, казалось бессмысленным, но тем не менее.       – Куда? – спросил он, прикидывая подходящую отговорку, чтобы никуда не идти.       – Узнаешь. Собирайся, говорю.       – Ром, мне так не хочется, если честно… – поморщился Илья, озираясь по сторонам в поисках чего угодно, способного придать веса и значимости его словам. В идеале, чтобы просто их и оказалось достаточно. Он говорит и двигается, разве этого мало, чтоб перестать волноваться?       – Тебе вообще ничего не хочется, я смотрю, – оборвал Рома. – Поэтому поступим так, как хочется мне, понял?       – Мне на работу уже завтра, надо отдохнуть, – слабо возразил Илья, уже понимая, что проиграл. Роме и раньше без труда удавалось настоять на своем, теперь же сопротивление и вовсе оказалось ничтожным.       – Тебе на работу только вечером, – заметил Рома, подходя ближе. Он взял Илью за плечо, развернул к себе спиной и подтолкнул ко входу в спальню. – Успеешь и отдохнуть, и подготовиться. Хорош киснуть. Жить дальше надо.       Илья показательно тяжело вздохнул, но послушно поплелся в комнату надевать одежду теплее. Не отвяжется ведь, пока своего не получит. Лучше сразу сдаться и немного потерпеть. Рома недоверчиво расположился в проеме, придирчиво разглядывая, какие вещи выбрал Илья.       Примеривший снежную шубу двор встретил холодным, чистым, как родниковая вода, воздухом. Окатил горло, расправил легкие – впервые за пять дней почти полностью, полоснул по роговицам, выбивая бисеринки слез в уголках век. Голова слегка закружилась, а земля под ногами качнулась, мягко утопая под каждым новым шагом.       За калиткой поджидала «Тойота» Ромы, порождая оттенок удивления. Раньше он крайне редко приезжал в поселок на машине, берёг подвеску от ухабистых дорог, бампер от грязи, себя от созерцания унылой местности. Так он сам говорил, всякий раз расплачиваясь с очередным таксистом.       Илья уселся на пассажирское сиденье, пристегнулся после замечания юркнувшего на водительское Ромы, прислонился головой к ледяному окну и, чуть сползая вниз, спрятал руки под мышками. Зимний холод будто исходил изнутри, пропитав тело.       Снежное крошево рвано зазмеилось параллельно неспешно движущейся машине, мелькнули заборы, разваливающаяся охранная будка, черные линии железной дороги. «Тойота» размеренно урчала, набирая скорость: дорога вывела на городскую магистраль, ощутимо меняя плавность хода, переходя на более ровное полотно. Печка тихонько шипела, обдувая салон и под сиденьями теплым, успокаивающим. Дворники поскрипывали по лобовому, смахивая налипающие снежинки, навстречу проносились белые и желтые размазанные огни автомобилей, шум колес по мокрому асфальту становился громче.       Ехали долго, не меньше часа. В тишине, если бы Рома не включил музыку. Он не делал попыток разговорить, приберегая силы для основного сюрприза. Илья не ждал, равнодушно наблюдая за городскими обочинами и темными силуэтами прохожих. Его радовала возможность безнаказанно молчать, и он ею пользовался.       Шуршание шипованной резины утихло, "Тойота" припарковалась на большой, расчищенной площади с блеклой разметкой.       Илья поднял взгляд, рассматривая широченное здание в три этажа с яркими экранами и подсвеченными баннерами. Торгово-развлекательный центр.       – За покупками пойдем? – оживая, язвительно спросил Илья, косясь на отстегнувшего ремень Рому.       – Ага, подружками на шоппинг, – в тон ему отозвался Рома, разворачиваясь вполоборота. – Лучшее лекарство от хандры и после очередного мудака. Потом устроим девичник, заплетем друг другу косички.       – Ведро мороженого и «Секс в большом городе», – вяло подхватил Илья, едва заметно приподняв уголок губ. – Вот только косички на тебе не получатся.       – Тебе за нас обоих заплету, – усмехнулся Рома, жадно подмечая слегка пробившееся из-за трехтонного плинтуса настроение Ильи. – Вылезай, давай, погнали.       Илья рефлекторно потеребил отросшие завитки волос, выбившиеся из-под шапки, выбрался из машины. Подождал, пока Рома включит сигнализацию, поплелся за ним к крутящимся дверям центрального входа.       Неведение продлилось недолго, пока они не добрались до верхнего этажа и не устремились под размашистую вывеску кинотеатра.       – Фильм можно было и дома посмотреть, – устало произнес Илья, силясь вспомнить баланс своего счета.       – Ты там дома у себя и так плесенью покрылся, – раздраженно отмахнулся Рома, вскидывая голову к настенному экрану с электронным списком фильмов и временем начала сеансов.       Илья ощутил себя не в своей тарелке, невольно напрягаясь. Стены вокруг глазели злобно, неприветливо.       Рома всегда, абсолютно всегда был далек от столь простецких или, в какой-то степени, романтических поползновений. Они вместе ни разу не посещали кино, не гуляли в парках, не совершали совместные поездки. Кроме одной единственной к Байкалу, откуда сохранилось памятное фото.       Ни в качестве любовников, ни в качестве друзей – время вместе не проводили. Максимум кафе после зала, путь на общественном транспорте до дома и вечеринки общих знакомых – тоже весьма редкое явление. Встречи ради секса в расчет не шли, так как не могли похвастаться задушевными беседами или сближающим теплом.       – Знал бы, что у нас свидание, оделся бы получше, – пробубнил Илья, сконфуженно топчась за спиной Ромы, готовый провалиться сквозь землю. Все эти шуточки – способ защититься, высмеять пугающее, непонятное. Казалось все и каждый косятся на них, что-то подозревая, презрительно навешивая ярлыки, брезгливо сторонясь. Плюсом вырисовывалась только притихшая в шумном месте безысходность.       – Еще какое, – фыркнул Рома, не оглядываясь. – Выберем романтическую комедию, возьмем места для поцелуев и весь фильм будем держаться за руки.       Его бесстрастный тон звучал слишком убедительно для притворства, Илья похолодел.       – Давай лучше без романтики.       – Согласен, – легко откликнулся Рома, пожимая плечом. Обратился к кассиру, как только от стойки отошли две молодые девушки, попросил показать свободные места на ближайший сеанс.        Кино уже началось, когда они пробрались в зал, почти на ощупь двигаясь к своим местам. Темнота, густо сжавшаяся по краям, расступалась и вздрагивала в центре светом от смены кадров. Подсвеченные красными полосами ступеньки совершенно не помогали ориентироваться в пространстве.       Рома шел впереди, пригибаясь и рассматривая номера на креслах. Илья поспевал за ним, нагруженный ведром с попкорном. Он одернул Рому за край свитера, махнул рукой на ближайшее сиденье.       – Все равно тут нет никого, – проговорил он негромко, кивком указывая на еще трех человек, разбившихся по залу на разных рядах.       – Ладно, приземляемся, – согласился Рома, опуская откидное сиденье. Новогодние праздники проредили очереди в кинотеатры своим скорым завершением. Люди готовились к рабочим будням, отсыпаясь и нагоняя разболтанный режим.       Хруст чипсов раздавался с верхнего ряда, откуда-то сбоку шепот. С огромного экрана что-то испуганно говорила миловидная, усталая на вид блондинка. Заурядный ужастик набирал обороты, не затягивая бестолковое начало.       Илья утвердил ведро с карамельной кукурузой на своем бедре, откинулся на мягкую спинку, чувствуя случайные касания Ромы, нырявшего рукой к лакомству.       Непривычно, тепло, даже в какой-то степени уютно, спокойно. Тревога и постоянное напряжение, выкручивающее мышцы отступили, выжидательно замерли где-то в темноте пустых сидений. Мысли текли лениво, неохотно переступая рубежи сюжетных поворотов. Илья позволил себе отложить непроглядность одинаковых дней, сосредотачиваясь на фильме.       Быть может и впрямь к лучшему, что Рома не исчез из его жизни? Сам ухватился за остаточную нить, вернулся шумным и надоедливым комком энтузиазма, мешая истлеть на дне круговорота самоистязания. Насильно тормошил, подставлял плечо, заботился. По собственному желанию.       Никто не просил, не ждал, не лелеял надежду. Неужели именно так это и работает? И как правильно? Степенно вынашивать свое горе, баюкать уязвленную гордость или посмотреть на того, кто рядом, кто сам вызвался стать надежной опорой? Кто неплохо знаком с прирученными демонами, кого сам Илья узнавал несколько лет кряду, желая заветного сближения. Сбылось? Чего еще нужно? Зачем вспоминать мимолетную интрижку с тем, кто ушел без сожаления, упиваясь гнусными домыслами? К черту.       Фильм закончился, немногочисленные зрители потянулись к выходу. Зал озарился плавным светом ламп вдоль стен: экран же, напротив, поблек, смазывая бегущие титры.       На улице во всю хозяйничала ранняя ночь, распугивая прохожих по машинам и автобусам. Илья и Рома вернулись к припорошенной снегом «Тойоте», нырнули в прохладные недра салона, пропахшего хвойным ароматизатором.       – Сколько там билет стоил на это говно? – уточнил Илья, вытаскивая смартфон.       – Переведешь мне хоть копейку, придушу ремнем безопасности, – пригрозил Рома, снова замечая легкую тень улыбки на бледных губах. – Если хочешь, можем поехать ко мне. Выпьем вина, диван у меня свободен.       Илья покачал головой, помрачнел, отвернулся к обледенелому стеклу, становившемуся прозрачнее с каждой секундой от нагнетаемого тепла печки.       – Мне завтра на работу, – тускло выговорил он, наблюдая в отражение за Ромой, положившим руки на обруч руля.       – Хорошо, доброшу до твоей каморки, Буратино, – посмеялся Рома, ловко смещая рычаг передач. Не настаивал, не уговаривал, принимал к сведению с первого раза. Как Илья и хотел. Хотел же?       Радио, настроенное на популярную волну, меняло один легкий трек на другой, изредка цепляя внимание и рисуя в воображении фрагменты связок. Стоило придумать что-то новенькое для будущих занятий, вот только мозг отказывался составлять целостные сюжеты, обрываясь на ярких элементах и стопорясь в переходах. Значит поработает пока с тем, что помнил – все равно для учеников все в новинку, а уровень их подготовки пока неизвестен.       «Тойота» плавно притормозила у тускло-зеленого забора, прикрыла зоркие фары, оставляя светлячки габаритов.       Илья посидел немного, не торопясь покидать натопленный салон: он метался между искренней благодарностью и предложением зайти с ночевкой. Уж найдут, где разместиться, не подерутся.       Он чувствовал себя обязанным Роме, но боялся, что собственной бессонницей лишь вызовет ненужную тревогу, лишая отдыха ни в чем не повинного человека. Отличная расплата за доброту. Не друг – сокровище.       – Спасибо, – вымолвил Илья. Слова тяжелые, как чугунные гирьки, сорвались с губ и упали куда-то под ноги. – Что вытащил.       – Если что, косички все еще в силе, в любое время, – подмигнул Рома, протягивая руку, увесисто опуская ее на плечо Ильи. – Как и «Секс в большом городе».       – Запомнил, – опустил глаза Илья, чуть качая головой.       Он различал тонкие намеки, но не мог и не хотел реагировать, в отличие от тела, вяло откликнувшегося на прикосновение слабой дрожью. Оно вообще перестало контактировать с разумом, потеряв связь. Отзывалось на перемены температуры, напрочь игнорируя посылы мозга к движениям. Отказывалось расслабляться во сне, а во время бодрствования, наоборот, требовало спокойствия. Лишь бы не сказалось на работе.       – Пошел я, доброй, – пробормотал Илья.       – Я приеду еще, так что, до встречи, – напористо поправил Рома.       Илья кивнул, вывернулся из-под теплой ладони, открыл дверь машины, шагнул на хрустнувший под подошвой талый снег. Шины отъезжающей «Тойоты» захрустели по жалкому подобию дороги лишь когда за Ильей захлопнулась калитка и лязгнула задвижка. Он постоял, не торопясь в укоризненно взирающий чернотой окон дом, что-то обдумывая.       Закурил, неторопливо шагая к дальнему углу двора к низенькому дощатому ограждению между участками. Снег возле лаза был испещрен следами, но исключительно лап. Соседний же участок местами украшали и отпечатки ботинок.       Кто-то все еще снует на бесхозной земле и это не кажется безопасным. Но Илью интересовало не это.       Он сделал затяжку, отбросил окурок, вытащил из кармана завалявшийся проездной билетик. Слегка расправив скомканную бумажку, он аккуратно воткнул ее в засохшее сплетение жгутов хмеля, над верхушкой лаза, присыпал сверху снежком.       Если кто-то достаточно крупный, выше кошки или лисицы протиснется в брешь, клочок непременно свалится. Тем более, его совершенно не видно, если не знать изначально.       Закончив незамысловатую ловушку, Илья побрел в дом. Не оглядываясь, не прислушиваясь, не доверяя коварным проделкам истосковавшегося мозга, подначивающим рассмотреть высокую фигуру за углом заброшки, расслышать мягкие шаги, почуять знакомый запах.       Нет уж. Хорош. Только немного расшевелился, и обратно в яму с голодными змеями? Соберись уже!       Хриплый затвор замка прозвучал забыто, обиженно. Дом встретил приветливым теплом – Рома позаботился закрыть окна перед уходом – разбавленным запахом кофе, отголосками табачного дыма.       Четкое ощущение одиночества взметнулось в груди, обмотало липкими язвами позвоночник, угнездилось в затылке. Оторвало значительный кусок сознания, вторглось в подноготную мыслей. Оно было другим, не таким, как прежде.       Раньше оно всегда таилось бесплотным призраком за малейшими проблесками отношений, не решаясь выползти из озлобленной тени. Сейчас оно пропиталось отчаянием, раззявило кромешную пасть, нависло неизбежностью.       Укрытие, нужно сколотить новое укрытие. Илья часто задышал, судорожно хватая ртом воздух. Его отчаянно не хватало, он перестал достигать трепыхающихся легких, застревая где-то в горле. Голова закружилась, перед глазами потемнело, ладони противно взмокли, становясь ледяными.       Схватившись за стену, Илья медленно осел на пол, пытаясь успокоить дыхание, взбесившееся сердце. Убеждал себя, что не задыхается, обнимал холодными пальцами плечи, поглаживал и раскачивался, стараясь фокусироваться на привычных предметах.       Вот табурет с покусанной Каспером ножкой, вот неказистый стол, вот окно над ним, на подоконнике вроде как пачка сигарет, спички. Неплохо бы завести какой-нибудь кактус, авось выживет. Все привычное, знакомое, все на своих местах. Одиночество в том числе. Давно ли обмяк? Пристрастился к вниманию?       Вдохи постепенно наладились, пульс перестал грохотать в висках, мышцы стряхнули сковавший их спазм, страх неохотно улегся. Не отступил только холод, сотрясающий тело, несмотря на выступивший мерзкий пот. Он обтянул кожу от макушки до пят, просачиваясь в поры, стремясь застудить кровь.       Согрела вода в душевой, расслабила озябшие пальцы. Одеяло дополнило, быстро напитываясь живым теплом. Илья закутался с головой, высунув лишь нос и глаза из толстого кокона.       Ролик на Ютуб, ставший обязательным атрибутом каждой ночи, вещал о суевериях в алфавитном порядке, призывая ознакомиться со всеми выпусками серии.       Шевельнулся интерес, о чем расскажут на букву «Л»? Илья прикрыл уставшие глаза. Сон не шел, но необходимость восстановиться перед уроками подтачивала укором ответственности.       Расставляя дела по полочкам, сортируя обязанности чуть ли не по часам, его постепенно сморило. С обозначенными целями грядущие дни перестали ввергать в безликое уныние.                                                      

***

      – Плечи вниз, голову выше, не забываем тянуть носочек, – повторял Илья в перерыве между отработкой хореографии. Новую группу сформировали по принципу опыта, точнее, его отсутствия, как он и предполагал.       Группа с Аленкой, Аллочкой, Дашей, Розой и Алиной пополнилась ребятами из их школы.       Были среди них гимнастки, танцоры-самоучки и даже трое юношей записались, сгорая от неловкости и краснея до корней волос. Илья отметил их смелость – не передумали, не струсили в последний момент, явились на первое занятие.       Ушли, как ему показалось, довольные, одухотворенные на дальнейшее движение по выбранному пути.       Вторая группа сложилась из ребят помладше: самому взрослому участнику там едва исполнилось тринадцать.       Илья раньше тренировал и таких маленьких, но это было давно и почти стерлось из памяти, потому он сам время от времени терялся, забываясь, что перед ним новички.       Ребята второй, однако, показывали себя старательными учениками, с готовностью ловя каждое слово и замечание. Спохватывались на привычных движениях, выправляли осанку, вскидывали упрямые подбородки.       Они покорили Илью с первого занятия, возвращая его к истокам: к созиданию того, что довелось в его собственной подготовке до автоматизма. Пришлось разбирать каждый элемент на простые составляющие для внедрения в мышечную привычку. И это неслабо сосредотачивало умственно, не выматывая физически.       Ребята начинали с малого: сперва кривовато, грузно и неуклюже. Но как же они взрывались радостью, стоило хоть раз выполнить задание чисто, светились от восторга, впитывали щедрую похвалу молодого тренера. Илья не скупился на добрые слова, подливая масла в огонь заинтересованности подопечных. И они горели, жаждали узнать больше, менялись с каждой неделей, на глазах превращаясь из неказистых новичков в постройневших, уверенных в себе начинающих танцоров.       Родители приходили посмотреть, любопытно заглядывали в распахнутые двери зала, наблюдали как зачарованные, тихонько переговариваясь друг с другом, исподтишка снимали на телефоны.       Отвлекали.       Илья деликатно попросил их заглядывать лишь в последние пятнадцать – двадцать минут урока. Родители спорить не стали в большинстве своем, соглашаясь с возможным смущением ребят. Благодарили все чаще: тащили конфеты, кофе, кто-то однажды подарил шарф ручной работы. Мягкий, длиннющий светло-голубой шарф с черными кромками – красивый. Илья принял. Вещь хорошая, да и как подарок неординарная.       Уроки заканчивались, а домой не хотелось.       Совсем.       Илья оставался все чаще до закрытия ДК, возвращался в поселок почти ночью, медленно, по-стариковски шаркая по усталому асфальту, испещренному снежно-грязевой кашей.       В опустевшем зале он придумывал новые связки, доводил себя до бессилия повторами, бессчетной отработкой движений. Подолгу сидел на полу, прислушиваясь к мелкой дрожи в переутомленных мышцах, тщетно взывающих к пощаде, и наслаждался пустотой, звенящей пустотой в голове.       Мысли и воспоминания отступали, заметно облегчая существование, по крайней мере до новой ночи. А вот сны все еще сводили с ума, ярко и реалистично рисуя длинные темные волосы, тонкие губы изогнутые ухмылкой, смеющиеся ярко-зеленые глаза и непременно равнодушные, хлесткие фразы.       «Неслыханные чувства… Твой умелый рот… Думай, кому и что говоришь… И-ли-я. И-ли-я. Услада глаз моих… Я умею отпускать и забывать. И тебя забыл. Ты не какой-то особенный, чтобы помнить о тебе до конца.»       И Илья просыпался, давясь переизбытком эмоциональной боли, до того ощутимой, что на языке и в горле оседала горечь. Силился заглушить, отвлечься на что угодно, только бы спугнуть осязаемые видения, скрыться от вездесущей удавки тоски, сжимающей податливую шею с зажившими следами властных поцелуев.       Курил до рассвета, пил кофе, пока сердце не начинало испуганно трепетать в груди, будоража тело нездоровой энергией, забивал эфир короткими видео.       Юля обеспокоилась вслед за Ромой: писала чаще, звала на прогулки с Каспером, делилась новостями, аккуратно минуя острые края собственных отношений. Она о чем-то догадывалась, но тактично молчала, не расковыривая, не принуждая к искренности. Смотрела в притихшие глаза, сочувственно поджимала губы, но никак не могла помочь, не могла ускорить процесс заживления гниющей раны.       Фальшивой улыбкой ее было не провести, как и показной жизнерадостностью, с которой Илья обнимал и трепал дружелюбного бультерьера, заметно возмужавшего телом, нравом оставшегося суетливым щенком.       Юля видела угасающего духом и обликом друга и сокрушалась своей бесполезности в таком щепетильном деле. По мере возможности старалась вытянуть Илью из депрессивного болота. Иной раз, встречая непонимание со стороны своего партнера: уж очень рвалась помочь соседу. Но обреченно понимала – здесь справится лишь время.       Илья сидел на полу танц-зала подогнув ноги, безвольно опустив голову, отрешенно наблюдал за каплями пота, собирающимися на кончиках волос и падающих на паркет. Капля, еще одна и еще.       Колени дрожали, грудная клетка надсадно вздымалась, ловя спасительный воздух. Сил на новый повтор не наскреблось – тело пошло в отказ. Явление редкое, но безошибочно указывающее на тотальную загнанность. Молодой организм не справлялся, работая на износ, выискивая ресурсы для восстановления, коих было ничтожно мало.       И браться тоже неоткуда – отсутствующий аппетит не способствовал пополнению необходимых запасов энергии.       Сзади осторожно постучали в открытую дверь, для порядка, подавая сигнал о вторжении. Илья обернулся, увидел ступившего на порог Сашу, пытливо разглядывающего пустой зал.       – Не помешаю? – спросил он, делая еще пару шагов внутрь.       – Нет, я тут, я просто, – бессвязно выдавил Илья, беспомощно махнул рукой, продолжая сидеть. Саша, мягко ступая, подошел вплотную, присел рядом.       Облаченный в светло-серый спортивный костюм, нечто среднее между формой хирурга и кимоно, видимо, не переоделся после работы.       – Убиваешь время? – спокойно спросил он, склоняя голову. Поза расслабленная, рука поверх колена, спина чуть сгорблена.       – Точно, – отозвался Илья. Усталость затронула и привычный артистизм, отшвыривая маску благополучия в сторону. Пусть видит как есть, если что, позже спишет на усталость.       – У меня есть потрясающий чай, – как бы невзначай проронил Саша, отводя взгляд в сторону окна. – С чабрецом и мятой. И совершенно необыкновенный джем из топинамбура. Ты когда-нибудь пробовал топинамбур?       – Я даже не знаю, что это, – невольно улыбнулся Илья, косясь на гостя. Красивый все же, даже незаинтересованный человек не скажет обратного – кожа светлая, контрастирует с ухоженной шевелюрой, глаза серые, почти прозрачные, когда смотрит на свет. Если бы не седина, сошел бы лет на тридцать.       – Пойдем со мной, узнаешь, – предложил Саша, заговорщицки сощуриваясь. Различил замешательство, добавил: – Всего одна чашка чая. Двадцать минут. А то ты бледный, того и гляди, в обморок грохнешься. Меня потом совесть загрызет, что одного оставил, м? Так что я чисто своей корысти ради, не из жалости. Идет?       Он протянул руку, подождал неуверенный жест в ответ, потряс холодную ладонь, потянул за собой, вставая.       Зал для ЛФК оказался длинным, с рядом закрашенных окон вдоль одной из стен. С различными лесенками, кольцами, матами, мячами, ремнями, утяжелителями и старенькой кушеткой в самом конце.       Неприметная дверь там же вела в крошечную подсобку с крючками для сменной одежды, миниатюрным столиком с двумя раскладными стульями и узким высоким шкафчиком.       Именно оттуда Саша выудил с верхней полки деревянный короб с чередой застекленных окошек. В них виднелись сушеные листья, предположительно, чая, цветки, твердые звездочки бадьяна, похожие на застывших тарантулов и квадратики спресованных чаинок.       Саша привычно включил чайник, накидал в заварник по щепотке того и этого, разрезал остро пахнувший лимон, разлил ароматный напиток по низеньким кружкам.       Подогрел в тостере пару ломтиков белого хлеба, густо смазал поверх джемом. Илья поблагодарил, принял угощение, не спеша пробовать. Запах чая звучал и впрямь потрясающе, нагонял воспоминания, услужливо всплывшие перед внутренним взором.       Заварка неизвестного сбора в стакане, ехидное замечание, что не отрава, ненавязчивый вкус солодки, пряный осадок.       Предложенный Сашей напиток отличался разительно от вкуса лечебного отвара: чистый, пряный, насыщенный и неуловимо мягкий. Лимон дерзко вписывался в паутину отголосков сушеного бадьяна и прохлады мятных листьев, продолжительной кислинкой освежая послевкусие.       Саша отпил из своей кружки, прикрыл глаза, смакуя, тихонько промычал удовлетворенно, кивнул на тосты:       – Попробуй, это вкусно, – заверил он, первый беря с тарелки аппетитный перекус.       Илья нехотя взял хлеб, надкусил, прожевал. Саша не лукавил, на вкус очень неплохо для неизвестного ему овоща или фрукта. Но отсутствующий практически полностью аппетит не позволял наслаждаться едой или оценить ее по достоинству, деля всю пищу на «соленую, сладкую, острую». И совершенно не прельщало ее употреблять.       – Не понравилось? – поинтересовался Саша, заметив безучастность Ильи к угощению.       – Нет, вкусно, – оправдался он поспешно, рассматривая ломтик хлеба в своих пальцах. – Просто нет аппетита.       – И давно? – спросил Саша, делая еще глоток обжигающего чая.       Илья лишь передернул плечами, отводя глаза с залегшими под ними тенями. Что он мог ответить? Почти месяц? А если быть точным, то двадцать пять одинаковых, бессмысленных, слившихся в смазанное пятно дней? Ровно столько прошло времени с того момента, как Форест покинул дом Ильи, оставив после себя зловещую пустоту и ничем не заполняемую тишину.       Рома приходил так часто, как никогда: в его присутствии становилось легче. Но стоило за ним закрыться двери, как ощущение одиночества, лишения какой-то, жизненно важной части души, наваливалось с новой силой, выгрызая нутро.       Спастись от него в собственном теле не представлялось возможным и приходилось травить себя, и истязать физически, заглушая тупую боль, неустанно выкручивающую суставы, сжимающую легкие, все еще не вернувшие способность дышать в полную силу.       – Мне кажется, диета тебе не нужна, – заметил Саша, отставляя с легким стуком кружку чуть поодаль. – Зато вот не помешал бы здоровый сон и поводы для радости.       Как интересно звучит, поводы для радости, повторил про себя Илья, цепляясь за слова, будто на другом языке. Если сравнивать настоящее и ближайшее прошлое, оказывается, радости было довольно много и часто.       Жаль там нельзя было запечатлеться, впитать в себя, насытиться впрок, чтоб потом не умирать от голода, от нехватки счастья. Чтоб потом эта радость, скопленная за время пылающей взаимности, смогла возродить обратно в себя. Того же, что был. Умеющего есть, спать и жить. Вот как оно, оказывается, работает, не ценить то, что имеешь.       – Как ты считаешь, какие советы не нужны человеку? – вдруг спросил Саша, откидываясь спиной к прохладной стене.       – Плохие? – подумав, нерешительно предположил Илья.       – Предположим, – согласился Саша. – Тогда я расскажу тебе историю, если не против.       Илья против не был; горячий чай разгонял по жилам умиротворение. Мышцы вцепились мертвой хваткой в призрачную возможность передышки, немея под волнами усталости. Мозг тоже оживленно откликнулся на новую информацию, сосредотачиваясь.       Пусть так, через ничего не значащие рассказы, зато не блуждая в бескрайнем болоте тупиковых мыслей.       – Был у меня на попечении один мальчонка. Несчастный случай привел его к лечебной гимнастике. Катался на качелях, в обороте «солнышко» упал – компрессионный перелом позвоночника. Ну, отлежался в воротнике, походил на уколы, да назначили в завершении реабилитации с пару месяцев посещать кабинет ЛФК. Не будем сильно углубляться в подробности, – больше для самого себя произнес Саша, кашлянул в кулак, сел удобнее. – Водила его мать, всегда и неизменно. Тихая, замкнутая женщина: совсем молодая, не было и тридцати. А весна в тот год выдалась ветреная, дождливая. Смотрю, они всегда пешком, ну я и предложил подбросить до дома – очень уж погода в тот день капризничала. Помялись, но согласились. У нужного дома они благодарят, у матери чуть ли не слезы на глазах, мальчишка тоже сияет – наверняка, какое-то событие, чтоб можно было поделиться с приятелями. Смотрю, у их двора стоит машина. Не бог весть что, но все же. Потом я аккуратно узнал у парнишки, он и говорит все как есть, бесхитростный такой. Папкина машина, мол, да, на ходу, ездит он на ней на работу, а работа не постоянная. То есть, то нет. По знакомству что-то на строительную тему. Ездит сам, своих не возит, даже если не занят.       Илья слушал внимательно, живо представляя себе на месте незнакомой женщины Свету, лишний раз рот при муже не раскрывающую. Супруг ее ведь и встречать с вокзала приехал не из соображений заботы, а лишь собственность проконтролировать – жену с дочерьми.       Вот уж кому не повезло, так это Аллочке и Аленке, очевидно безрадостно живущим под угнетающим крылом чересчур бдительного и строго отца.       – В общем, правдами неправдами, разговорил я ее. Чуть нашарил больную тему, она плакать, – глубоким голосом продолжал Саша свое повествование. – С мужем как соседи, крики, скандалы, уговоры не работают. Он семью не замечает, живет своими интересами, дома не шевелится шибко. Она мучается одиночеством при живом муже, представляешь? Изо дня в день. Находит утешение в ребенке, да делах домашних. И я ей говорю совсем не то, что принято в таких ситуациях. Говорю, плюнь на него. На свои обязательства. Пустись во все тяжкие, любовника найди, налево сходи, с подругами напейся, в караоке поорите, стриптизера вызовите. И сразу на покойника быть похожей перестанешь.       Илья хмыкнул, начиная потихоньку понимать, к чему клонит Саша. Тот загадочно улыбнулся, запустил пальцы в густые волосы, встрепывая их в небрежную копну. Это придало ему какой-то дополнительной неформальной притягательности, почти домашней. Ему бы в модели каких-то духов или дорогущих часов, а не в поселке городского типа прозябать лечебным специалистом.       – Она в краску, давай отнекиваться: нельзя так, неправильно и все в этом духе. Я говорю, решать тебе. Либо каждый день глаза опухшие и тоска, либо шаг в запретное. Авось, сработает. И знаешь, что?       – Что? – послушно спросил Илья, отпивая чуть остывший чай.       – Однажды, уже сильно позже завершения занятий с ее ребенком, она пришла ко мне. Принесла ликер, конфеты шоколадные, поблагодарить. А саму не узнать: глаза горят, стрижка новая, платье короткое, ноги в чулках длиннющие, стройные, на пальцах колечки переливаются. Пьем мы, на бокале у нее следы от помады, да только все равно ей. Улыбается. Таинственно так рассказывает, что поблагодарить хочет не только за сына, но и за совет. Оказывается, был у нее на примете на тот момент ухажер, да сдерживалась она, семья ведь, брак – святое.       Илья поморщился, вспоминая, как мать приговаривала, словно мантру: «уважение к родителям – святое.       Ты должен понимать, что так неправильно, так нельзя, это ненормально. Ты хотя бы из уважения, уважения к своей семье можешь постараться одуматься? Только о себе думаешь. Для тебя нет ничего святого, никаких моральных ценностей. Сплошной эгоизм.»       – А как меня услышала, так призадумалась, да плюнула на предрассудки. Рискнула и получила то, на что даже не рассчитывала. О чем напрочь позабыла, теряясь в своих одинаковых днях. Клянусь, она как будто помолодела, скинула пару килограмм и десяток лет, – Саша повел ладонью в воздухе. – Вот и скажи мне, был ли тот мой совет плохим?       – Ну, – замялся Илья, заранее угодив в расставленную ловушку двоякости такого четкого определения. Ведь не узнай он финал этой истории, то мог бы с уверенностью дать однозначный ответ. Теперь же... – Изначально, я бы сказал, да, – озвучил он размышления.       – И был бы совершенно прав, – наставительно проговорил Саша, воздевая кверху указательный палец. – Но этот совет пробудил в человеке что-то, к чему он, быть может, был готов и без меня. И лишь ждал подходящего времени. А, как известно, оно не наступает вовсе. Никогда.       – Никогда, – эхом повторил Илья, крепко задумавшись. Ведь подходящим время делали не обстоятельства, а сами люди, принявшие для себя какое-то решение.       Быть может, Саша прав и все это пустые отговорки? Не самое лучшее время, не сейчас, позже, возможно, кто знает… Все из одной и той же корзинки отложенной жизни.       – И был еще случай, – вернул Илью к действительности голос Саши. – Парнишка столкнулся с непониманием в семье. А семья у него была строгая, очень консервативных взглядов, вплоть до радикальных установок. Парнишке этому не посчастливилось отличаться от обычных людей, и он посмел в этом признаться.       Илья напрягся, сжимая ручку кружки, пристально разглядывая серую столешницу. Неужели Саша затронул тему ориентации? И не об Артеме ли он говорит? Хотя не похоже: Артем не выглядит человеком, осмелившимся заявить о себе открыто.       – Я могу говорить с тобой о таких вещах? – уточнил Саша, искоса поглядывая на побледневшее лицо Ильи. Тот поднял глаза, коротко кивнул, давая согласие и понять, что понимает, о чем идет речь. Возможно, еще и выдавая себя целиком и полностью к своему кромешному ужасу, заметно притупленному прошлыми событиями.       – Хорошо, – кивнул Саша, понизив голос. – Когда его отец узнал о том, что сын его не вписывается в привычные понятия отношений, он ему пригрозил. И говорил серьезно, уж парнишка точно знал. Если думаешь, что грозил расправой, то почти в точку. Расправой, только не ему самому, а любому, с кем будет застигнут. Парнишка этот, условно, назовем его Ваня, сперва артачился, пытался гнуть свою линию. Но ему очень быстро показали – словами дело не ограничится. И он растерялся, не знал, что делать. Ему дали совет: пойти на поводу у отца и его прихотей, подождать, пока все уляжется, и потом наладить свою жизнь, когда настанет подходящее время. Это был хороший совет, но Ваня в нем заблудился, потерялся окончательно и, вероятно, пропустил то самое время. Он до такой степени проникся советом и понятием всеобщего блага, что по воле отца выучился на врача. Женился, купил квартиру и дачу, завел собаку, даже дети у него появились. Не появилось только счастья. Он уже сильно повзрослел, и не проходит ни дня, чтобы он не оглядывался назад, на упущенные годы, не жалел о принятых решениях, о дурацком совете, укоренившим в нем привычку угождать всем, кроме себя. Он улыбается всем, внимательно слушает и, точно так же как все, дает непрошенные советы, – Саша взял долгую паузу, вздохнул.       Наклонил кружку, разочарованно рассматривая остатки полностью остывшего чая.       Илья, не ожидавший подобной концовки истории, подобрался, облизнул потрескавшиеся губы.       – И что, получается, Ваня, он потерял надежду и смирился?       – Ваня? – переспросил Саша. Снисходительно усмехнулся, потирая лицо ладонью. – Смирился. Но, кажется, надежду все еще не потерял. Просто в его случае соскочить с проторенной дорожки уже невозможно.       Илья притих, внимательно рассматривая аристократичные черты, легкий узор морщин, блестящие глаза под густыми ресницами.       Быть может, Саша рассказал свою историю, и это его способ поделиться потерями собственной жизни, переживаниями, болью, так тщательно упакованной под внешним благополучием?       – Так, вернемся к моему первому вопросу, – тихо вымолвил Саша, удерживая взгляд потускневших синих глаз. – Какие советы не нужны человеку?       – Никакие? – выдавил Илья, сглатывая. Ему стало не по себе от зашевелившегося холодка в животе.       – Именно, – подтвердил Саша поднимаясь. Снова включил чайник, постоял, глядя на голубую подсветку стеклянной колбы. – Советы никому не нужны и не способны помочь.       – А как же?.. – начал было Илья, но Саша его прервал:       – Совет уместен лишь тогда, когда человек сам уже готов, и в нем зародились определенные решения. Остается лишь немного подтолкнуть. В противном случае, это либо пустое сотрясание воздуха, либо отрава. Поэтому, советовать я тебе ничего не стану, но хотел бы напомнить, что ты не один.       Илья вздрогнул, молча поднял голову, встретился с Сашей взглядами.       Почему он упомянул именно одиночество? Проницательность или наугад? Или рассмотрел в нем родственную душу? И заговорил именно об этом, уводя, отворачивая от пропасти, в которую когда-то угодил сам. Спасая.       – И не бойся меня, не съем, – примирительно улыбнулся Саша, подливая себе кипятка. – Хотя я поесть люблю.       – Так и не скажешь, – хрипло пробормотал Илья, отказываясь от порции кипятка.       – Именно ради таких слов я тренируюсь пять раз в неделю, – подмигнул Саша, беря ломтик хлеба с джемом. – Расскажи мне про своих новичков.