Заблудший

      Ленивые дни тянулись неспешно, размягчали сознание, приятно обволакивали тело, наслаивались умиротворением.       Илья и Форест ничем, по сути, не занимались вот уже третьи сутки, помимо друг друга и поедания наготовленных вкусностей, подходящих к концу.       Смотрели фильмы, обсуждали сюжеты, спорили на двоякие темы. Спорили не всерьез, скорее для подпитки сложных или фантастических размышлений. Могли не сойтись во мнениях, не сильно беспокоясь об этом. Но чаще встречали точки соприкосновения в большинстве доводов.       Иногда Форест читал вслух по просьбе Ильи, такие минуты казались особенно теплыми, сближающими. Его голос звучал мягко и певуче, не сбивался, держа выразительный темп, и каждая пауза на своем месте, постоянно подогревающая эффект. Илья неизменно устраивался рядом, либо укладывал голову на его ноги. Погружался фантазиями в сюжет, закрывал глаза, следя за возникающими перед сомкнутыми веками образами.       Ловил себя на мысли, что не может припомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько хорошо. Форест знал о нем столько, сколько известно немногим, да и те не горели желанием сохранять связь, чему, собственно, Илья никак не противился.       Открываться Форесту было страшно, но он никак не изменил своего отношения, узнав много неприглядной подноготной. По-прежнему с интересом слушал, с жаром обнимал, смотрел голодным взглядом невероятных глаз, целовал неистово и, казалось, ничуть не уставал находиться рядом. Илья махнул рукой на осторожность, плюнул на постоянную готовность к худшему – расслабился, обещая себе вернуться в состояние контроля в любой момент.       А пока пусть все само происходит.       – Что? Ты серьезно поставил на обои эту фотографию? – чуть ли не вопил Илья, потрясая в воздухе телефоном Фореста. – Какого хрена?       – Не ори ты, – поморщился Форест, переворачивая на сковородке ломтики ветчины с завернутым в них сыром. Запах на кухне стоял умопомрачительный, слюна собиралась даже у сытого от притягательного аромата поджаривающейся мясной корочки.       – Огонь же фотка, ну, – утвердительно заявил он, глянув на подсвеченный экран. – Чего тебе не нравится?       – Мне не нравится, что тут я, – продолжал распаляться Илья.       Ему льстил жест Фореста, пусть и совершенно не предназначенный лично ему, скорее, в угоду собственной прихоти, но не меньше и смущал. И пугал вероятностью, что кто-то мог бы это увидеть. Естественно, неверно растолковав. Отрезвлял факт, что дружеские шутки могут заходить довольно далеко, особенно между близкими людьми, но утешение все же слабое. Всем ведь не объяснить.       – А мне как раз это и нравится, – самодовольно улыбнулся Форест, ничуть не задетый недовольством Ильи.       – И мне твои фотки нравятся, но я же так не делаю, – заметил Илья, поджимая губы, снова рассматривая обои с осенним пейзажем и собой, застывшим в грациозной позе.       – Кстати, почему? – как будто бы удивился Форест, встречая негодующий взгляд новой усмешкой.       – А то ты не знаешь, – язвительно пробубнил Илья, виновато пряча лицо. – Не хочу, чтоб кто-то посторонний увидел.       – Прячешь от всех свое сокровище? – не унимался Форест, закусивший удила на тонкой грани издевательства.       – И это тоже, – фыркнул Илья. Уголки губ слегка дрогнули. – Но в основном, чтоб лишнего не подумали.       – А слыхал ли ты теорию, дескать, если хочешь что-то спрятать, спрячь у всех на виду? – осведомился Форест, выуживая вилкой готовую закуску, складывая ее на тарелку.       – Слыхал, – кивнул Илья. – Только не совсем понимаю, как это поможет в моем случае.       – Давай, к примеру, возьмем, м-м, нечисть, – оживился Форест, облизнув вилку, бросил ее в раковину.       Прошагал с тарелкой в спальню, поставил ее на стол возле монитора, развернулся к подоспевшему за ним Илье, погладил бородку, защипывая кончик. – Что о ней вообще известно?       – Ну-у, – призадумался Илья, почесывая подбородок. – Как-то непонятно. Довольно много и в то же время мало. В смысле, разной инфы полно. А о какой нечисти мы говорим?       – А это неважно, – отмахнулся Форест. – Черти, лешие, домовые, кто угодно. Да хоть Баба Яга, пожирающая добрых молодцев.       – Вот это о ней и известно, – хохотнул Илья. – Еще у нее жилплощадь с куриными ногами.       – Верно, – воздел палец кверху Форест. – Все про них знают, но никто не верит. Смекаешь? И вот могут такие существа бродить преспокойно меж людей, творить безнаказанно что угодно. Даже рассказывать, кто они, без утайки. И ничего им не будет. Никто ж не поверит. Даже очевидцу. Роль нечисти давно стала равноценна вымыслу.       – Это я понимаю, – проговорил Илья, подходя ближе к тарелке с теплым лакомством. – Там типа не докажешь и поэтому никто не верит. Ну, кроме Винчестеров. Сказки, не более. Устоявшийся фольклор. Но в моем случае, вымысел, наоборот, может сыграть злую шутку. Точнее, домыслы других людей. Местных тут хлебом не корми, дай повод потрепаться. Про меня слухи поползут быстрее, чем успею придумать легенду. Поверь, на моей стороне не останется ни одного аргумента, способного защитить. Людям в принципе много не надо, чтоб надумать себе чего-то и возненавидеть других. Особенно тех, кто хоть чем-то отличается. Они вообще, как по мне, соревнуются, кто и кого, а главное, за что, больше ненавидит. Так что, я в тупике. И ладно еще кто-то может снисходительно относиться к гейским шуточкам там, обычно, молодежь. А вот те, кто постарше, даже шутки такие не воспринимают. Сразу нос воротят и косятся, как на прокаженного.       – Ну, тут ты прав, – задумчиво протянул Форест. – Мне-то с людьми не с руки разбираться. Вникать в такие тонкости. Думать там чего-то, переживать.       – Может быть есть и те, кто тебя ненавидит, – хмыкнул Илья, подхватывая один из рулетиков.       – Уверен, так и есть, – кивнул Форест. – Но какое мне до них дело? До их чувств, тем более ненависти? Пущай себе жизнь отравляют. Я привык отпускать и забывать.       – Забывать, – повторил Илья, ощущая укол необъяснимой грусти.       – Да, забывать, – бесстрастно подтвердил Форест. – Связь вечно не продлится, если мы про людей. Да и не встретил я еще никого особенного, чтоб стоило помнить до конца. А вот это уже больно. Не ко времени и месту, но абсолютно чётко.       – А если бы мне пришлось уехать? – вдруг спросил Илья, поддаваясь безотчетному порыву проговорить тему, недавно затронутую Ромой в столице. – Предложили бы хорошую работу, например, в другом городе. Мы бы расстались?       Форест недобро сузил глаза; плеснувшийся в них хищный блеск запросто мог сойти за злость. Будто у изголодавшегося зверя рискнули увести из-под носа выслеженную добычу.       – Почему ты спрашиваешь? Хочешь переехать? – уточнил он безразличным тоном.       – Нет, не хочу! – горячо откликнулся Илья. Помялся, беря себя в руки. – И не захочу. Это так, гипотетически.       – М, гипотетически, – Форест сверху вниз взглянул на Илью, скрестил на груди руки. – Я бы тебя отпустил.       Илья вскинул голову, всмотрелся в обманчиво-спокойное лицо, представил, как Форест равнодушно прощается с ним. Обыденно и просто, будто они расходились по домам на денёк. Горло перехватило колючим спазмом, воздух обжег сжавшиеся легкие, стало почти физически больно. Отпустил бы, вот так запросто и, должно быть, чертовски правильно, но совершенно точно не нужно.       Ничего непоправимого произнести больше оказалось невозможно. Раздался щелчок, свет моргнул неестественно ярко и погас. Илья вздрогнул, поднял голову к потолку.       – Опять свет? – изумился Форест.       – Нет, просто лампочка перегорела, – объяснил Илья, указывая рукой на монитор. – Комп же работает.       – А, тогда славно, – пожал плечами Форест. – Запасная есть?       – Где-то лежала, – неопределенно сказал Илья, полез в шкаф, доставая небольшой короб с самой верхней полки. Внутри обнаружились мелочевка и всякий хлам, в том числе лампочка в открытой коробке. Удачно.       Илья извлек энергосберегающую лампочку, повертел в пальцах, одобрительно кивнул, вернул коробку обратно. Взял табурет потащил к нужному месту.       Форест насмешливо крякнул, бесцеремонно отобрал хрупкую вещицу, оттеснил Илью в сторону, не обращая внимание на возмущенное «Эй». Воздел руки над головой и, оказалось, он без особого труда дотягивался до потолка.       – Стой, выпендрежник, – предупредил Илья недовольно. – Дай хоть свет вырублю, а то шарахнет.       Форест послушно подождал, пока он щелкнет выключателем и, заменив вышедшую из строя лампочку на новую, в мгновение ока очутился рядом.       Илья пару раз на автомате нажал пластиковую кнопку, проверяя работоспособность новой лампы, прежде чем его за эту самую руку жестко схватили, выворачивая за спину.       Он оказался прижатым грудью к стене одним резким рывком, выбившим воздух из легких. Зашипев от боли в запястье, он откинул голову назад, упираясь затылком в плечо притиснувшегося Фореста. Тот склонился к его уху, глухо пробормотал, обдавая теплым дыханием кожу:       – Я еще не начинал выпендриваться, так что коней попридержи.       – Точно? Мне показалось, ты намекаешь на обратное, – Илья провокационно выгнулся, потерся лопатками о широкую грудь, тихо засмеялся.       – Какой хороший, – прошептал Форест, шутливо скользнув губами по подставленной шее, слегка прикусил, как бы закрепляя желаемый эффект. Илья на секунду зажмурился, оттолкнулся от стены свободной рукой, высвобождаясь из захвата. Форест отступил, надменно вздернул подбородок, упер руки в бока, растянул губы в улыбке:       – Помни, смертный, ты смог вырваться лишь благодаря моей великой милости.       – Ох, я век не забуду вашей доброты, милорд, – подыграл Илья, прикладывая ладонь к груди и склоняя голову в покорном поклоне.       – То-то же, – фыркнул Форест. – Падай ниц, юноша, целуй персты своего господина.       – Только персты? – лукаво сощурился Илья, выглядывая исподлобья.       – Коварный соблазнитель, – сдался Форест. – Эдак ты избежишь любого гнева.       Илья рассмеялся, выпрямляясь, ткнул Фореста кулаком в плечо и направился в комнату, где телефон требовательно оповестил о сообщениях. Писал Марк. Илья нахмурился, разблокировал смартфон, нажал на уведомления.       «Привет. С новым годом. Илья, я хочу попросить об одолжении.»       «Я приезжаю в поселок на пять дней. Но остановлюсь у Артема.»       «Можешь прикрыть меня перед мамой, если вдруг спросит?»       Илья прочитал, подумал, какие могут возникнуть вопросы у Жени относительно ее сына у него, если она может справляться делами у своей приятельницы Лены.       «Привет. И тебя с новым. А разве твоя мама не у Лены в первую очередь спрашивать о тебе будет?» Напечатал Илья, отправил, вернулся в кухню, забрал с подоконника пачку сигарет.       – Что-то интересное? – полюбопытствовал Форест, жестом указывая на зажатый в руке Ильи телефон.       – Пока не знаю. Марк написал, племянник. Говорит, приедет сюда, – ответил Илья, сунул сигарету в зубы, пошарил по карманам спортивок в поисках зажигалки.       – Мне опять уйти? – с ноткой недовольного изумления уточнил Форест. – На этот раз надолго?       – А, не, этого не нужно, – заверил Илья, отрицательно размахивая ладонями. – Он приедет один и остановится у своего здесь приятеля.       – Тогда ладно, – куда спокойнее произнес Форест, развернулся, проплыл в спальню. Илья, так и не нашедший зажигалку в карманах, прикурил от спичек, затянулся, прошагал следом.       «Мама с Леной поссорились, не общаются вроде как. Так что, прикроешь?» Прилетело новое сообщение от Марка.       «Без проблем.» Коротко ответил Илья. Помимо дежурного «Спасибо», всплыло окошко диалога с Юлей.       Она спрашивала, не нужно ли Илье кресло компьютерное, дескать, у нее появилось новое, а старое еще нормальное, выкидывать жалко. Не слишком вникая, какие ассоциации он вызывает у соседки, раз она задает подобные вопросы, Илья, почти не раздумывая, согласился. Докурив, он нашарил в шкафу теплые носки, не присаживаясь, натянул, припрыгивая на месте.       – Куда собрался на ночь глядя? – скорее для порядка осведомился Форест, наблюдая за спешными сборами Ильи.       – Поступило предложение забрать кресло, – оживленно сказал тот, выскакивая в прихожую. – Бес-плат-но. Конечно я заберу.       – Я с тобой, – тоном, не терпящим возражений заявил Форест, поднимаясь с кровати.       – Да я это, справлюсь, – замялся Илья, не находя причин для возражений.       – Вдвоем сподручнее, – проронил Форест, накидывая пальто на плечи.                    Подтолкнул обувшегося Илью к выходу, плотно закрыл за ними дверь. Морозный вечер казался каким-то необычайно уютным. Высокое, темное небо поражало сияющей россыпью звезд чистотой, округлое блюдце луны серебрило размашистые сугробы. Снег хрустел под подошвами двух пар ног, облачка пара, вырывающиеся от теплого дыхания, медленно растворялись, не уносимые притихшим ветром.       Спокойно и тихо: кто уехал в гости, кто проводил время за праздным бездельем, кто отдыхал после насыщенного дня. Поселок готовился к очередной ночи: крыши и заборы пестрели развешанными гирляндами, светились окна жилых домов, фонарные столбы утомленно освещали дорожку слабым светом.       Илья нажал кнопку звонка на заборе Юлиного участка, оглянулся через плечо на невозмутимо замершего Фореста, постарался придать лицу непринужденный вид.       Юля открыла довольно быстро. Кутаясь в наспех накинутый махровый халат поверх домашнего костюма, она осмотрела гостей, поздоровалась с обоими, ничем не выдавая удивления.       Ее самым исключительным достоинством являлась невообразимая тактичность, так как на глупую она не походила вовсе. Ей доставало и версии, озвученной однажды. Друзья – значит друзья. И почему бы друзьям вместе не проводить праздничные выходные?       Вообще любые выходные. И почему бы им не прийти вместе за креслом, учитывая, что оно в собранном виде. Вдвоем банально удобнее и это логично. Как бы то ни было, вопросов она не задавала, зато интересовалась успехами и между делом рассказывала собственные новости.       – Ну вот, забирай, – Юля рукой махнула в сторону подготовленного кресла, выставленного в центр кухни.       Каспер, возмущенный исчезновением хозяйки без его ведома, нетерпеливо кинулся навстречу сначала к ней, затем к Илье, склонившемуся и похлопывающему себя по коленям. И лишь получив порцию ласки, покусав за треплющие пальцы, он настороженно повел носом, вытянулся всем телом, уставился глазками-бусинками на Фореста. Тот утомленно возвел глаза к потолку, отступил на шаг, но песик уже вздыбил шерсть на загривке и отскочил на безопасное расстояние, прячась под подол Юлиного халата и выглядывая из-за ее ног. Страх страхом, а хозяйку охранять – святое.       – Не бойся, глупенький, тебя никто не обидит, – весело окликнула песика Юля, присела на корточки, погладила напряженную голову. Каспер не поверил, продолжая пялиться на пугающего гостя.       Форест тем временем оглядел овальную кухню, удовлетворенно присвистнул:       – Отличный домик, чувствуется рука хозяйки.       Говорил бесхитростно, не разменивался на лесть, это становилось понятно сразу, и все же Юля смутилась, отмахнулась.        – Это все не быстро появилось, – будто ей было в чем оправдываться, произнесла Юля, рассматривая собственную мебель словно впервые.       Илья догадался, что объясняется она, скорее всего, перед ним, ведь именно его дом был далек от шедевров косметических решений. Юля ведь не подозревала, что он относится к своему жилищу с философским смирением и в большой мере – теплотой. Он действительно любил свое неказистое на первый взгляд гнездо и зная обо всех недостатках, строил планы по улучшению его состояния, принимая, впрочем, таким, какой он был в данный момент.       Не желая смущать хозяйку, Илья кашлянул, привлекая внимание, указал пальцем на кресло, на сиденье которого лежала прямоугольная коробка:       – А это что? Запасные детали?       – Это подарок, – спохватилась Юля и тут же выставила вперед указательный палец, пресекая возможный отказ. – И не отпираться. Вещь нужная, уж я знаю.       – Кресло уже отличный подарок, – запротестовал Илья, опуская плечи.       – Не спорь, забирайте и идите, у меня дела еще, – сурово проговорила Юля, вскидывая ладони в отвращающем жесте. – Давайте-давайте. «Холодное сердце» само себя не посмотрит.       – Слышал? Бери, погнали, – подхватил Форест, точно они с Юлей заранее договорились издеваться над совестью Ильи.       – Да, папочка, – не удержался от сарказма Илья, обходя кресло, хватаясь под спинку. Форест многозначительно поиграл бровями, одной рукой взялся за крестовину, помогая поднять.       – Спасибо, мам, – через плечо бросил Илья уже Юле, рассмеявшейся за его спиной.       – Вали уже, сынок, – легонько подпнула она коленом под зад незадачливого визитера.       Распрощавшись у калитки, она юркнула обратно в недра своего двора, а парни неторопливо двинулись к дому.         – Если ваши, как их там, ненастоящие отношения… – начал Форест, первый протиснувшись в прихожую.       – Фиктивные, – подсказал Илья, пробираясь вслед за ним, ногой пытаясь подтянуть за собой тяжелую дверь. Поставил кресло на пол, захлопнул створку, провернул язычок замка.       – Фиктивные, да. Если они еще в силе, вам пора договориться о твоем разбитом сердце, – сказал Форест, плюхаясь в кресло, предварительно подняв с сиденья подарок.       – Чего это? – не понял Илья, вешая куртку на крючок. Придерживая спинку кресла, он начал продвигать его вместе с Форестом, помогающим ногами, в спальню.       – Кавалер у твоей благоверной завелся, – ответил Форест, вкатываясь в комнату и подъезжая прямиком к столу.       – Да ну? – не поверил Илья. – Как ты понял?       – Это заметно. Детали, – пояснил Форест, разворачиваясь, бросил коробку на кровать. – Свежие цветы на столе, украшения, обновление мебели, горящие глаза, приподнятое настроение.       – Да вроде у нее нередко хорошее настроение, – пробормотал Илья, присаживаясь на кровать.       Он задумался не над наблюдательностью Фореста, а над списком подмеченных им мелочей. Неужели и он выдает себя точно так же? Что если по нему тоже заметно, что он влюблен? И как трудно это скрыть от окружающих, если всего за один визит Форест смог увидеть так много? Утешала лишь уверенность в нежелании людей обращать внимание на кого-то, кроме себя. Но есть ведь и те, кто банально со скуки выискивает и даже придумывает то, чего нет, чтобы потом обсуждать это с такими же, придавая пресной обыденности привкус жизни.       И «Степной» как раз относился своими обитателями ко второй категории людей в подавляющем большинстве. Любопытные не в меру, интересующиеся чужими делами больше своих, сующие носы в личное, и чем тщательнее оно береглось, тем заветнее цель.         – Я в таких делах не ошибаюсь, – заверил Форест. – Открой, глянь хоть, что там.       Илья встрепенулся, распаковал пленку, отложил крышку тонкой коробки. Внутри лежала шоколадка, россыпь конфет и комплект постельного белья.       – Золото, а не женщина, – похвалил Форест, рассматривая содержимое, придвигаясь ближе на кресле. Илья улыбнулся, не собираясь спорить. Достал телефон — написать благодарственную смску и спросить, пора ли играть опечаленного несостоявшимися отношениями Ромео.         

***

      – С пятнадцатого числа групп будет две, Илья Сергеевич, давайте обсудим график занятий, – добродушная секретарь поправила очки, роняя взор к раскрытому перед ней журналу с расчерченными столбцами.       Вооружилась ручкой, кашлянула в кулак, пробежалась по списку выведенных убористым почерком фамилий, пододвинула на соседнюю страницу листок с таблицей календарных дней.       – Две? – не поверил Илья, поднялся с жесткого кресла, заглянул поверх пухлой руки секретаря.       – Популярность ваша взлетела до небес после победы в конкурсе, – ласково улыбнулась женщина, поглядывая поверх оправы. – Желающих посещать уроки танцев стало в четыре раза больше. Почти. В общей сложности двадцать два человека. Десять идут в одну группу, двенадцать в другую. Зарплата, разумеется, тоже станет значительно выше.       – С ума сойти, – выдохнул Илья отшатываясь, теребя край свисающего с шеи шарфа, ставшего постоянным атрибутом, скрывающим обличающие подробности его интимной жизни. – Охренеть.       Секретарь терпеливо дождалась, когда первый шок отхлынет, вернулась к частоколу имен.       – Так что, как удобно распределить график? Есть варианты сделать дневные и вечерние смены в те же дни, что и сейчас. Или же занять утро вторника, четверга и субботы. Вечерами четверга и вторника не получится, там йога у нас…       – Давайте второй вариант, – сказал Илья, изо всех сил сдерживая нейтральное лицо, изнутри разрываясь на миллиарды обрадованных кусочков.       – Шесть дней в неделю, уверены? – с сомнением протянула секретарь, сверяя календарь с журналом, водя ручкой от одной графы к другой. – Дискотеки оставляем?       – Оставляем, – кивнул Илья, ерзая на краешке сиденья. Ему не терпелось поделиться великолепной новостью с Форестом, с Юлей. Казалось, если он не разделит с близкими потрясающее известие, то попросту захлебнется переизбытком бурных эмоций.       – Тяжеловато, – подытожила секретарь, но внесла его уроки в общий график, подписывая свободные окошки с указанным временем. – От дискотек всегда можно отказаться, если что. – Напомнила она, закрывая журнал, бережно отодвинула его в сторону.       – Спасибо, спасибо большое, – Илья подскочил с места, схватил руку секретаря, зажал в ладони, потряс, сияя. – Слов нет, я так рад. С новым годом, кстати.       – И вас, – деликатно ответила секретарь, не отнимая руки, позволяя молодому сотруднику выразить чувства. Илья опомнился, отпустил мягкую ладошку женщины, отступил от стола, запнулся о кресло.       – Я пойду? – неловко пробормотал он, указывая пальцем себе за плечо.       – Да, это все, – благодушно прикрыла глаза секретарь, тихонько посмеиваясь.       Илья попрощался, поблагодарил еще раз или два, выскочил за дверь и лицом к лицу столкнулся с проходившим мимо Сашей, едва не сшибив того с ног.       – Оп, осторожно, – придержал Саша за плечи, тормозя, заглядывая в искрящиеся радостью глаза. – Ты чего здесь в нерабочее время?       – Вызвали, – ничуть не смутился задержавшихся рук Илья, улыбаясь во весь рот. Куртка распахнута, пальцы комкают шапку, дыхание взволнованно участилось.       – Мне группу еще одну дали.       – Здорово, мои поздравления, – похвалил Саша, перехватил ладонь Ильи, сжал в своих двоих, выражая участие. – Ты заслужил.       – Спасибо, – искренне выпалил Илья, не обращая внимание на вольное поглаживание сухими пальцами собственного запястья. – Не думал, что так классно может закончится вызов в выходной на работу.       – Идеальное крушение стереотипов, – подтвердил Саша. – Приходи как-нибудь, отметим.       – Чаем? – рассмеялся Илья, вспомнив слова коллеги на самой первой дискотеке.       – Да хоть бы и чаем, – развел руками Саша, не сводя глаз с лица Ильи, скользя от примятых завитков волос к смеющимся глазам, улыбающимся губам, укутанной шарфом шее. – Чай тоже, знаешь какой бывает, похлеще любой настойки.       – Лучше не рисковать, – отозвался Илья, помялся секунду. – Пойду я, мне в магазин еще успеть надо.       – Если подождешь, могу подбросить, – предложил Саша, многозначительно кивая на дверь кабинета секретаря.       – Не, спасибо, я сам, – отмахнулся Илья, протиснулся мимо, вынул телефон, проверил время.       – Как знаешь, – не стал давить Саша. Распрощались, пошли каждый в свою сторону.       Снег бесшумно валил с нависших серыми боками туч, падал отвесно, легкий ветер не мог справиться и задать ему траекторию.       Илья вышел за пределы территории ДК, закурил, неторопливо шагая к знакомому павильону. Подтаявшие сугробы сутулились под ногами, запоминая четкие следы протекторов обуви, асфальт на дороге чернел по краям, размазывая в центре грязное месиво колеи, пиками громоздившейся между полос.       В магазине сонная кассирша средних лет отоварила покупателя, рассеянно уставилась на оставленную для нее на прилавке шоколадку. А когда сообразила, просветлела, поблагодарила, смущенно убрала подарок за стойку.       Настроение витало за обозримыми вершинами, и нестерпимо хотелось подарить каплю позитива каждому встречному, даже хмурому Мише, проводившему едким, колючим взглядом, пересекаясь у сломанного шлагбаума.       Илья не замечал вокруг ничего плохого: неприязни посторонившегося соседа, слякоти на развезенной шинами дороге, разодранных мусорных пакетов у кривого бака. Воздух казался сладким и чистым, мороз приятно бодрил, прибавлял силы, в крови бурлила надежда, проблеск долгожданного света, снизошедшего в серую обитель с крохотным окошком.       Илья как можно скорее желал оказаться дома, застать там Фореста, рассказать, зачем его пригласили в ДК накануне днем, предупредить о новом расписании, закрепить чудесное состояние его пылкой страстью, провести остаток вечера в блаженном ничегонеделании за праздными разговорами.       И Форест действительно ждал. Сидел за пустым кухонным столом, подпирая кулаком подбородок, смотрел пытливо, холодно.       Илья наспех избавился от куртки, вылез из кроссовок, отбрасывая их к порогу, протопал к раковине, попутно включил чайник греться.       – Все нормально? – спросил он, подставляя озябшие пальцы под струи горячей воды. – Выглядишь серьезным.       – Любишь помогать другим? – спросил Форест спокойно, не двигаясь, пристально изучая вернувшегося хозяина дома.       – Ну, не скажу, что прям люблю, – поразмыслив, ответил Илья.       Обтер руки о полотенце, развернулся, посмотрел на Фореста, нахмурился, заподозрив неладное. Мерзкое предчувствие развалилось скользким осьминогом в желудке, раскинуло стылые щупальца во все стороны.       – Просто отказывать в помощи трудно. Для меня. А что такое?       – Не можешь сказать нет? – чеканя слова выговорил Форест, внешне оставаясь пугающе бесстрастным.       – Не понимаю, к чему ты, – помрачнел Илья. Эйфорию от приятной новости сдуло леденящим душу ветром. – Можешь толком объяснить?       – Друг твой заходил, – вкрадчиво произнес Форест, поворачивая голову, уставился прямо, не мигая, не вытягивая губы ухмылкой.       Комок, подползший к горлу, перекрыл нормальный доступ кислорода. Илья сглотнул, сжал пальцы за спиной, стискивая края раковины.       – Рома, да? Козел смазливый. Передавал тебе спасибо, – Форест медленно поднялся, крадучись шагнул ближе, держа руки свободно опущенными. Лишь глаза выдавали какой-то звериный блеск, необъяснимую опасность.       Илья замер, отпрянул бы, да некуда. Ладони вспотели, по спине пробежали мурашки. Он не думал, что испытает нечто сродни ужасу при виде того, кем любовался, к кому тянуло и развозило в безвольную лужу от одного воспоминания голоса.       – Сказал, облепиховый чай помог. И если бы не ты, та ночь стала бы ступенькой в ад. И еще что-то про заботу, тепло, большое и доброе сердце. А знаешь, что интересно? Не помню такой истории от тебя, – Форест остановился в шаге, сверху пожирая стылым взглядом. – Расскажешь мне?       – Нечего рассказывать, – сдавленно прохрипел Илья, отводя глаза, борясь с искушением отойти на безопасное расстояние от неведомой угрозы, повисшей между ними. – Ему было паршиво…       – И помочь оказалось совсем некому, – ядовито перебил Форест. – Какое совпадение.       – Так и было, – вскинул голову Илья. Его не в чем было уличить, но уверенность предательски покинула, трусливо поджимая хвост под неестественным натиском. – Я привез ему лекарства.       – И остался ночевать. Заботливый мой, – голос Фореста сорвался в шепот на последнем слове. Илья вздрогнул как от пощечины, стиснул зубы. – Поделился теплом с нуждающимся?       – Тебе же ревность чужда, не так? – с вызовом процедил Илья, больно впиваясь подушечками пальцев в жестяные края раковины. – Сам говорил, не волнует, мол, если помимо тебя с кем-то еще.       Не то, категорически не то, что хотел, что нужно было сказать. А иное потерялось, исчезло в пороховом облаке. Обида клокотала в груди, перехватывала горло, сотрясала поджилки, обливала ледяным. Напряжение звенело в каждом суставе, приковывая к месту.       – Думаешь, это ревность? – сощурился Форест пригибаясь. – Возомнил, что у меня какие-то там неслыханные чувства?       Больно. Четко в цель, хлестко, шипастой плетью по сердцу, чтоб не увернуться, не защититься. Нокаутом мысль "не встретил никого особенного". А надеялся?       – Что-то же тебя приводит ко мне из раза в раз, – холодно вымолвил Илья, теряя твердый пол под ногами, очертания привычной кухни перестали быть знакомыми. Его будто затягивало в жуткий вакуум, грозясь сплющить, растереть в кровавый порошок.       – Твой умелый рот, – едко отозвался Форест.       Убедительно, бесстрастно, зловеще. Фраза токсичным осадком вспенила кровь, разрушила эритроциты, лишила тепла.       – Ах, вот оно как, – оглушенный собственным пульсом, бьющим по ушам и раскаленным вискам, взъярился Илья, срывая руки с раковины. Резко выпрямился, сокращая дистанцию. – Значит с меня не убудет. На всех хватит, не считаешь? Помнится, тебя такое не беспокоит.       – Мне лично по боку, если ты с другими обтираешься. Но вылизывать за ними не намерен, – низким, утробным голосом прорычал Форест.       Утративший привычный облик, потерявший несгибаемый самоконтроль, он перестал походить на себя, лишаясь насмешливых, озорных черт. Лицо его искажалось брезгливостью, презрением.       Это отталкивало, захлопывало все распахнутые двери предшествующего понимания, выгрызало нутро окровавленной души.       – Так что, если надумал кому-то сосать разнообразия ради, скажи и я свалю.       Захлебнувшийся возмущением, пронзительной пощечиной унижения, Илья ощерился. Наплевав на осторожность, ослепленный жгучей обидой, он сжал кулаки, шагнул к Форесту.       Теперь уже точно плевать. Если думает, что он проглотит любую грубость – ошибается.       – Можешь валить прямо сейчас, – выплюнул он злобно. – Докладов не дождешься. Тоже мне, главный приз.       – Не забывайся, – угрожающе прошипел Форест, сводя тонкие брови у переносицы. Губы плотно сжаты, глаза – невероятные, красивые глаза – горят нечеловеческим безумием.       – Или что? – закусил удила Илья, продолжая бесполезное наступление.       Его не отрезвляло возможное физическое превосходство, не останавливали нависшие немым узором последствия. Выстуженная циничностью кровь гоняла по венам отчаяние, вспарывала тонкие стенки кислотой безнадежности. – Врежешь мне? Ну давай, если не зассал!       Зря, очень зря он не прикусил язык, не задушил бессмысленный выпад. До конца не верил, что это произойдёт, и все же ждал. Краем сознания, вспышкой разума, группировкой мышц.       Форест коротко размахнулся, ударил в лицо. Илья отшатнулся, голова непроизвольно запрокинулась. Губа, нос, челюсть – разом вспыхнули саднящей болью.       Инстинктивно зажимая повреждение, Илья вскинул локоть, выбрасывая ответный удар. Вскользь, задел жесткое предплечье закрывшегося Фореста.       Отпрыгнул от нового замаха, пригнулся, устремляясь вперед, перехватил Фореста поперек живота, врезаясь в него всем весом. Тот впечатался лопатками в выпуклую дверцу задрожавшего холодильника, схватил жесткими пальцами за плечи, метко ударил коленом, точно под дых, отнимая возможность дышать вместе с равновесием.       Отшвырнул начавшего оседать Илью к тумбе, шагнул следом. Присел на корточки, грубо сжал рукой горло, приподнял рассматривая испачканное кровью лицо.       Илья силился вдохнуть, в глазах темнело, легкие беспомощно сжались в грудной клетке, не умея расправиться от дикого спазма в солнечном сплетении.       Он скреб ногтями по полу, ища опору, отталкивался ногами, отвоевывая пространство, спасение от стальной хватки. Физически больно, но жить можно, а вот тяжёлый взгляд и ледяной тон убивали.       – Думай, кому и что говоришь, И-ли-я, – сквозь зубы проговорил Форест. Голос дрогнул, пальцы, сжимавшие горло, исчезли, реальность качнулась, выворачиваясь вверх тормашками.       Голова камнем приложилась о пол, перед смазанным взором мелькнули хладнокровно отступающие ноги. Шаги глухим стуком отбивали ритм отчаяния в ушах.       Илья протянул руку, будто пытаясь поймать, остановить, перемотать время назад. Оборвать, закончить взбесившийся, неправдоподобный кошмар. Проснуться. Это не могло быть по-настоящему. Такое просто невозможно. Исключено.       Воздух разодрал бронхи живительным глотком, наполнил грудь, испустился надрывным, коротким вскриком. Дверь равнодушно захлопнулась, впуская порцию сквозняка, змеей проползшего по полу, подобравшегося под горящую щеку, онемевшее плечо.       Илья обессиленно зажмурился, под веками жгло и щипало несбывшимся счастьем, погасшим в одночасье. Горячая капля одиноко скатилась по скуле, падая на дощатую поверхность, высыхая жалким прозрачным пятнышком.       Вот и все, конец, прозаичный и неподслащенный. Точка невозврата, финальный штрих, эпилог. На память — боль в рассеченной губе и разбитом носу и неповторимые три месяца лучшего романа. Чуда не случилось. Вот и все.       Вот и все.       Фраза тупо пульсировала в непроходимой вате безликих мыслей, клеймом выжгла сетчатку, окружала и давила со всех сторон. Илья лежал, чувствуя, как засыхает кровь на лице, как затекает рука, и не находил в себе силы подняться.       Чего ради? Необходимо дождаться, когда боль утихнет и станет легче дышать, исчезнет железная пятерня, стискивающая внутренности.       Обязательно пройдет, отпустит. Непременно. А пока, лучше не двигаться, не открывать глаза. Еще пару минут. Или дней. Или лет. Без разницы.       Мелочь? Недосказанность? Страх? Что стало отправной точкой и почему не срослось по-другому? Какого хрена все вообще сложилось именно так, именно сейчас? Вряд ли стало бы хоть на йоту легче, случись позже, но казалось, что нашлись бы слова, доводы, смысл.       Время утратило свое обманчивое течение, текло где-то мимо, сгущая чернильную темноту за плотно сжатыми веками. Стало тихо, звуки перестали достигать слуха, изредка врываясь в затянутое вязким киселем лихорадочной дремы сознание.       Тишина и пустота оказались непохожи друг на друга, как сводные сетры.       Стук?       Нерешительный, робкий или просто далекий грохот железной дороги. С поездами и людьми, занятыми собственными проблемами и анализом ошибок.       Громче?       Просто кажется. Холодно, опять сквозняк. Дверь не заперта, черт с ней. Стук изменился, стал ближе, запах, парфюм и кожа. Приятный.       – Эй, Илья, – голос знакомый, но тоже кажется, иначе и быть не может. – Илья, блядь! Слышишь меня? Глаза открой, ну!       – Не нукай, – устало отмахнулся от тормошившей его руки Илья, садясь на полу, придерживая раскалывающуюся голову.       Пришлось шевелиться, демонстрировать жизнь, хотя на это не осталось сил. Разве не очевидно, что лучше оставить все как есть и дать подгнившим корням отвалиться? Не трогать, пока не вырастут новые, свежие.       – Охуел так пугать?       Возня, топот, зажегся свет. Илья поморщился, прикрыл глаза рукой. Слишком ярко и громко для пустоты и тишины, а именно они заслонили все собой, старательно маскируясь под норму.       – Ты чего на полу? – Рома озабоченно присел рядом, отвел его ладонь в сторону, пригнулся, всматриваясь. – Нихуя себе, это кто тебя?       – Фигня, – скривился Илья, кое-как поднимаясь на затекшие в одной позе ноги.       Подальше от голоса, от заботы, от вопросов. На них нет и не предвидится ответов, кроме пустоты и тишины.       Поплелся в ванную, открыл воду, подставил ладони, долго и остервенело умывался, игнорируя вспышки боли на свежих ссадинах.       Боль – это хорошо, значит живой, несмотря на вакуум внутри. Значит сердце бьётся и все обязательно пройдет.       – Патлатый твой? – Рома прислонился к косяку, внимательно глядя на скованные движения Ильи.       Тот не ответил, стряхнул капли, обтер лицо полотенцем. Ответов нет и не будет. Да и кому они нужны? Роме? Чем ему поможет эта информация? Заявит в полицию или пойдет совершать вендетту за друга? Друг, да уж.       Мельком заметил свое отражение – губа распухла, кровь сочится из содранной только что корочки, под глазами наливаются темные синяки. Отвернулся, сделал шаг к выходу и угодил прямиком в непрошенные объятия Ромы, врос ногами в пол.       Не двигаться, не думать, не слушать.       Появился нешуточный риск просто рассыпаться на осколки, разреветься самым неподобающим образом. Нет уж. Совсем как-то жалко... Слабак.       Крепкое тело под дубленкой пахло знакомым сладковато-свежим парфюмом, руки за спиной сжали крепче, подставленное плечо поманило уткнуться лбом, обещало защиту, отодвинуло предрассудки.       Илья судорожно выдохнул, принял молчаливое сочувствие, оперся о широкую грудь. Как будто смертельно устал стоять и стал маленьким, незаслуженно обиженным мальчиком. Чью картинку, еще с утра нахваленную, выкинули в мусорное ведро. Когда думали, что он не видит.             Легче не становилось, но ладони мягко гладили, губы тронули по волосам, шепнули что-то на ухо. Слабость толкала под колени, тело молило об отдыхе. Мозг ушел в режим ожидания, перестав связывать происходящее.       Рома повлек в спальню, осторожно усадил на кровать. Помог стащить толстовку, джинсы, уложил отрешенного и совершенно безразличного к его действиям Илью на подушку. Накрыл тяжелым одеялом, удрученно покачал головой, вышел в прихожую.       Илья безучастно уставился в книжный стеллаж напротив, глядя в одну точку. Двигаться, говорить, реагировать на что-либо не хотелось. Это могло спровоцировать боль, напомнить, ткнуть носом в неотвратимое настоящее. Хотелось лишь, чтобы его все оставили в покое.       И угрюмая ночь, обвиняюще заглядывающая в незанавешенное окно, и Рома со своей своевременной заботой, и чертовы мысли о Форесте, скальпелем вскрывающие нервные окончания.       Пусть все это останется там, за ширмой тишины и пустоты, не касаясь, не разрывая на части.       Потом, может позже он отыщет в себе силы и встретится лицом к лицу с неизбежностью. Уже свершившейся. Но не сейчас. Сейчас вакуум. Без чувств и памяти.       Он устал.