Заблудший

      Илья неспешно собирал свои вещи в сумку, дожидаясь Лену в танцевальном зале. Она застала его врасплох внезапным звонком и просьбой прийти после занятий.       Саша стоял на пороге, скрестив на груди руки, и с улыбкой рассказывал, как сегодня к нему приезжал давний пациент после сложной формы сколиоза. Демонстрировал успешность, осанку и благодарность. Принес презент в виде коньяка, конверта и конфет с ликером.       Илья слушал, продолжая заниматься своими делами. Отнекивался от шутливых уговоров отведать эти самые конфеты вместе с Сашей и пойти горланить Лепса по улицам поселка, на потеху молодежи и бесхозным псам.       – Думаешь, меня с конфет так унесет? – с ноткой горечи спросил Илья, поглядывая на спокойного Сашу. Удивительно, как злоупотребление алкоголем не отразилось на внешнем виде, раз никто не усомнился, что привычка вредная имелась лишь одна.       – Конфеты – аперитив, – подмигнул Саша. – Дальше мы напьемся коньяка и совершим нечто безрассудное.       Бросило в жар, щеки запылали. Илья спрятал взгляд, копошась в своей сумке.       Они не обсуждали и не вспоминали мимолетный поцелуй на пороге ДК тем памятным вечером, и это поддерживало незримую грань дружеского нейтралитета, вплотную прижавшегося к едва уловимому флирту.       – Я буду уговаривать, пока не согласишься, – лукаво сощурился Саша, беспрепятственно рассматривая стройную фигуру.       – Может и соглашусь, – неопределенно откликнулся Илья через плечо. – Но сейчас у меня встреча, и я должен выглядеть профессионально.       – Ах, тогда не смею шатать вашу репутацию, учитель, – Саша, театрально расшаркиваясь, поклонился и потихоньку скрылся за дверью. Как раз для того, чтоб уступить место проплывшей без приглашения внутрь Лене.       – Привет, – бросила она, скидывая с плеч куцую шубку. Встряхнув волосами, она подошла к одному из подоконников, уложила на него верхнюю одежду, поправила обтягивающую водолазку.       – Привет, – Илья подошел ближе, выражая готовность слушать. Он ожидал бесед об успехах Даши, но Лена, робея, завела совершенно иной разговор. Краснея и заламывая пальцы, она просила научить ее танцу. Хотя бы одному, «медленному и красивому».       – Я могу, – кивнул Илья, опираясь локтями о подоконник. – Надо к какому-то конкретному времени?       – Вообще, да, я бы хотела до восьмого марта разучить что-то эдакое. Чувственное, понимаешь? – Лена трепетно вздохнула, облизнула губы, тоже облокотилась на подоконник.       – Это совсем скоро, – нахмурился Илья, прикидывая, что может дать в столь сжатые сроки.       – Знаю, – сокрушенно поникла Лена, теребя рукав водолазки. – Но будет дискотека, я рассчитываю пригласить кое-кого важного и хочу, как бы сказать, поразить его.       Илья понимающе качнул головой. Ему было знакомо страстное желание произвести впечатление, так он к танцам и пришел. Еще благодаря ранней влюбленности в учителя музыки.       – Ничего нельзя придумать, да? – с мольбой произнесла Лена, трогательно распахивая глаза.    – Да нет, можно, – подумав, выдал Илья. – Говоришь, занималась в юности гимнастикой?       – Да, – воодушевленно ответила Лена, хватаясь за запястье Ильи, стискивая пухлыми пальчиками.       – Чтобы разучить движения, много времени не потребуется, – заверил он, скованно выпрямляясь. – Вот только твой избранник сможет как-то, не знаю, ответить на твои действия? А то ноги оттопчет почем зря…       Илья вспомнил хмурого, неуклюжего супруга Лены, напоминающего неандертальца, и усомнился в его способности оценить романтичный жест супруги.       – Сможет, – быстро закивала Лена. – Я пока еще ни разу с ним не танцевала. Но это потому, что стеснялась. А вот если подучусь, то стесняться перестану. И приглашу его.       – Лишь бы не отказал, – неловко поддержал Илья. – Когда удобно приступить?       – Сейчас, – рассмеялась Лена. Ее азарт оказался заразительным, подогрел отклик. Они договорились на встречи до занятий с первой группой и, по возможности, дополнительно, если получится. Распрощались на крайне позитивной ноте.       Саша заглянул попрощаться, Лена, отчего-то став пунцовой, суетилась и говорила путанно. На предложение развезти всех по домам, она живо согласилась, и Илье ничего не оставалось, как поехать со всеми. Лена не унималась, уговаривала и беспощадно наступала, в подробностях расписывая, какая за окном грязища.       В итоге все втроем расположились в машине Саши и поехали, непринужденно перебрасываясь ничего не значащими репликами. Лена вся светилась, крутясь на своем сиденье, обращаясь то к Саше, то к Илье. И он начал догадываться, для чего именно попросилась в ученицы соседка, и кого хотела впечатлить.

***

      Неделя занятий с Леной принесла неплохие результаты. Она научилась гибко вливаться в музыку, отдавать верховенство партнеру, правильно повинуясь ведущей стороне. Держалась ровно, смеялась над запинками и упорно требовала повторять.       Илья из раза в раз обнимал ее за талию выверенным жестом, задавал направление, подсказывал шагами. Замирал, заставляя слушать музыку, такт и собственное дыхание. Они достигли определенного успеха в зале, но сомнительным бонусом приросла необходимость Лены держать связь вне занятий, общаясь не только на темы обучения, но и на совершенно отвлеченные.       В виду вежливости и педагогического терпения, Илья не мог послать ее куда подальше, выторговывая свободное пространство. Приходилось отвечать, участвуя в бессмысленных и утомительных переписках.       Лену же не смущало ровным счетом ничего. Получая лаконичные ответы, она воспринимала их как призыв к действию и появлялась в чатах все чаще.       Бредя домой под безрадостную композицию, Илья утомленно покачивал головой от прерывающейся звуками уведомлений песни в наушниках. Он точно знал, кто донимал его сообщениями, отказываясь их читать, беря отсрочку хотя бы до дома.       Вечер густо окрашивал небо в фиолетовый с оранжевым, спускался к земле сизым туманом, размывающим силуэты крыш и заборов. Ветер стих, уступая неподвижной промозглости.       Отбросив докуренную сигарету в сторону, Илья вставил ключ в замочную скважину калитки, но тот не провернулся, упираясь в невидимое препятствие. Пощупав ручку, Илья обнаружил, что калитка не заперта. Толкнув ее, он быстро прошагал к дому. Входная дверь так же опасно-приветливо поддалась без ключа.       Дом встретил светом, теплом и разнообразием запахов. Парфюм, кожа, сладкий запах алкоголя.       Страх, взметнувшийся было изначально, отступил, сменяясь удвилением. Скинув спортивную сумку с плеча, Илья стащил шапку, разулся, заглядывая на кухню.       За столом сидел Рома, низко опустив голову. Руки на столе обнимают кружку, рядом початая бутылка из темного стекла, открытый контейнер с кислым драже в глазури и две развернутые шоколадки.       – Ром, ты чего здесь? – Илья растерянно прошел в кухню, расстегивая на ходу куртку.       Как Рома проник внутрь, вопросы были, но логичные догадки пересилили и озвучивать их Илья не стал. Ничто не мешало сделать дубликаты ключей за те полгода, что он таскал с собой запасной комплект.       – Малыш, – Рома поднял голову, сфокусировался на лице Ильи, отсалютовал кружкой, залпом выпил содержимое. – Привет.       – Привет-привет, – отозвался Илья, торопливо раздеваясь. Повесив куртку на крючок, он приблизился к столу, взял бутылку, прочел этикетку. – Празднуешь что-то неразбавленным виски?       – Ага, – обреченно кивнул Рома, вымученно улыбнулся. – Скорое увольнение и, возможно, небо в клеточку на ближайшие пару лет.       – Что случилось? – напрягся Илья. Волнение шевельнулось в животе скользким ужом. Рома шаркнул ногой, выталкивая из-под стола табурет. Илья послушно сел, ожидая подробностей.       Заплетающимся языком, Рома поведал, что к нему на индивидуальные занятия записалась супруга директора спортивного клуба. Желала она не столько результатов, сколько посещений для галочки и восхищения ее персоной.       Рома сбивался, то и дело перескакивая с темы на тему, посвящая в дополнительные подробности. Илья не торопил, не перебивал, слушая очень внимательно, вычисляя среди хаотичного потока речи все важное.       – Ей задавило ногу блином, – Рома всхлипнул, снова наполнил кружку, но пододвинул не к себе, а к Илье.       Не без труда боровшийся с опасной привычкой, тот посмотрел на нее, как на гранату без чеки, отрицательно мотнул головой. Рома отчаянно схватил за руки, притянул к себе.       – Малыш, давай выпьем, мне пиздец хуево, – воззвал он. – Я и так один тут, как алкаш какой-то…       Илья не стал вспоминать, как приходилось пить в одиночестве самому. Под предлогом снять стресс, быстрее заснуть, выбросить из головы все ненужное. Молча поднялся, вытащил из сушилки еще одну кружку, увесисто поставил на столешницу. Рома слегка прояснился взглядом, плеснул виски и в нее.       – Так и чего? – напомнил Илья, залпом опрокидывая содержимое в рот. Обожгло горло, на глазах выступили слезы. Крепкий. Можно было бы даже назвать вкусным, если бы не перехватившее дыхание чувство.       – И она попала в больницу, – тускло продолжил Рома, разливая остатки виски по опустевшим кружкам.       – А ты при чем? – не торопясь трогать вторую порцию, спросил Илья.       – А я не уследил, понимаешь? – вспылил Рома, ударяя кулаком по столу. – Моя вина и мне об этом сказали. Ткнули носом как ссыкливого котенка! Как неопытного пиздюка!       – Ром, ну может ты нагнетаешь, – Илья участливо склонился над столом, тронул предплечье друга, успокаивая. Рома дернулся, подтолкнул кружку к нему ближе. Илья вздохнул, выпил. Поморщился выдыхая, потянулся за драже.       – Может, не может. Я чую, ничего на тормозах не спустят, – Рома встал, пошатнулся, переступая с ноги на ногу. – И выговором вряд ли дело ограничится.       Илья подхватился с места, подставил плечо, всерьез опасаясь, что Рома может упасть. Так ненадежно выглядел он в вертикальном положении. Наверное, пить он начал задолго до возвращения Ильи.       Рома облокотился, тяжеловесно обнял, потянулся к щеке, мазнул губами по коже.       – Я там в спальне у тебя пакет оставил, принеси, – попросил Рома почти шепотом в самое ухо.       Дыхание обдало горячим, спровоцировало мурашки вдоль позвоночника. Илья кивнул, усадил Рому обратно на табурет, двинулся в комнату.       Ярко-желтый пакет приветливо выделялся на кресле перед компьютерным столом. Стараясь не плыть по течению приподнявшихся воспоминаний, Илья схватил его за ручки, отмечая тяжесть и легкий стеклянный звон.       Рома обстоятельно подошел к обмыванию собственной проблемы. Либо действительно очень переживал, либо решил махнуть рукой на все: работу, привычки, цели и здравый смысл.       – Фига тут роскошь, – оценил Илья, помогая расставить на столе три бутылки с различными этикетками. Еще один виски, две узорчатые высокие фигурки ликера.       – Малыш, напьемся? Вот прям в говно, – откровенно высказался Рома, подтаскивая к себе виски. – Отказ не принимается.       – Мне завтра на работу, – слабо запротестовал Илья, ощущая знакомые порывы легкости, окутывающие внутренности, расплавляющие мысли.       – А мне, возможно, в суд, – выплюнул контр-аргумент Рома, выковыривая крышку. – Проведем вместе эту ночь? Я и ты...       Глаза его передавали такую надежду, что сердце невольно сжималось, отказываясь все списывать на алкоголь.       Илья поразмыслил, сомневаясь. В голове изрядно поплыло и мозг перестал выдавать критические сигналы.       Тренировка только вечером, успеет проспаться. Поводов для отказа не много, если они вообще есть. Распознать не удавалось лишь то, что хотелось ему самому. И хотелось ли вообще?       Виски побуждал к безоглядным шагам, затыкал возражения, не дав им зародиться. В конце концов, он больше не пьет каждый день, тем более, не напивается. И разовая акция вряд ли толкнет обратно в вязкое болото привычки. И Рома ему не чужой человек, они, вроде как, пара.       Все еще непривычно даже про себя, неестественно в мозгу, на языке, в голове. Зато с ним будет предсказуемо, как по проторенной дорожке, и неважно, что вместе они ни разу не надирались до беспамятства.       Красноречиво махнув рукой, он дал безмолвное согласие на все. И на вопрос, и на скользкое предложение.       Они распили две трети бутылки, постепенно разговариваясь все больше. Уходили от болезненных тем, пускаясь в шуточки и дружеские подколки. Илья различал предметы вокруг себя нечетко, становилось жарко, язык жгло, губы сохли.       Постоянно хотелось пить и он, вместо воды, размазанный алкоголем, из раза в раз прикладывался к пополняемому стакану.       Рома неотрывно следил за каждым глотком, пододвигался ближе, запускал пальцы в волосы, притягивая к себе его голову. Что-то говорил, целовал, гладил запястья, плечи.       Жажду виски не притуплял, обдавая пламенем по рукам, лицу, груди. Дыхание срывалось, настроение ускользало за пределы адекватности, карабкаясь куда-то вверх.       В собственном теле становилось тесно, душно, липко. Надо было выбраться, избавиться от одежды, кожи, перетряхнуть органы, запуская их заново.       Перед глазами пульсации, отчетливо совпадающие с сердечным ритмом, кувалдой в грудине.       Илья отодвинул кружку от себя, неверными пальцами вытащил из упаковки сигарету, закурил, привстал, высовываясь в окно. Прохладный воздух обнял плечи, пробежал студеными пальцами по щекам, взъерошил волосы, погладил разгоряченную шею. Приятно забрался под одежду, усмиряя въедливую духоту, ломающую кости.       Рома оказался рядом, ткнулся губами за ухом, перехватил поперек туловища, потащил обратно в недра кухни, будто переживал, что он выпорхнет за стекло. Выронив сигарету, Илья выдохнул дым в помещение, оказываясь закованным в настойчивые объятия.       Перед взором плыло, лихорадочная пульсация сотрясала тело, лишала равновесия. Теряя связь с реальностью, Илья качнулся, ощутил лопатками стену, грудью тяжесть навалившегося Ромы.       Он беспорядочно хватал руками, поворачивал к себе лицом, больно удерживал за подбородок. Прикусывал губы, впиваясь жадным поцелуем, прижимался теснее, не давал увернуться.       Илья смеялся, то ли обнимая, то ли отталкивая, запрокидывал голову, отвечая на поцелуи рвано, сбивчиво. Ощущал руки у себя под футболкой, за поясом джинс, забывался, на каком он свете, размякал, как шоколад под солнцем. Он задыхался, буквально не дополучая кислорода. Жажда упрямо скребла в глотке, иссушала нёбо.       Жесткая пощечина не отрезвила, провоцируя новый приступ смеха. Илья ощутил соленый привкус на губах, различил яростный шепот в самое ухо.       – Хочу тебя, пиздец как. Давай, малыш, ну…       Пальцы жестко ведут по губам, открывают рот. Ладонь давит на плечо. Илья подчинился, опускаясь на колени. Реально ведь хочется, чего-то точно и сильно, до зуда под солнечным.       Действительность ускользает, зыбко балансируя на грани сознания. Вкус плоти не запоминается, как и пальцы, зарывающиеся в волосы. Не отпечатался в мозгу и голос, шептавший развязные комплименты в процессе.       Ничего не осталось, кроме механических движений и тупого стука сердца, упрямо гоняющего отравленную кровь по разбухшим сосудам. Легче не становилось, только онемение в челюсти, ощущение холодного пола под ногами, мешанина запахов на границе обоняния.        Перед взором упрямо маячил калейдоскоп образов, стекаясь по каплям в яркий облик. Темные волосы ниже плеча, козлиная бородка, кислотного цвета глаза.       Зажглось внутри, ослепило безудержным всполохом. Найти, сказать, непременно сказать что-то важное. Прикоснуться, хоть на миг. И снова хочется до истеричной тряски.       Рома тащил за собой в спальню, стаскивая одежду по пути. Замешкался у двери, со второй попытки распахнул ее, толкнул Илью к кровати. Тот рефлекторно выставил руки приземляясь, откатился в сторону, призывно похлопал возле себя ладонью.       Глаза отказывались фокусироваться, как разум отвечать за действия.       Склонившись перед опустившимся на матрас мужчиной, Илья поцеловал его в шею, прикусывая кожу. Под одобрительный полустон, пробормотал что-то про душ. Рома отпустил, выжидательно провожая мутноватым взглядом, расслабленно откинулся на подушку.       Илья брел и брел, невероятно долго. Мимо санузла, мимо светлой кухни с нестерпимо яркой лампочкой. Все происходило само собой, без связующих нитей между разумом и телом.       Входня дверь – как точка отсчета, манящая и неподвижная. Там за ней крылось все, к чему нельзя было прикоснуться оставаясь в духоте своего дома. Укрытия, убежища, островка безопасности. Здесь Рома, тепло и знакомо. Снаружи – промозглая ночь и отсутствие гарантий.       И лес вплотную к поселку. Темный, неприветливый, чужой. Где-то в нем хижина с камином в полстены, баней и печкой. Последняя капля, хаос проламывает череп слепым импульсом.       Обуться не глядя, выскочить на улицу, не притворив за собой дверь. Ринуться к лазу, юркнув в сплетение сорняков змеей. И не слышать позади окриков, не слышать тяжелых шагов.       Гнался ли кто-то за ним или просто казалось, Илья не знал. Просто бежал, самозабвенно, без единой капли остатков инстинкта самосохранения.       Мороз не волновал, не пугали сгущающиеся заросли, хлещущие голыми ветками по лицу.       Илья резво переставлял ноги, шатаясь и оскальзываясь, проваливаясь в расползшиеся земляные норы. Он дышал полной грудью, жадно хватая воздух ртом. Изголодавшиеся легкие трепетали в груди, расправляясь, до боли наполняясь чистейшим холодом.       Никакого страха, никаких сомнений, лишь невесомость, в которой хочется утонуть. Продлить и остаться навсегда, путаясь в ватных облаках.       Он не узнавал леса, обступившего со всех сторон плотными рядами высоченных сосен. Не различал тропы под ногами, давно исчезнувшей еще на видимой границе с поселком.       Открывал рот, выкрикивал заветное имя, сотрясая непроходимую тишину, и смеялся. Разум отключился начисто, оставляя безвольное тело, гонимое плетьми эйфории, на попечение притупившихся рефлексов.       Обрыв, полет, жесткое приземление, пронзительная боль через плечо в лопатку и обезумевшую голову.       Илья не пытался встать. Рухнув в овраг, он лишь перевернулся на спину, продолжая выкрикивать в безразличное небо имя, елозя ногами по остаткам талого снега, налипающего к штанинам.       Помешательство сочилось изнутри, вытекая через поры наружу, капая густыми нефтяными каплями на землю, всасываясь в почву. Тело вздрагивало в такт сердцебиению, дыхание сушило истрескавшиеся губы с запекшейся в уголке ссадиной, а небо продолжало равнодушно пялиться на беспомощного человека пустыми глазницами сизых облаков.       Температура зловеще облизывала обманчиво разгоряченные мышцы, студила кожу, просачивалась в распухшие органы, оседала между позвонков.       Безмятежность мешала собраться в кучу, способную спастись. Илья обмяк, превращаясь в жидкую субстанцию, постепенно срастаясь с могучими корнями, раскинувшимися глубоко под землей. Становясь частью леса, частью неизведанного, недосягаемого.       Объяснения больше не требовались. Все стало кристально понятным и естественным, как снег зимой и летний зной. Значение имел лишь сам лес и то, что его охраняло.                                                           

***

      Люди. Существа, конечно, классные: эмоциональные, разные все, но уж очень непредсказуемые.       Со зверем проще. Зверю, что? Много не надо. Голодный – накормить, холодный – обогреть, хворый – подлечить. И вот он уже у твоих ног, смотрит преданно, увивается хвостом и не тронет, можно не опасаться.       С человеком иначе. Ласкай его, обнимай, одаривай, корми с руки – все одно, не знаешь когда переклинит его и умчится, прокусив подающую длань. Не зови потом, не ищи его – не вернется, утащит с собой все, что было, позабудет добро.       Они вообще запросто так разбрасываются тем, что надобно охранять пуще зеницы ока своего. Люди, чего с них взять. Слабые и безвольные. Но, сука, приятные.       Форест пожевывал безвкусную, сухую тростинку пустотелого камыша, расслабленно свесив с толстой ветки дуба ноги, откинув голову к шершавой коре.       Волосы лежали на плечах безжизненными змеями, плащ в мелких щепках, ботинки в разводах присохшей грязи. Побегав вдосталь, он взобрался на излюбленное дерево отдохнуть, поворочать думы. В последнее время он делал это частенько, разбираясь с опостылевшей тоской. Свалилась, холера, на его участь. Пришла, откуда не ждал.       Да, собственно, он ждать и не мог подобного, чуждо ему переживать тоску – благое неведение, правом рождения данное. Он понимал себя легким и веселым, знай себе развлекающимся.       То потехи ради пугал нахохленных охотников, то бесновался между временными разломами, свистел и хохотал, разгоняя по норам шерстяных обитателей леса, пережидающих в безопасности приступ местного Хозяина, то являлся заблудшим, блазнил и склонял к своей воле. Играл, одним словом. И находил свою жизнь прекрасной, яркой и беспечальной.       Влюблял беззаботно, умело разматывал клубочки чувств людских, примерял их на себя так и эдак, вкушал и упивался.       Наскучивало ежели, разрывал без сожаления, пускаясь в новые интриги, забывая прежний интерес стремительно. Скоротечные романы, как вкусное угощение – ешь, пока не пресытишься, и ищешь, чем бы еще поживиться. Так и жил, праздно, смело.       Предок увещевал, наставлял остепениться, хмурил кустистые брови, серчал не шибко, помня свою лихую молодость. Форест слушал, да не мотал на ус, но спорить Потомку с Предком негоже – рушится семейная крепь. И он не спорил, принимал к сведению, кивал, да помалкивал.       Сделалось неспокойно, маятно на душе, зудело все неприятно, как будто меж костей. И унять зуд этот ничем не удавалось, только временем. А оно, в свою очередь, и до сего мига не слишком баловавшее быстрым шагом, и вовсе застыло, мумифицируя злосчастную тоску под ребрами.       Елось без охоты, пилось не в радость, думалось трудно.       Выискивал Форест себе для баловства новичков, возомнихших себя способными лес покорить, выискивал и вволю запугивал. Ошивался близко, шагал громко, подсылал серых шакалов мельтешить мимо троп. Нашептывал и посмеивался, наблюдая за белеющими лицами, чуя их страх, вместе с потом, выступающим из пор. Водружал на голову олений череп и становился недвижимым, ждал, пока заметят. И замечали, и бежали, орали и к матери взывали. Дурни.       Отпускало ненадолго.       Тоска не проходила, точила, зараза, изнутри, мешала и растаскивала, делала вялым. Будто занемог. Только хворь травами не лечилась, паразитом залегла у сердца.       Форесту так не нравилось: он хотел вернуть все на круги своя, избавиться от липкой пиявки, невесть откуда взявшейся. Подобно пиявке, тоска сосала кровь, кромсала недюжие силы и передышку давала, лишь когда Форест думал.       А думал он о мальчишке, Илье. Красивом, бес его дери, и таким пожаром в постели, аж тесно в штанах становилось от одного только воспоминания.       Форест всегда был охоч до телесных утех, не гнушался получать желаемого от людей, с готовностью дававших сполна все, что тот требовал. И тут не прогадал, парень оказался хоть куда: гибкий, живой, всегда согласный. Смотрел глазами своими с восхищением, с азартом, будто соперничал.       Провоцировал без конца, чертяка, соблазнял. Потому и стал усладой, равной которой искать не хочется. Быстро сдался, делать почти ничего не пришлось. Сам в руки приплыл – бери хоть от зари до зари. И чего не хватало?       Одно дело, когда в охотку выпало попинать незадачливых гопников местного розлива: там и мараться не пришлось, сами все вывалили – свое, чужое, без разбору, скулить начали, тряслись. Веселье испортили. Зато Илья смотрел, как на героя, молчал.       Хотел ведь спросить, чесалось, видел же, но молчал.       Упрямый.       И до того зашуганный – весь в себе – лишнее не болтал, просить боялся, точно дрессированный, прятал настоящее.       Форест по крупинке извлекал, рассматривал, откладывал, собирал портрет. И портрет ему все равно нравился. Он не заметил, за чужими стежками, соткавшими дивного ему человека, как постепенно теряется сам. В этих петельках и хвостиках, в нахлестах шероховатых нитей.       Имя выдумал, надо же, Форест. Сколько встречал, люди обычно брали проще, нарекали именами знакомыми слуху, ну или в мечтах подсмотренных. А этот выделился, тьфу. Но Форест бы слукавил, сказав, что прозвище не пришлось по сердцу. Распробовал быстро, да сросся, отзывался и специально, и случайно.       И-ли-я. Стоило его поцеловать – менялся на глазах, преображался, как бабочка из кокона. И когда танцевал. Весь такой изящный, привлекательный. Лакомый кусок. Не устоять перед таким, даже если нарочно.       И что за наслаждение его было целовать, сколько ни есть, все мало. Губы пылкие, сам заводится с полоборота, где тронет – печёт, не насытиться таким.       Форест каждый раз примечал, удачно он урвал себе парнишку – Фортуна подсказала, не иначе. Долго хотел с ним быть: увидеть, как мужает, встретить перемены.       Да распсиховался.       Какого рожна, спрашивается, если всегда ровно относился? Гуляют и гуляют, люди же, спрос с них не велик. А тут, вожжа под хвост попала, ревностно стало, что на его личное кто-то позарился. Чтоб его на кого-то меняли – неслыханное дело. Он и оскорбился, хотя дела ему нет до мелочей таких.       Обычно.       А тут необычно, значит, захворал. Заноза поселилась и гниет. Ноет внутри, зудит. И никак не забывается.       Форест не удалил фотографии, не избавился от телефона, все смотрел, любовался, злился.       Околачивался вокруг бесхозного двора, вынюхивал, свет в окнах смотрел. Знал, что можно, приглашение было – висело сообщением без ответа. Его позвали – значит можно.       Вот только хворь не отпускала: с ней надо было разобраться, раны зализать и не высовываться. А лучше поискать отраду новую: забыться, развлечься, прошвырнуться по соседним лесам, найти приключений на пятую точку.       Вместо этого бегал по округе, все пас знакомый дом, подсылал внимательных лисиц. В феврале узнал сорвало провода, хотел прийти, да не успел, видел гостя, того самого, и уехали они вместе.       Да и катились бы себе к чертям, Форесту что за беда? Никак не унималось, не сходило. А стало быть – болен.       Не утаилось от Предка, да только он не взволновался: расхаживал довольный, сверкало, как начищенный песочком самовар, посмеивался, накручивал на палец тонкую бородку с проседью.       Заводил беседы о женитьбе, о крепком плече нового Хозяина для леса. Леший без семьи – сирота, приговаривал он, набивая трубку табаком. Потомок сравнивал лес с семьей, Предок морщился – не то. Лес – обитель, колыбель и надежный оплот, а семья – иное. В семье очаг греет, без нее пагубно чадит.       Потомок понимал и не спорил. Он выучился не спорить давным-давно. Желторотым юнцом он выведывал у Предка, какая она, любовь? Тот твердил всегда, узнаешь. Мол, ни с чем не спутаешь, на кобыле не объедешь. Потомка такой ответ не устраивал, а потом он думать об этом позабыл.       Форест болтал ногой, закинув руки за голову, прикрыл глаза. Ночь холодная, не скажешь, что весна на пороге. Зато воздух переменился, обновился, потянул с южной стороны. Скоро птицы начнут возвращаться, отыщут брошенные гнезда. Молодняк заведет новое потомство и станет шумно. Быть может, отступит и тоска.       Вспоминая, как радостно становилось при виде Ильи, Форест все искал, нащупывал затерявшуюся занозу, свербившую в привычной беспечности. Выдернуть ее, да стать собой обратно, а не переливать из пустого в порожнее.       Не вспоминать. Какого хрена он вообще чего-то ждет? Привыкший брать, что нравится, изнывает и козлит. Сидит на дереве, а не насаживает на свой член объект неугомонного вожделения. Размяк, родимый.       Промчалась мимо суетливая шакалиха, зыркнула светящимся глазом, поделилась страхом – человек. Ну и славно, хоть какое развлечение, надобно разведать.       Форест спрыгнул с ветки, помогая себе руками, рванул по свежему следу, принюхиваясь. Свистнул протяжно, певуче, разогнал возможных зевак, запретил брать добычу, пригнулся к земле, прибавил ходу.       До самого оврага – ничего странного, а вот на его дне и поджидал готовенький сюрприз.       Самое время.       Соскочив с выступа, Форест съехал вниз к покатому склону, где неподвижно лежал человек. В одной лишь футболке, джинсах, расшнурованных кроссовках. Мокрые волосы смерзлись, застыв хрупкими завитками.       Это люди в темноте ориентировались плохо, для Фореста не составило труда различить и цвета, и детали.       – Да етит твою мать, а, – Форест шагнул ближе, присел на корточки, повернул молодого парня лицом вверх. – И-ли-я. Отморозок, чтоб тебя. Сам пришел.       Илья разлепил ссохшиеся веки, глаза под ними блестели лихорадочно, неузнаваемо, зрачки расползлись во всю радужку. Он улыбнулся, губы в крови, зубы скалит, вздрагивает, больше от мандража, нежели от холода.       – Фор, я тебя нашел, – рвано выговорил он, потянулся рукой, промахнулся мимо длинных волос.       – Нашел, – подтвердил Форест. А сердце без спроса толкнулось в груди, и тоска злобно ощерилась, отползла. Ее как опалило, она и затаилась, ослабла. – И делать чего дальше намерен?       – Да что скажешь, – неестественно высоким голосом выговорил Илья, роняя руку вдоль туловища. – Хочу, чтобы ты снова приходил. Хочу тебя видеть. Хочу тебя, хочу…       Он слабо заметался: то порывался подняться, то выгибался, подтягивая колени, тихонько смеялся, пытаясь поймать глазами ускользающие образы, смотрел то мимо, то узнавая.       – А я-то как хочу, – невесело усмехнулся Форест. – Раз пришел, теперь пожалеешь, что не забыл. Не пущу больше, изведу.       Илья отвечал невпопад, бормотал что-то бессвязное, отрешенно улыбался. Будто был вовсе не здесь.       Форест обхватил его поперек живота, помог сесть. Тот, с горем пополам, принял хоть мало устойчивое положение, а рука осталась висеть безжизненной плетью. Плечо неестественно торчало и словно мешало суставу двигаться в предназначенном для него месте.       Вывихнул, догадался Форест.       Не стал ждать или предупреждать, подпер коленом, перекинул руку Ильи через свое бедро, надавил резко, умело. Хрустнуло влажно, сустав ввернулся в ямку, рука напряглась.       Илья широко распахнул глаза и рот, запрокинул голову, но не издал ни звука. Он точно был не в себе.       – Жить будешь, – подбодрил Форест, закидывая себе на шею его здоровую руку. – Держись и потопали. Околел весь.       – Ты знаешь? Я тебя ждал, – лепетал Илья, подхваченный сильной спиной. Ноги путались, больше мешая, нежели толкая их обладателя в нужном направлении. – Я без тебя умираю. Потому что люблю. Я. Тебя. Люблю.       Форест дрогнул от мурашек, приловчился удобнее, поволок за собой почти отключившегося Илью. Сделалось тепло и как-то хорошо, как после бани, только еще лучше. Как будто солнце явило свой ласковый лик ему одному, прямо в промозглой ночи.       Надо же.       Ему и раньше признавались в любви, на трезвую голову и напившись для смелости. Парни, девки, да кто угодно, поддавшиеся хитрым уловкам. И этот туда же.       Люблю.       На ногах не стоит, а бормочет, сам себе не хозяин. Болван. И все равно приятно до чертиков. Сказал, сам, никто не неволил. Пришел, искал. Ну не дурак? Человек. Любит он. Чего б еще понимал.       – Распоясался, – беззлобно фыркнул Форест. – Я б тебя прям здесь нагнул, да ты никакущий. Несет тебя так с выпивки что-ли?       – Я не хотел пить, – замотал головой Илья, роняя ее на плечо Фореста. – Я хотел к тебе.       Тянется сухими губами, мажет по шее в районе уха, теряет устойчивость. Дрожит весь, ледянющий, повисает доверчиво, пальцами хватается.       – До дома уж потерпи, ретивый, там расскажешь все, – спокойно проговорил Форест, минуя подъем.       В хижину идти долго, а ноша его шла из рук вон плохо. Легче и быстрее добраться к нему домой. Так и поступили.       Форест тащил вялого попутчика на себе, стараясь огибать светлые участки поредевшего пролеска на границе с поселком. Не хватало еще лишних глаз. Лисица шмыгнула вперед, скрылась за ветхим ограждением – разведать. Вернулась шустро, исчезла в тени деревьев.       Значит чисто.       Форест просочился сквозь неприметный лаз сам, подтянул за собой Илью. Тот схуднул, вообще не ощущался, ни весом, ни мясом. Мертвые стебли хмеля царапнули по футболке, нехотя отпустили.       Перебросив безвольное тело себе на плечо, Форест обхватил рукой под колени, потащил Илью в дом.       Каким бы ни был предлог нахождения его в лесу, встреча состоялась и Форест накрепко решил, свое не упускать. Надумает свалить, привяжет у койки в своем доме. Кормить будет с пола, слушать разучится, а не отпустит, пока не опостылет. А как перегорит, так пусть чешет на все четыре стороны. Но пока, хрен ему, а не свобода.       В доме горел свет, незапертая дверь хлопнула за спиной, а на пороге спальни вырос человек.       Рома.       Злость уколола метко, разлилась ядом, отравила. Он нетвердой походкой пробежал в прихожую, с отвращением воззрился на Фореста и его груз.       – Какого хуя? – возмутился он, толкая Фореста в свободное плечо. Опрометчиво, от незнания. – Ты чё приперся? Тебя кто звал?       – Он позвал, – сухо ответил Форест, не разуваясь, шагнул вглубь прихожей. Не пристало ему вякать в ответ человеку, распинаться.       – Стоять, блядь! – взревел Рома. – С ним я сам разберусь. А ты, пиздуй откуда пришел, пока не огреб! Ясно?       – Ладно-ладно, ты не кипятись так, – мягко отозвался Форест, выставляя перед собой ладонь в примирительном жесте.       Отборная брань резала слух, сводила зубы. Хотелось припечатать в челюсть, чтоб рта не разевал.       – Дай, положу его в кровать, да пойду себе.       – Вот, давай, – несколько сбитый с толку сговорчивостью Фореста пробубнил Рома, растерянно топая вслед за ним в комнату.       Форест без усилий перехватил Илью под шею, опрокинул его на кровать, подвинул ноги, чтоб не свисали с края, стащил грязные кроссовки. Один из них полетел точно в голову сопящему за спиной Роме, для отвлечения внимания.       Сразу после неловкого отбрыкивания, твердый кулак врезался ему в скулу, рассек кожу, оставил след. Рома хрипло рыкнул, но защититься мешала бешеная дезориентация. Выпитый алкоголь и мощный удар в голову начисто лишали координации. Он неловко взмахнул руками, но лишь раззадорил.       Форест бил коротко, почти без замаха, не в полную силу, зато с удовольствием. Тешил сумасшедшее эго, лелеял маниакальную сущность. Давненько он так не куражился.       Остановился, когда Рома осел на пол, беспорядочно закрываясь окровавленными руками. Она текла из носа, из разбитых губ, из ссадины на скуле, марая все вокруг.       Жалкое зрелище.       Форест опустился на корточки, удовлетворенно поймал, как вздрогнул человек, оскалился своей самой приветливой улыбкой:       – Поболтаем теперь, – елейно пробормотал он.       – Хули тебе надо? – выплюнул Рома. Несмотря на незавидное положение, дерзость растерял не всю.       Похвально.       Трясущиеся крысы никогда не радовали взор. Форест по достоинству отметил характер человека.       – По возможности, без мата, – вежливо попросил он. – Или выбью зубы – шепелявить будешь.       Рома яростно зыркнул, смолчал.       – Что ты ему дал? – начал Форест терпеливо.       – Он бухой просто, – процедил Рома. Глаза забегали, пальцы смяли ткань футболки на плечах.       – Врешь, – угрожающе выдавил Форест. – Не мажет его так с бухла.       – Да много ты знаешь, – ядовито прошипел Рома. – Ты вообще свалил. И правильно сделал. А кто был с ним? Я. Только я. Не ты. Нет. Я его вытаскивал из ебучей депрессии. Из-за тебя, между прочим. И сучонок к тебе все равно побежал. Ни хера не поменялся. Все так же перед всеми хвостом крутит.       – Перед всеми, не перед всеми, а пришел, как ты верно заметил, именно ко мне, – подковырнул Форест играючи. И попал в цель, четко в уязвленную гордость.       – Да, мой косяк, – выпалил Рома, взмахивая руками. – Надо было его седативами накачать лучше, да так выебать. А я, дурак, пожалел. Хотел, чтоб обоим хорошо было.       – И как? Было? – пытливо осведомился Форест, сужая глаза.       – Представь себе, да! Я кайфанул, он тоже. Любит, знаешь ли, на клык взять, – язвительно цедил Рома, упиваясь мелочными фразочками, желая поддеть Фореста, как удавалось тому все это время.       – Знаю, – согласился Форест безмятежно. Игра начинала принимать занимательные обороты.       – Знает он, – с отвращением дернул головой Рома, теряя запал. Оружие оказалось острым с обеих сторон.       Вытер ребром ладони подсохшую кровь из-под носа, посмотрел на ржавые разводы.       – Я думал, всё, изменился, очухался. Нихера. После психушки хоть на человека был похож. Нормальным вышел, выебываться перестал, заигрывать с каждым встречным. А теперь, всё – отпустило, видать, забыл. Я тогда себя винил, и за фотку ту... Потом понял, все к лучшему. Он стал прям спокойным.       – Сломленным, – поправил Форест, леденея голосом.       – Ты ни хрена про него не знаешь, – огрызнулся Рома. Язык его заплетался, связанный выпивкой, но говорил он разборчиво. – Он не такой лапочка, как кажется. Я тоже дурак, влюбился, блядь. И до сих пор люблю этого придурка.       – Так любишь, что готов угробить? – уточнил Форест бесстрастно.       – Да никто бы его не угробил! – сорвавшись на фальцет, отмахнулся Рома. Кашлянул, прочищая горло. – Я помог ему. Мне не за что извиняться. Не я, так другой бы схватил за яйца и больнее.       – Экое благородство, – скривился Форест. – Бей своих, чтоб чужие боялись?       – Я спас его! – рявкнул Рома. Илья пошевелился на кровати, освобождая больное плечо, тихо простонал. Форест напрягся, свел брови, но остался недвижным.       – Он же шлюха! – тише, но не менее яростно бросил Рома. – Его полгорода перетрахало. Нахера мне это надо? Кому такое понравится?       – Чего ж тогда такого выбрал? – резонно удивился Форест, вскидывая брови. – Склонности к мазохизму?       – Понравился. Влюбился, говорю же, как малолетка. Я хотел, чтоб он со мной был, чтоб прям нуждался во мне. Хотел, чтоб он верным был, понимаешь? Кто бы не хотел, – захлебывался Рома, извергая неопрятную искренность. Выворачивал наизнанку все надежно спрятанные червоточины, обнажался перед ненавистным незнакомцем, как будто так было легче.       Форест слушал внимательно, маскируясь безразличием. Ему не в первой – он одинаково хорошо находил подход и к человеку, и к зверю.       – И сам при этом про верность позабыл, – обронил он, как бы между прочим. Рома снова взъярился, не достигая понимания, не дотягиваясь к тоненькой бреши. Человек верил – слабина есть у всех. И был прав. У всех людей.       – С ним можно только так, только на расстоянии. Иначе все нервы вымотает. На дистанции легче его похождения терпеть, – шваркнул он липкими словами. Предостерегал, глупец. Пьяный, болтливый глупец.       – Так чего же не отстанешь тогда, если с ним так плохо? – голос Фореста в противовес тихий, взвешенный, размеренный.       Каждый вопрос хуже предыдущего, предназначенные какому-то бессердечному злодею. Рома себя таковым не считал.       – Я слишком много вложил в эти отношения. Уж точно не затем, чтоб он потом под тебя лёг.       Окинул взглядом плохо замаскированным под презрение. Ощущалось, как наждачка – кипел, завидовал, готов был задушить голыми руками, хватило б только сил и воли.       – Но он это сделал. И не раз. Так что, в какой-то степени я тебя понимаю. Он реально хорош, – Форест упивался посеревшей гримасой. Рому от опрометчивых поступков сдерживал исключительно страх. Он же и выручал.       – Ну ты и гондон. Думаешь, он только с тобой такой безотказный? – он снова попытался воззвать к достоинству оппонента.       Бесполезно.       Форест уже понимал, чем закончится разговор, и постепенно терял интерес.       – По крайней мере, мне не приходилось его опаивать, чтоб он меня ублажал, – ехидно подметил он.       Рома остервенело посмотрел на лежащего без движения Илью, прикусил губу, нервно пожевал. На лице отражалась мыслительная борьба.       – Он сейчас на все согласен, любому подставится. Можем на двоих его... – он запнулся, не договорив, выжидая реакцию с неприкрытой надеждой.       Инстинкт самосохранения дал осечку или же алкоголь слишком сильно плавил мозг. В любом случае, человек оступился. Показал скабрезное, попытал удачу. Авось, повезло бы со сговорчивым оппонентом, и воплотил бы извращенную фантазию.       Разглядел в Форесте любителя легкой добычи? Или счел, что прозвучит заманчиво? Человек хотел урвать желаемое, хотя бы напоследок.       – Любишь, говоришь... Животное, - сухо констатировал Форест, скучнея лицом. – Я тебе вот что скажу, не лезь к нему больше. Иначе прибью и закопаю в лесу. Никто не найдет, будь уверен.       – Твои киношные угрозы звучат как детский лепет ревнивого ебыря. Ты в курсе? Думаешь, мне прям страшно? – Рома вскинул подбородок, подбоченился, готовясь к реваншу.       – А ты проверь, киношные угрозы или нет. Мне только дай повод.       Опасность подступила бесшумно, незримо стиснула ребра, прошлась холодной дрожью по позвонкам. И исходила она от Фореста, научившегося этому трюку тоже очень давно. Все же пугать и поселять в чужие души сомнения он любил куда больше, чем выпускать кишки.       – Сука ты... Не понимаешь, он и от тебя гулять будет, – растерял прежнюю решимость Рома, пуская в ход последние аргументы. – Да он вот буквально час назад мне сосал и к тебе приполз. Хочешь сказать, не противно? Такие не меняются.       – А может меня это устраивает, ты не думал? – расплылся в широченной улыбке Форест.       Он понимал негодование человека, не сумевшего уберечь едва добытый трофей от корыстного вандала. Понимал и потому раздумал вредить. Лишь умеючи поигрывал на выскобленных обидой и ревностью нервах.       – Пусть себе развлекается.       – Больной... Ты псих. Но я тебя предупреждал, ты пожалеешь о своём выборе и очень скоро. Вот увидишь.       Рома тяжело поднялся на ноги, точно получил отмашку, можно, мол. Начал собирать свои вещи, пошатываясь и набирая что-то в смартфоне.       Форест не останавливал, не окликал, остывая к человеку. Он и так услышал куда больше, чем намеревался вызнать.       – Что ты ему подмешал, напиши на листке. И оставь на холодильнике, – приказал он, игнорируя испепеляющий взгляд. – Чем быстрее ты свалишь, тем всем будет спокойнее. Сболтнешь о нем кому-нибудь, худо будет. На слово поверь, целее будешь.       Рома не проронил ни звука. Оскорбленная честь требовала вендетты, синяки и царапины подстегивали убраться из этого чертового поселка как можно скорее. И здравомыслие одержало верх.       Такси вздернуло тарифы, но согласиться на заоблачную цену виделось приемлемым. Рома исчез из дома довольно скоро, хлопнув дверью.       Форест запер за ним замок, разулся, мягко, по-кошачьи прошагал в комнату. Выключил основной свет, постоял над раскинувшимся по кровати человеком.       Илья задышал чаще, судорожно сжал пальцы, комкая одеяло. Форест быстро подхватил его за плечи, свесил через край. Его тошнило, тело скручивало спазмами, потряхивало, как от ударов током. Он едва не соскользнул с постели в собственную рвоту. Форест удержал, приподнял, поволок в ванную.       Горе луковое, дитя неразумное. Совершенно не споротивляется, перебирает непослушными ногами.       Холодный кафель неприветливо лизал ступни даже через носки. Илья стоял босой, заваливаясь на одну сторону.       Форест, как мог, бережно усадил его в душевой отсек, избавил от футболки, осторожничая с больным плечом. Расстегнул и стащил джинсы. Белье отправилось следом.       На правой ноге длинная, кривая ссадина с запекшейся кровью до самой щиколотки. Колено распухло, поверх него растекался лиловый синяк. Вторая нога не многим лучше. Локти содраны, губа разбита, рассечена бровь. Видок не для шествия под венец.       Форест пустил воду, закатал рукава, подставил запястье проверить температуру. Чуть теплая, удивительно, что ее вообще грели. Но уж как есть – лучше, чем ничего. Сняв лейку душа с хлипкого держателя, он направил поток воды на податливое тело. Илья вяло шевельнулся, подтянул ноги, попытался встать – не вышло.       Примостился на коленях, не ощущая боли, низко склонил голову. Форест аккуратно следовал чуткими пальцами по влажной коже, оглаживал высушенные мышцы, массировал слипшиеся волосы.       Упругие струи орошали вздрагивающие плечи, ложились россыпью капель по спине, свисающим рукам, смыкались в прозрачные ручейки под грудью, болезненно поджатым животом.       Илья сидел, безропотно позволяя себя мыть. Иногда, словно забывая, что не один, оборачивался на прикосновения ладони Фореста, искал глазами его лицо, а находя, подолгу всматривался, просветляясь узнаванием и снова пропадая в невнятной пелене.       Злость, унявшаяся было после ухода Ромы, снова пробудилась, растопырила костлявые лапы, ощерила клыкастую пасть. А все из-за непонятной отравы, прибившей волю озорного парнишки. Пустой, выпотрошенный мешок с костями, оболочка прежнего человека – вот что представлял собой Илья, безучастно подставляясь тепловатой воде.       Форест надеялся лишь, что отпустит, и он придет в себя, оклемается.       Накупал тщательно, обмотал полотенцем, сгреб в охапку, внес в спальню. Усадил в кресле, велел ждать, никуда не падать. Илья подчинился, заторможенно провожая каждое движение Фореста бессмысленным взглядом.       Тот прибрался, отмыл и вытер пол, сменил постельное белье на свежее, поставил воду греться – уже для себя. Подготовил сухую одежду, откопал смену Илье.       Одевать его оказалось непросто. Он не брыкался, но и не помогал, норовя запутаться в рукавах и штанинах. На поднятие плеча зашипел, дернулся, заморгал удивленно, будто не ждал боли. Значит чувствует, уже чувствует. Благо.       – Чш-ш, я потихоньку, – приговаривал Форест, проталкивая поврежденную руку в рукав мастерки на молнии. Ничего более подходящего не сыскалось, а эту удобно натягивать, без слишком широких размахов. С кофтой покончил: скатал штанины спортивок, просунул испещренные ссадинами ноги в образовавшиеся комья, расправил, подтягивая.       Сел на пол, поочередно ставя на свое колено ступни Ильи, облачал их в обычные носки и теплые поверх. В доме царила комфортная температура, но Илья все равно трясся, как от озноба. Так что лишним не будет.       Закончив, Форест помог ему подняться, тот даже сумел встать сам, обнял широкие плечи, всматриваясь невидящим взором в пространство.       Недурно, должен отойти.       Форест дотащил к кровати, усадил почти насильно – Илья начал отпираться – надавил ладонью в грудь, опрокидывая. Подушку под затылком поправил, одеяло потянул, накидывая. Илья высунул здоровую руку, перехватил запястье, не дал выпрямиться, отстраниться.       – Не уходи, – прошелестели губы. А в глазах ужас, звериный страх летящего в бездну существа. Да куда от тебя такого деться, бедолага?       – Не уйду, – пообещал Форест, пытаясь высвободиться. Илья держал неожиданно крепко, стискивая бледные пальцы.       Форест присел на край кровати, подвел руку под одеяло, пряча вместе со своей и вцепившуюся, холодную конечность человека. – Сам напросился.       Илья потянул к себе, и откуда только силы взялись, приподнял голову, сжал обескровленные губы, придвинулся ближе. Видно было, больно, но терпит. Цепляется за прояснения сознания или, черт его знает, может наоборот, желает растянуть искусственный морок. Где ему видится тот, кого он звал и к кому шел.       Дурак и есть. Но до чего притягательный. Даже придавленный хренью какой-то, еле дышит, а рвется все равно, просит.       Форест не стал себе отказывать в соблазне. Склонился, накрыл губы своими, встречая жадный, отрывистый поцелуй. Ощутил привкус крови – лопнула ранка.       Илья порывался подняться, предложить больше. Форест не позволил. Придавил собственным весом, прижал к матрасу. Берег лишь выбитую руку, не наседал шибко, чтоб не делать слишком больно.       Илья не ощущал оков, но вывернуться не мог. Исступленно ловил губы, искал телом руки, боялся упустить снова, соглашался на любые условия. Форест смягчился, отодвинулся, давая дышать, твердо произнес:       – Я скоро вернусь. А ты тут лежи, не двигайся, понял? Я в душ и вернусь. Встанешь – привяжу.       Было совершенно неясно, разобрал ли слова Илья. Вычленил ли в них угрозу и вообще, слышал ли он Фореста. Но притих. Вращал глазами, то и дело облизывал губы, полязгивал зубами, как от холода.       Форесту это не нравилось, но делать нечего, сейчас от него путного ничего не добиться. Надо ждать утра. Потом уже оценивать потери. Сколько он провалялся в том овраге – неизвестно, запросто мог застудить себе все на свете. Так что, пускай греется, а там видно будет. Вы́ходит.       Пригрозив пальцем, Форест, не сводя внимательного взгляда с Ильи, выпрямился, спрыгнул с кровати. Илья продолжил послушно лежать. Хорошо.       – Принесу тебе воды сейчас. Не шебуршись.       Форест скрылся на кухне, прислушался – ничего, ни единого звука. Неужто и впрямь понял? Налил воды из чайника, вмешал туда ложку сахара, вернулся в комнату.       Илья оставался в прежнем положении, какой-то несусветно слабый, тронешь – развалится. Но ни на секунду не растерявший своего колдовского магнетизма. Только трезвый ум и здравое понимание последствий сдерживали от наплевательства к осторожности. Стоило повременить с проснувшимися страстями – парень нуждался в покое.       Форест помог приподнять голову, прислонил стакан с водой к губам, взволнованно присосавшихся к напитку.       – Не торопись, не отберу, – проворчал он.         Напившись, Илья шумно выдохнул, наконец прикрыл красные глаза, лицо расслабилось.       – Лежи, – напомнил Форест бездвижному человеку. На всякий случай. Чтоб не выкинул ничего, поберег себя, поспал. Унеся стакан обратно в кухню, налил новой воды, про запас, оставил на столе и пошел в душ.       Знакомые стены его все еще помнили, как и обладатель дома. Вероятно даже из-за него. Не отталкивали и не вытесняли, гостеприимно замыкали под свою защиту.       Что ж, новый виток нехоженной тропы интригует. И тоска замолкла, струсила, подлая, забилась в черноту закоулков души или сгинула вовсе. Кто ж ее разберет. Главное отстала, отлепилась от кровоточащей раны – теперь заживет.       Вода согрелась достаточно, чтобы расслабить взбудораженное тело. В доме снова поселился подвыветренный запах молодой полыни после дождя.