Заблудший

***

      Пакостная усталость от факта пробуждения врезалась первой в проклюнувшееся из недр липкого тумана сознание.       Просыпаться отчетливо виделось ошибкой. Непростительной. Уж лучше обратно: туда где ни звуков, ни запахов, только картинки – калейдоскоп невероятно четких картинок. Там в тумане хорошо, нет боли и все кажется понятным. А тело и вовсе без надобности – все его физические уязвимости отходят на задний план, престают быть важными. Не нужно из-за них беспокоиться или ощущать потребности.       Вовне все иначе. Тут и боль, прошивающая всю правую сторону тела, и муторное головокружение, беспощадно раскачивающее стены, и тошнота вперемешку с пронзительными спазмами, дергающими пустой желудок.       Сухой, шершавый язык скребет по пергаментному небу, безрезультатно проводит по таким же высушенным губам.       Илья выволок руку из-под одеяла, потер слипшиеся веки, хрипло втянул воздух носом.       Ну и ночка.       Он не запомнил и половины, а что осталось в памяти, вполне могло сойти за горячечный бред или галлюцинации. Куда-то бежал, что-то кричал, разговаривал даже с кем-то. Постоянно было то холодно, то жарко.       И все же он у себя дома, в кровати, укрытый одеялом, чистым, судя по запаху. Пахло вообще свежо, как после уборки, даже непривычно. Слишком долго заострять на этом внимание не получалось, оно удерживалось на плаву с большим трудом. Рассматривать комнату, на первый взгляд, выглядевшую знакомо, расхотелось. Не в канаве какой, и на том спасибо.       Илья повозился, понял, что боль в правой руке отнимает все шансы на нормальный подъем.       Замечательно, еще не хватало себе что-нибудь сломать и не вспомнить об этом.       Собравшись с духом, он сжал зубы, на выдохе резко сел. Зажмурился, стиснул кулак, яростно ударил им о постель. На деле же слабо толкнул матрас у своих ног. Согнулся к поджатым коленям, пережидая приступ тошноты и пульсирующей боли, постарался дышать медленно.       В голове зашумело, задрожало, рассыпаясь на колючую пыль. Гул в ушах разбивался под ритм сердца, постепенно, крайне неохотно, спадая. Вдохи бросают в жар, становится душно.       Краем глаза заметив движение, Илья медленно повернулся и так же медленно распахнул глаза, таращась на заспанное лицо Фореста. Немного помятого, недовольно хмурившего брови, с всклокоченными волосами, но вполне живого, настоящего Фореста.       Верить в его присутствие невозможно физически, а сердце еще сильнее застучало в груди, сотрясая все тело. Очень похоже, что Илья все еще блуждает во снах, каким-то образом чувствуя все на своей побитой шкуре.       Он моргнул, недоверчиво пялясь на мрачноватого гостя, поднял ладонь к глазам и снова ожесточенно потер их. На мгновение отступила даже боль справа, уступая место тотальному волнению.       – Не глючит тебя, я это, – хмыкнул Форест, усаживаясь рядом. Склонил голову, ловя потерянный взгляд. По голосу тоже вроде он.       Илья уложил локоть поверх колен, слегка развернулся, подыскивая слова. Сухой язык отказывался слушаться, а губы размыкаться. И немного покалывал страх – вдруг слова разрушат раздирающее в клочья видение. Придется просыпаться снова, выползать из густой дремы, бороться с тошнотой.       – Фор, – наконец вымолвил он сипло. Голос скрипучий, незнакомый. Видение не исчезло, утверждаясь реальностью. Никуда не торопившейся действительностью. Он на самом деле здесь, рядом, в одной постели. Настоящий. И пахнет точно так же, как помнил Илья.       – Сильно болит? – Форест кивком указал на безжизненное плечо, от которого Илья предпочел бы избавиться, чтоб ненароком не потревожить. И все же эта боль не шла ни в какое сравнение с той, что влетела в грудь, загоняя сердце. Разнесла в клочья, выломала ребра, подступила к горлу и тянет, крутит.       – Пиздец как, – прошептал он, смыкая опухшие, покрасневшие веки.       Бессмыслица какая, Форест здесь, рядом, будто ничего и не было. Ни двух месяцев его отсутствия, ни злополучной стычки, ни сообщения в никуда, ни бессмысленного ожидания.       А может и впрямь не было? Может это все не более, чем затянувшийся кошмар?       – Не выражайся, – губы Фореста чуть дрогнули уголками. Мурашки без спроса и табуном за шиворот. Челюсть свело на рефлексе улыбки.       – Значит, я вчера матерился напропалую? – попытался пошутить Илья, ощущая постепенно разжимающуюся пружину вдоль позвоночника. – Раз меня так отделали.       – Это не я, – Форест многозначительно поиграл бровями, поднялся с кровати.       – Тебе в туалет надо? Помочь? – спросил он, оправляя на себе края майки Ильи, надетой накануне.       – С этим я справлюсь, – тускло откликнулся Илья. Сил не было и в помине, но беспомощным он себя ощущал не до такой степени. – А вот попить притащи. Пожалуйста.       – Сиди тогда, я сейчас.       – Спасибо, папочка, – безжизненно прошелестел Илья.       Форест ухмыльнулся, скрылся на кухне. Время будто сделало кульбит, скачок, перепрыгнув десятки дней, стирая их напрочь. Что были они, что нет – потускнели, утратили яркость.       Поговорить, объясниться? Или не портить момент, оставив все как есть? Почему они снова вместе в доме?       Громыхнул стакан о края сушилки, неопределенная возня, плеск воды, и Форест деловито вернулся. Опустился на прежнее место, подал стакан с прохладной водой, придержал, пока Илья непослушной рукой перенял его. Дождался, пока осушит, забрал. Пододвинулся ближе, согнул ногу в колене.       Илья вздохнул, наконец, притупив мерзкую сухость слизистых, привалился здоровым плечом к стене. В желудке противно зашевелилось, готовясь попроситься наружу. Это допускать крайне нежелательно, организм и без того ощутимо страдал, пусть хотя бы вода задержится.       Что же все-таки произошло вчера? Илья попытался вспомнить: он пришел домой, они с Ромой выпили виски, он рассказал о проблемах на работе…       – А где Рома? – осторожно спросил Илья, впрочем, не рассчитывая на ответ. Очевидно, ушел, но почему? Этих "почему" и "как" набралось на целый список, и каждый следующий вопрос рождал другой. Надо разобраться хотя бы с парочкой.       – Уехал, – демонстративно скучающе пожал плечами Форест. – Передал эстафету сильнейшему.       – Чего? – не понял Илья. Насторожился. Страх свернулся жгутом в животе, прошелся холодком вдоль бедер. Ноги вообще как-то противно мерзли, хоть оставались под одеялом.       – Свалил, говорю. Сказал, не вынести ему подле себя юноши легкого поведения, – Форест усмехнулся, нарочито отводя взгляд в потолок от напряженно замершего Ильи. – Поведал, дескать, полгорода тебя поимело.       – Преувеличивает, – Илья устало откинулся затылком к стене, аккуратно подтянул поврежденную руку к животу, подыскивая удобное положение. Интересные у Ромы умозаключения. Сказал так, чтоб отпугнуть соперника? Или реально имел какие-то подозрения? – Треть, не больше.       Форест распознал сарказм, придвинулся, размещаясь по левую сторону, пригласительно оттопырил локоть. Илья секунду смотрел, а потом с готовностью качнулся, припал к его груди, вдохнул запах горьковатой травы, сжал защипавшие веки.       Легким больше ничего не мешало, они смогли расправиться. Сердце натужно пульсировало под ребрами, пытаясь сладить с нахлынувшими эмоциями. Вот так запросто, Илья задушил собственную гордость. Безмозглым барашком пошел на поводу разрушающих чувств. Пуленепробиваемая наивность торжествовала. Ликовала, отплясывая на костях сгоревшего в огне неразумной влюбленности, достоинства.       Опрометью в омут с проверенными чертями, где точно нет места хэппи энду. Он уже потерял Фореста раз и это оказалось тяжелее, чем все, что он себе мог представить.       Если такому суждено повториться, то пусть уж безвозвратно.       Он всерьез опасался, что не спасет и молодость, сердце попросту не выдержит нагрузки. Откажет, не справившись с болью, ожиданием, щемящим счастьем или тоской.       Заткнув разум, доводы, недомолвки, Илья поддался бережному прикосновению к травмированному плечу, устроился удобнее, прижимаясь к боку Фореста своим. Положил руку ему на колено и потерял дыхание, когда широкая ладонь накрыла ее, подныривая пальцами.       Треснули по швам непрожитые обиды, проглоченные оправдания. Стало важно, лишь чтобы он оставался вот так рядом, совсем близко. Чтоб запах и голос, кожа к коже, воздух на двоих.       – Ты спрашивай, если хочешь чего услышать, – негромко произнес Форест, щекоча бородкой по спутанным кудрям. – Не бойся. Все спрашивай.       Илья судорожно вздохнул, собирая разметавшееся испуганными птицами самообладание. Закололо в носу, подступающие слезы душили терновым ошейником, мешали думать, застилали взор. То ли отходняки трясли поджилки, вытравливая остатки какой-то гадости, то ли он разучился чувствовать, впав в анабиоз после ухода Фореста. И сейчас вынырнул из трясины резко, захлебнулся ярким светом, острым воздухом.       Спрашивать не хотел, хотел просить. Не уходить.       Он держался из последних сил, не открывая глаза. Вспоминал тепло, вернувшее способность верить, усмирял воскресшую надежду. Форест не торопил. Он не мог не заметить рваные подрагивания тела, зато мог списать их на паршивое самочувствие.       – Ты не уйдешь? – наконец спросил Илья. Так тихо, что сам едва расслышал. Но Форесту повторять не пришлось.       – Не уйду, – твердо сказал он, на секунду прервав мягкое поглаживание. – Ежели не погонишь.       Илья не стал ничего напрасно обещать. Форест и сам догадывался, как тяжело ему далась разлука, наблюдал прямо в этот момент. Чувствовал дрожь, смятение, жмущееся в нереальном приступе тело. Знал, больше не выгонит. Даже в сердцах не пошлет. Стерпит, смолчит или нарвется, но не прогонит.       Найдет повод простить. Прямо как в эту самую секунду. Простить за все, без извинений.       – Мы вместе? В смысле, я и ты, как пара? – голос все же предательски дрогнул, как ни старался Илья придать ему ровности.       Он помнил позицию Фореста касаемо отношений и предпочел рвануть по живому в одночасье. И как только смелости набрался? Алкоголь не выветрился до конца, позволяя решаться на то, чего трусил раньше?       Возникла необходимость здесь и сейчас расставить все точки над каждой буквой алфавита. Лучше все дерьмо разом получить, переболеть, завершить этап и начать жить без пустых иллюзий, чем бесконечно маяться неизвестностью, теша себя ничем не подкрепленными фантазиями в ожидании конца.       – Тебя именно это сейчас волнует? – Форест удивлен, это сразу цепляет слух. Но Илья боялся выглядеть не идиотом, а что тот просто оттягивает время, увиливая от ответа.       – Волнует, – подтвердил он, мысленно уговаривая ответить.       Казалось, с каждой секундой решимость тает, ломается, готовая сдать позиции привычной неопределенности. Не все ли ему равно, вместе они или нет, если Форест вернулся. Обещал не уходить. Разве этого мало? В себя поверил? Возомнил себя сильно важным?       – А тебе это надо? – вместо ответа поинтересовался Форест. Спросил без укора, без иронии. Серьезно, как о важном.       На контрасте собственных похолодевших пальцев, рука его почти горячая. Он слегка сжимает, продолжает гладить, то и дело касается подбородком темени.       – Да, – прошептал Илья, будто признавался в чем-то постыдном. Он еще ни разу не осмеливался заговорить с партнером о таком. Ни с одним.       Если Форест соскочит с темы, закроет, сославшись на усложнения, что угнетают отношения, то все. Лучше в отходняках перемолоться, вместе с разрывом, напиться и потом еще раз. Нырнуть в работу с головой, отвлечься, пережить. А как полегчает, может получится расставить все по полочкам.       – Вот и мне как будто надо, – как-то обреченно проронил Форест.       Сердце заколотилось, захлебнулось кровью. Он все правильно расслышал? Илья чуть приподнял голову, поморщился от ужалившей боли, уложил ее обратно. Расслышал и не мог поверить. Он был готов куда больше к увиливанию, к прямому отпору, к раздражению. Но не к такому.       Форест коснулся губами его макушки: – Да. Мы вместе. Раз уж пошла такая песня...       Еще быстрее забилось под горлом. Под веками влажно, воздух плотный, дышать им трудно.       ... – Узнаю, что где-то с кем-то, на цепь посажу. Понял?       Илья еле заметно улыбнулся, не распознавая опасности в категоричных словах. От истерики его отделяли какая никакая трезвость и пульсирующая боль в плече. Кажется, его не пугала перспектива сидеть рабом на привязи у возлюбленного. Любые условия — услышал ведь заветное, такое непривычное на вкус, осязаемое, терпкое.       – Знаю, ты мне не доверяешь… – чуть слышно выговорил он, задерживая дыхание, чтоб не всхлипнуть.       – Разве? – саркастично уточнил Форест. – А мне показалось, это у тебя проблемы с доверием.       – У меня? – не понял Илья, стискивая пальцы Фореста в своих. Частое моргание отогнало выступившие слезы к уголкам глаз, и он слегка потерся лицом о ткань майки. – Не с тобой…       – Ну, почему-то же ты решил не рассказывать мне про вашу встречу с Ромой.       – Я, – Илья облизнул пересохшие губы, сник, окончательно расклеился, ухая в пустоту сожаления. – Я боялся.       – Меня? – Форест пригнул голову, длинные волосы пощекотали шею.       – Твоей реакции, – признался Илья сдавленно.       Необходимо выдержать все сейчас, сказать правду, услышать, принять. Получить ответы, задать вопросы, заполнить зияющие пробелы, успокоиться, в конце концов.       – И как тебе в итоге реакция? – усмехнулся Форест.       – Да уж, – Илья нервно хмыкнул, помолчал, проглатывая вставший в горле ком.       Прежний страх выглядел до смешного жалким на фоне всего, что пришлось в итоге преодолеть. Если бы он только знал, чем все в итоге обернется, позвонил бы еще из гостиничного номера, сообщая, куда и зачем собирается. Даже если бы это повлекло недовольство, всяко лучше и не так травматично, как обернулось.       – Когда ты пришел? – вновь заговорил он, сумев совладать с противной дрожью.       – Это ты пришел, – поправил Форест. – Тебе точно поссать не надо? А то разговорчик намечается у нас длинный.       – Длинный? – переспросил Илья, медленно отстраняясь. Форест кивнул. Едва улегшийся страх шевельнулся вновь, напоминая о скользком жгуте в низу живота.       – Тогда надо.                                                           

***

      Голова после обезболивающего раскалываться перестала, но и вмещать в себя информацию предоставленную Форестом поэтапно, отказывалась наотрез.       Перед взором скомканным пятном белел отрывок листка с кривоватой надписью «меф», а мозг все листал нестыкующиеся страницы. Он расслышал, что говорил Форест, но поверить мешала плотная вата, распустившаяся между висков.       Рома – это он разослал провокационное фото с поцелуем полтора года назад. Из ревности.       Это он надоумил про лечение, напрямую обращаясь к Жене. Подсказал и поддержал семью. Еще тогда казалось странным его необычайное сближение с сестрой, его вездесущее понимание. И что он не слишком удивлялся всему происходящему, когда Илья был на грани срыва. Когда рушилась привычная жизнь.       Как любопытно. Ревность.       Илья знал эту подлую гадюку не понаслышке, сам ей поддаваясь, нарочно флиртовал с другими. Лишь бы Рома заметил, пресёк, запретил, приблизил к себе и не отпускал. Но он переживал обиды по-своему, не вдаваясь в излишние разговоры и выяснения. И сам додумал несуществующие связи с разными людьми. Наверное, очень хорошо представил, раз пошел на столь подлый шаг.       Значит ему было не по себе, и он выбрал вот такой способ справиться с ревностью. Прокол свой тоже понимал, пусть и где-то глубоко внутри. Ведь хранил свою тайну, ничем себя не выдавал, даже первый окружил вниманием. Не прикармливая ли совесть, изъеденную виной?       Ненужная правда скинула груз с шеи, оказывается, все это время там гнездившийся. Илья теперь все знал, но знания совершенно ничего не давали. Ни покоя, ни понимания, ни утешения. Даже вопросы не возникали, все и так кристально понятно.       И противно.       От себя, собственной бесхребетности и тотальной слепоты. Он казался себе до отвращения жалким, стоило представить, как выпрашивал внимание человека, за спиной уничтожившего привычую реальность. Которую потом пришлось соскребать с асфальта и лепить заново. Уже так гладко не получалось: то швы не совпадали, то детали терялись.       Форест молчал, сидя на соседнем табурете в кухне. На столе безнадежно остывал недопитый кофе, за окном улыбалось по-весеннему яркое, пригревающее солнце. Не вошедшее в полное силу, оно еще спешило убраться с небосвода пораньше, но уже согнало с земли практически весь снег. Люди постепенно выбирались из зимней спячки, начинали понемногу копошиться во дворах.       Илья прожег окурком смятый листок, расползшийся обугленными краями. Надпись растянулась и исчезла в чернеющем провале. Отправил все это безобразие в пепельницу.       Форест не торопил, глядя внимательными глазами в непроницаемое лицо.       – Который час? – отрешенно спросил Илья, тыча зажигалкой в пепельницу, вороша сыпучую труху.       – Половина второго, – сверился Форест с часами на лежащем рядом с кружкой смартфоне.       – Мне же на работу надо, – глухо вымолвил Илья. Он избегал любых реакций на притухший разговор, не желая соприкасаться с вытащенной на свет падалью. Брезговал и отодвигал на потом. Такое далекое, какое только возможно представить. Больше смахивающее на "никогда".       Злости не было, возможно, еще не время. Горечи тоже. Только притаившийся страх, готовый выйти из тени и оседлать беззащитную спину.       В руках Ромы все еще достаточно компромата и веревочек, способных поломать криво склеенную жизнь. И никак к этому не подготовиться, не предотвратить. Форест запросто мог подлить масла в огонь разборками, унизительными тычками. Сорвал чеку с гранаты – рванет в любую секунду. Страху нельзя давать волю, ведь граната взорвется или нет – неизвестно, а вот он точно доконает постоянным холодком ожидания.       – Какая работа, к чертям? – возмутился Форест. – Ты себя видел? К врачу тебе надо.       – Да я вроде… – Илья посмотрел на неподвижную правую руку. Обезбол подействовал и на нее, но тупая боль все еще схватывала вокруг сустава, распускаясь к локтю, отзываясь в пальцах.       – Не ерепенься, ладно? Дуй к врачу, пусть посмотрит. И отлежись, не убегут твои ученики. Работа не волк, помнишь? – Форест поднялся со стула, выглянул в окно и заторопился на выход.       – Ты куда? – встрепенулся Илья, выпрямляясь.       – Собирайся, – бросил Форест и, обувшись, исчез за дверью.       Илья, придерживая правую руку, тяжело встал, прошлепал в комнату. Наверное, Форест прав, стоило взять больничный на пару дней, чуть прийти в себя. В таком состоянии из него так себе педагог. Он мог дать задание на самостоятельные повторы тем, кому это необходимо. Молодоженам и Лене. А потом, когда станет легче, вернется – контролировать хотя бы визуально.       Идти куда-то хотелось в последнюю очередь – тело отчаянно просилось обратно в кровать. Укол тревоги одернул – проверить руку стоило. Хотя бы убедиться, что ничего серьезного.       Травмпункт работает круглосуточно, но лучше все равно сходить сейчас. Пока и таблетка работает и состояние более менее. Вероятность к вечеру превратиться в безжизненную биосмесь ощущалась неприлично остро.       Илья неохотно порылся в шкафу, отыскал документы, положил их в рюкзак.       Форест вскоре вернулся.       Не один.       За ним, нервно покусывая губы, в дом заглянула Юля. Вид помятого соседа заставил ее побледнеть. Илья раздраженно закатил глаза. Жалость делала только хуже, размазывая окончательно в сопливую лужу. Он и без того ощущал себя встрепанной мышью, изрядно пожеванной желтоглазой кошкой, а тут еще и этот взгляд, полный сочувствия. Ситуация своей критичностью никак не тянула на драму, по мнению Ильи.       – Привел конвой? – фыркнул он, протискиваясь в прихожую. Чересчур недружелюбно, даже для трудного отходняка.       – Нарывается на грубость, – резюмировала Юля прохладно, рассматривая Илью, неуклюже пытавшегося втиснуть ногу в теплом носке в кроссовок. – Жить будет.       – Да уж не помер бы, – сварливо заметил Илья.       Его смущала забота, трогала и заставляла гореть стыдом. Он же не ребенок какой, следить за ним, водить за ручку к страшному дяде-доктору. Справится сам, без сопровождения.       – Это чтоб мне было спокойнее, балбес, – проговорил Форест негромко, подсаживаясь к ногам Ильи.       Он небрежно отодвинул его руку, подтолкнул к стене, чтоб не мешал, поправил обувь, дернул шнурки, затягивая. Вот эта его черта всякий раз ставила в тупик: в рандомный момент проявить заботу так, чтоб почвой из-под ног и краской на щеках. Чтоб приятно и неловко, чтоб запомнилось до мелочей. Еще и не спрашивал – можно, нельзя – брал и делал, мало беспокоясь о чужом мнении.       Илья захлопал глазами, метнул взгляд на Юлю, испуганно затаил дыхание. Она улыбалась, как улыбаются на трогательной сцене романтических фильмов. Заметив вспыхнувшие нездоровым румянцем щеки соседа, спохватилась:       – На улице подожду, – сообщила она, шмыгнув носом, и выскочила за дверь.       – Славная она, – благодушно проговорил Форест, закончив с обувкой.       Илья насупленно молчал, позволяя помочь справиться с курткой. Форест безмятежно улыбался, начисто игнорируя его недовольство. Расправил шапку, натянул на взъерошенные вихры, поправил на ушах, притянул к себе, чмокнул в макушку.       Илья вскинул голову, растеряв былую серьезность, встретил насмешливый взгляд.       Форест улыбался мягко, повелительно, как умел только он. Провел большим пальцем под его подбородком, придержал, коснулся губами приоткрытых губ, медленно поцеловал.       Илья растаял сразу же, еле устояв на подкошенных ногах. Он успел позабыть, каково это —выпадать из реальности от простого поцелуя.       Возвращение Фореста несло с собой умопомрачительные последствия. Теперь его близость разматывала вдвое быстрее, сократив безопасное пространство до одного шага. И неважно, вел ли он себя столь нежно в целях загладить былое и вернуть себе полюбившуюся игрушку или искренне, боясь снова потерять. Значение имело лишь его присутствие, дыхание в губы, твердые пальцы.       – Давай шустрее возвращайся, – напутствовал Форест, отодвигая от себя мягко. Нащупал за его спиной дверь, развернул, выпроваживая во двор. Илья рассеянно кивнул, заковылял к калитке, то и дело оборачиваясь. Остатки желания ехать в больницу улетучились бесследно.       За забором ждала машина – серебристый «шевроле». Водитель – молодой мужчина с ежиком русых волос и недовольством, отпечатавшимся на симпатичном лице, нервно тарабанил пальцами по рулю.       Илья, поборов искушение развернуться и убраться домой, поджал губы, прохромал к задней двери. Юля активно замахала руками, поторапливая.       – Нормально, удобно? – участливо поинтересовалась она, оборачиваясь на пассажира. Илья не выдавал лицом дискомфорта, стараясь придать себе достойный вид. Судя по всему, получалось не очень.       Юля жалостливо рассматривала уложенную поверх колен руку соседа.       – Порядок, спасибо, – тихо отозвался Илья, опасаясь привлекать слишком много внимания. Захлопнул дверь, поерзал на заднем сиденье, привалился на здоровый бок.       – Едем? – сухо осведомился водитель.       – Да, Кирилл, поехали, – дала отмашку Юля, любовно погладив мужчину по запястью. Тот немного смягчился, дернул рычаг передач. Шины зажужжали по гравию, вынося машину с узкой улицы.                                                           

***

      Очередь в травмпункте оказалась небольшой, пугающей разнообразием пациентов. Каждый поврежден и напуган, каждому надо срочно. Не пререкались, не цапались: в отличие от поликлиник, сюда приходили люди с настоящими проблемами и, зачастую, мучимые болью.       Илье удалось убедить Юлю не заходить с ним в двухэтажное здание с облупленной штукатуркой на фасаде. Кирилл этому предложению очень обрадовался, а согласие Юли добавило ему энтузиазма.       Врач выслушал сбивчивый рассказ, когда пришла очередь Ильи, провел осмотр, хмуря белесые брови. Спросил, кто вправлял вывих, потрогал, повел руку из стороны в сторону, прощупал сустав и распухшие ткани вокруг. Распорядился взять больничный и явиться в местную поликлинику – сами они бумажной волокитой не занимались.       Наложил бинт, зафиксировав руку в одном положении, строго велел приобрести в аптеке специальную повязку, носить, не снимая ни в коем случае. На вопрос, как скоро Илья может вернуться к тренировкам, посмотрел на него как на умалишенного.       – Никаких нагрузок в ближайший месяц, молодой человек, – протянул он, размашисто записывая на листке рекомендации. – А потом вам врач подскажет, смотря как заживать будет. Попьете противовоспалительные, антибиотики, это для начала. Аллергии нет?       Илья отрицательно покачал головой.       – Замечательно. Полный покой, обезболивающее по ощущениям. Лучше не терпите.       Протянул листок, пожелал выздоровления. Илья поблагодарил, спешно покинул кабинет.       По пути в аптеку связался с учениками и секретарем, сообщил, что занятия на этой неделе отменяются. Секретарь вежливо уточнила, будет ли больничный и, удовлетворенная положительным ответом, посоветовала не спешить и восстанавливаться спокойно.       Распрощавшись с Юлей и ее подобревшим приятелем, Илья поторопился домой. Усталость, неестественная и липкая, ползала по телу, путала ноги, мешала дышать.       Сил не хватало на привычный темп, и Илья присел на нагретых за день солнцем ступенях перевести дух и покурить. Бинт держал крепко, рука прижималась к ребрам бесполезным обрубком. Действие обезболивающего давно прошло и плечо ныло, стреляло и дергало под распухшим куполом кожи.       Зажигалка в левой руке слушаться отказывалась. Пришлось повозиться, прежде чем язычок пламени все же взвился из мизерного сопла и подпалил сероватый пергамент.       Затяжки одна за другой немного успокаивали, проясняли мысли, унимали дрожь, все еще проскакивающую время от времени. Никотин слегка кружил голову, табачный вкус оседал на языке. Мысли соскальзывали в пропасть воспоминаний, подсовывали фрагменты прошлого.       Врач – лысый, невысокий мужчичок с крошечными глазами, задающий одни и те же вопросы. И как бы Илья на них ни отвечал, всегда скептично качал головой. Делал пометки в карточке, и срок пребывания в психиатрической больнице растягивался.       Илья смиренно принимал лекарства, замедляющие реальность, безропотно повиновался каждому назначению, проводя дни в вакуумном оцепенении, или сопротивлялся, требуя встречи с главврачом, заявляя о правах. Это ни на что не влияло. В первом случае его почти не трогали, во втором, привязывали к койке, ставили капельницы, сужающие своими эффектами мир до мутной щелочки, правдоподобно угрожали.       И, когда выйдя он зависал в приступах отмены, Рома раздраженно просил не нагонять тоску. В ней полагалось плавать в одиночку, как глазному яблоку в формалине. Не отвлекать, не мешать, не требовать слишком много, ничего не ждать. Быть благодарным, быть удобным. И он научился.       Докурив, Илья отбросил бычок под ступени, стряхнул наваждение, возвращаясь в настоящее. Поднялся, зашел в дом.        Запах еды встретил еще с улицы: не верилось, что такие ностальгические ароматы могут исходить из его дома, поэтому и надежд не возникало. Однако он ошибся. Аромат свежесваренного супа испускали стены родной кухоньки.       – Ну, чего там? – Форест поднял голову, отрывая взгляд от книги. Он сидел на стуле, поджав одну ногу к груди. На столе застыли пустые тарелки и подготовленные ложки. Ждал. Сердце болезненно трепыхнулось, сжалось в груди.       – Охренеть, – только и выговорил Илья, не выдавая собственного состояния. Наспех разулся, протопал к водруженной на плитку кастрюле, приподнял крышку и уронил обратно, отнимая пальцы. Горячо.       – Не хватай, – усмехнулся Форест, злорадно глядя на зашипевшего Илью. – Руки мыть и давай есть.       Он не спрашивал, голоден ли Илья, он утверждал. Есть будут. Илья делано нахмурился, поджал губы, устремился обратно к прихожей. Скинул куртку, юркнул в ванную.       Оперся о раковину рукой, зажмурился, успокаивая сердечный ритм. Не верилось, что все это взаправду. Что Форест опять рядом и никуда не денется вместе с теми бесчисленными, чересчур реалистичными снами. Что снова подшучивает и встречает. Что к нему можно запросто подойти и обнять, поцеловать, ощутить прикосновения.       Выдыхая волнение, Илья открыл воду, подставил здоровую ладонь под прохладную струю, провел ею по лицу. Хотелось смыть противную слабость как городскую пыль, оттереть страшные тени под красными веками, смыть мертвенную серость с тонкой кожи.       Как Форест вообще на него смотрит без отвращения? Он же похож на недоеденного зомби больше, чем на молодого парня, полного сил, энергии и юношеской сексуальности. Сомнительное зрелище. Благо, сил не хватило и на отвращение к себе, потому, спрятавшись от удручающего отражения, Илья закончил свои дела и вернулся в кухню.       Ужин прошел так тепло и по-домашнему спокойно, что забылись все предшествующие долгожданной встрече злоключения.       Илья рассказывал, как прошел осмотр у врача, сокрушался над необходимостью сидеть без дела больше пары дней, переживал, чтобы не соскочили клиенты. Индивидуальные занятия оплачивались лучше всего, и не хотелось терять прилично возросший доход из-за нелепой случайности.       – Потерпишь немного, – спокойно подытожил Форест. – Кому очень надо – останутся. А кому не надо – скатертью дорожка.       – Да это понятно, но все же, – протянул Илья задумчиво. – Ладно б еще несчастный случай. Так я ж сам виноват.       – А есть хоть что-то, где ты себя виноватым не видишь? – многозначительно приподнял брови Форест.       Илья красноречиво промолчал, не подсказывая и не тая попадание в точку. Что он мог поделать с уже сложившимися обстоятельствами и виной, ставшей в некотором роде, основой повседневности? Может что-то и мог, но не умел и смирился, привыкнув жить с вкрученным насильно в мягкую плоть гвоздем.       Форест хмыкнул: он так и думал.       После мучительного принятия душа, походившего на пытку больше, чем на что-то рутинное, Илья кое-как оделся и шмыгнул в комнату. Одежда облепляла плохо обсушенную кожу, с волос срывались редкие капли, противно сбегая за шиворот.       Он принес с собой повязку Дезо, напоминавшую деталь гардероба любителей садо-мазо. Разложил приспособление на кресле, прикидывая, как его надевать.       Форест незамедлительно подкрался сзади, тоже присмотрелся к диковинной вещице.       – Зачем это? – спросил он, склоняясь и подхватывая повязку на палец.       – Чтобы зафиксировать руку, – вздохнул Илья, сокрушенно покосившись на поврежденную конечность. – Поможешь надеть?       – Тебе, что же, и спать в ней надо? – продолжал любопытствовать Форест, оборачивая лямки за спиной Ильи и возвращая их вдоль ребер к прижатому локтю.       Отошел немного в сторону, оценивая конечный результат. Хитро сощурился, растянул губы лукавой ухмылкой.       – Ага, вообще нельзя снимать, – недовольно пробурчал Илья. – Что?       Взгляд Фореста стал пристальнее, на лице отражалась плохо скрытая мысль. Или нарочно подчеркнутая.       – Вторую тебе еще надо такую, – насмешливо сказал он.       – Зачем? – не понял Илья, рефлекторно приобнял больное плечо.       – А чтоб ничего не мешало. К стеночке тебя припереть, да на колени и… – Форест умолк, с наслаждением замечая переменившееся, вспыхнувшее лицо.       – Как будто я обычно сопротивляюсь, – хрипло выдавил Илья, смущенно опуская глаза.       – А так и не сможешь, – вкрадчиво добавил Форест, делая шаг ближе. – Есть в этом что-то.       – Только бить меня не надо, – предупредил Илья, наиграно вздевая ладонь вверх. Форест за нее перехватил, притянул к себе, обнял крепко одной рукой, второй взял за подбородок, поднял лицо.       Поцеловал властно, требуя незамедлительного ответа, а получив, спустился пальцами ниже. Обхватил горло, ощутимо сдавил. Илья не дернулся, не отпрянул. С проснувшейся жестокостью терзал настойчивые губы. Здоровой рукой взметнул к мягким прямым волосам, зарылся пальцами, будто желая поглотить или раствориться в пьянящей близости. Он так скучал, что готов был кончить от одних только прикосновений, от тесного жара в паху, поджатого крепким бедром.       Форест безошибочно распознал призывный трепет, увлек к креслу, чуть подтолкнул усаживая, опустился между его ног. Потянул штаны вниз, ладонями развел колени шире, развратно облегчая себе доступ к заветному. Одарил вязким взглядом, влажно облизнул губы, склонился к твердой, горячей плоти.       Илья дышал часто, запрокидывал голову, закрывал глаза, отдаваясь в распоряжение напористой ласки. Сходил с ума, ныряя и утопая в ритмичных скольжениях. Рот Фореста горячий до невозможности, руки неумолимые, степень наслаждения зашкаливала.       Финал, как и ожидалось, наступил стремительно. Яркий, пронизывающий от кончиков пальцев на ногах до макушки, он разлил по телу сладостное онемение, обжигая изнутри грудную клетку ставшим душным воздухом.       Безумно хорошо и мало. Хотелось еще, без передышки, без остановки. До ломоты в костях и микровзрывов в мозгу.       Форест уловил и это. Поманил к кровати. Штаны ненужным комком остались возле кресла. Втянутый в поцелуй, Илья держался здоровой рукой за его шею, пока тот сбивчиво справлялся с ширинкой на своих брюках. Форест сгорал от желания не меньше, бережно укладывая на спину, нависая сверху. Разум, воля, осторожность – нераспознанные файлы. Удалить.       Илья хотел Фореста, хотел себя под ним, хотел его стонов в свою шею, хотел имя с его губ. Форест целовал, ловил выдохи, шепот, наваливался, подготавливая. И даже попытался быть нежнее, проникая. Успокаивал горячими ладонями, толкался глубже, заставляя сдавленные стоны ублажать слух.       Не спешил, нарочито медленно беря причитающееся за длительную разлуку. Илья терял голову, возбуждение наливалось тяжестью ниже пояса, встречая крепкие пальцы, обманчиво терпеливо доводившие до экстаза.       Охваченное огнем тело выгибалось, принимало до упора, мстительно лишало контроля. И Форест больше не сдерживался, требуя полного подчинения. Двигался, заполнял, сводил с ума и себя, оттягивая миг кульминации.       – Мой, сука, – прорычал он, грубо впиваясь губами в подставленную шею. Илья исступленно уперся затылком в кровать, стон сорвался в хриплый выдох.       Слова разорвали на части, голос клеймом впечатался в подкорку, сердце опасно врезалось в ребра. Ему это надо, здесь, сейчас и каждый день.       Форест не останавливался, пока не смог дольше терпеть. Казалось, лучше уже некуда, но отпечаток мига ярчайшего наслаждения на его лице унес окончательно, лишая связи с реальным миром.       Вот он, тяжело дышащий, взмокший, с поразительно-зелеными глазами, все еще внутри. Смотрит ненасытно, ухмыляется, ведет пальцем по сухим губам, целует, разрешая отдохнуть.       Принятое на ночь обезболивающее помогло заснуть, не боясь шевельнуться. Форест лежал рядом, поглаживал сонно жмурившегося Илью по примятым волосам, изредка косился, проверить, не уснул ли, отвлекаясь от действий на мониторе. Илья положил под одеялом ладонь на его бедро, сжимая пальцы всякий раз, как проваливался в дрему.       Подлый страх все еще нашептывал – сон, не по-настоящему, проснешься и все исчезнет. Сном не могла быть такая знакомая опустошенность, приятная усталость. Но страх был сыт прежними днями, его не так просто спугнуть, заткнуть. И он выдергивал из вязкого забвения, мешая нормально расслабиться.       Глаза Илья уже не открывал, довольствуясь четким осязанием кожи под рукой. Отчаянно хотелось спать вопреки тревожно бьющемуся сердцу и безотчетному волнению.       Непроглядная муть пересилила, с размаху окуная в бурлящую лаву, выдергивая и перебрасывая в ледяную прорубь. Раскачивала на изматывающих качелях вместо полноценного отдыха.       Выбраться не получалось: приходилось успевать делать вдох между нырками в контрастные бочки, куда насильно швыряла неведомая пятерня, и ждать следующего, чтобы не захлебнуться. Тело слабо вздрагивало, мучимое бессознательной пыткой, глаза метались под закрытыми веками.       Форест разбудил, заставил принять какую-то таблетку. Илья безропотно проглотил капсулу, запил водой, рухнул обратно на почему-то мокрую наволочку. Форест приподнял его голову, повернул подушку сухой стороной, уложил обратно. Обеспокоенно пощупал лоб, ткнулся губами в висок, устроился рядом, обнял поперек живота.       – Помнишь, ты спрашивал, умею ли я петь? – прошептал он.       Илья помнил тот вечер плохо, но эту свою просьбу не забыл. И стыдился пьяного бреда.       – Помню, – слабо улыбнулся он. Поясница ныла, стягивая под животом противные веревки. Заявляли о себе почки.       – Слушай тогда.       Форест запел. Тихо-тихо, но звук его голоса наполнил комнату, как горячий чай готовую чашку. Медленно и до краев, упираясь в стены, исчезая под потолком.       Илья затаил дыхание, боясь спугнуть, как случайную птицу со сказочным оперением. Песня не была ему знакома: в ней звучала история про Солнце и его возлюбленную, про гром, землю и жизнь. Красиво, складно, мелодично.       Песня закончилась или продолжалась всю ночь, Илья не понимал, не мог нащупать связь между плотной дремой и реальностью. И уж точно не смог бы с уверенностью заявить, была ли в самом деле песня или это плод его расшатанного воображения.