Wednesday

Искушение Абсолютной Истины Темные коридоры «Невермора» поглотили Уэнсдей, как родная стихия. Ее шаги были беззвучны, мысли метались между анализом ядовитого меда, тревожной запиской и образом каменного алтаря в глубине леса. Она почти достигла поворота к своей комнате, когда ее вдруг осенило. Бинокль. Ночной, с инфракрасным фильтром. Он лежал в нижнем ящике ее стола. Без него в ночном лесу, да еще и с такой добычей, делать нечего. Раздраженно цокнув языком, она развернулась и ускорила шаг. Эта задержка была досадной, но необходимой. Она подошла к двери.Легкий толчок — и она вошла внутрь. Комната была погружена в тишину, нарушаемую лишь яростным скрипом пера. Энид сидела на своей кровати, поджав ноги, и с необычным, почти мрачным усердием что-то выводила в толстом кожаном дневнике. Она не была в пижаме, но и не собиралась никуда идти. Ее брови были сдвинуты, губы плотно сжаты, а вся поза излучала такое интенсивное, замкнутое сосредоточение, что казалось, она даже не заметила прихода Уэнсдей. Уэнсдей замерла на пороге, наблюдая за ней секунду. Обычно Энид делилась каждым своим переживанием, выплескивала эмоции наружу. Эта тихая, ушедшая в себя сосредоточенность была тревожным знаком. Что-то явно беспокоило ее, но это что-то было глубоко спрятано. Уэнсдей почувствовала странный, непривычный импульс — спросить. Узнать, что за демоны гложут ее...девушку? Но взгляд на напряженные плечи Энид, на ее пальцы, сжимавшие перо так, что костяшки побелели, остановил ее. Сейчас не время. У нее не было ни минут, ни ментальной способности для чужих тайн. Ее собственный мир трещал по швам от гораздо более осязаемой угрозы. Она молча, стараясь не шуметь, пересекла комнату к своему столу. Ее пальцы нащупали в ящике холодный корпус бинокля. Она быстро сунула его в сумку, уже разворачиваясь к выходу. Взгляд ее на мгновение задержался на Энид. Та так и не подняла головы, полностью погруженная в свои таинственные записи. —«Не жди,»— тихо, почти неслышно бросила Уэнсдей в пространство комнаты, не обращаясь напрямую, но и не желая уходить в полной тишине. Энид лишь слегка вздрогнула, но не ответила, продолжая яростно скрести пером по бумаге. Уэнсдей вышелa, тихо прикрыв за собой дверь. Она осталась одна со своей миссией. А Энид — со своей тайной. Две бури под одной крышей, но пока что бушевавшие каждая в своем одиночестве. Ее пальцы инстинктивно сжали ремень сумки, проверяя ее содержимое. В глубине, среди блокнота и бинокля, шевельнулось что-то знакомое. Она приоткрыла клапан — в сумке, свернувшись калачиком, сидел Вещь. Уэнсдей кивнула, больше себе, чем ему. Хорошо. Все на месте. Она двинулась по коридорам, превратившись в тень. Охранники у столовой все еще были заняты обследованием подсобки, их ворчание доносилось из-за двери. Пользуясь их невнимательностью, она проскользнула мимо, сливаясь с глубокими тенями готических арок. Холодный ночной воздух ударил ей в лицо, как только она вышла на территорию. Лес стоял перед ней черной, безмолвной стеной. Луна, скрытая облаками, не давала почти никакого света. Она отбежала от замка на приличное расстояние и прислонилась к шершавому стволу старого дуба, чтобы перевести дух. Сердце колотилось не от страха, а от адреналина и нетерпения. Достав из сумки мощный фонарь, она щелкнула выключателем. Узкий, яркий луч врезался во тьму, выхватывая из мрака корни, ветки и густой подлесок. Она выключила его почти сразу — свет был предателем. Закрыв глаза, Уэнсдей заставила себя успокоиться. Она мысленно пролистала страницы старого фолианта по локальной истории, который когда-то пролистывала от скуки. {Древний Дельмин... Каменное кольцо... К северо-востоку от третьего ручья... За болотом, что пахнет железом и полынью...} Карты у нее не было. Время бежать в библиотеку — тоже. Оставалось полагаться только на память и инстинкты. Открыв глаза, она двинулась вглубь чащи, отключая фонарь. Ее ноги, казалось, помнили дорогу сами. Она шла быстро и почти бесшумно, ориентируясь по звездам, мелькавшим сквозь разрывы в облаках, по едва уловимым тропинкам,известные только изгоям. Вещь в сумке молчал, не шелохнувшись. Лес поглощал ее, и с каждым шагом Невермор оставался все дальше позади, а вместе с ним — и все правила, и все безопасность. Впереди была только тьма, тайна и холодный камень алтаря, ждущий ее в самой сердцевине ночи. Лес расступался перед Уэнсдей, будто ведомый невидимой рукой. Она шла почти на ощупь и чем глубже она погружалась в чащу, тем ярче становился лунный свет. Он пробивался сквозь редкие прорехи в кронах, ложась на землю тревожными, серебристо-багровыми пятнами. Инстинктивно подняв голову, Уэнсдей замерла на мгновение. Сквозь переплетение черных ветвей висела огромная, неестественно близкая луна. Но это была не та холодная, серебристая сфера, что освещала обычные ночи. Она была кроваво-красной, как расплавленный металл или свежая рана на бархате неба. Воздух под ее светом казался гуще, тяжелее, наполненным тихим гулом. {Кровавая луна,}— беззвучно констатировал ее внутренний голос.{Энид... наверняка снова превратилась. По крайней мере, не заскучает в одиночестве.} Мысль о Синклер, рыскающей где-то в этой же ночи в своем зверином облике, почему-то вызвала не раздражение, а странное, мимолетное чувство... спокойствия? Они обе были в своей стихии, каждая по-своему. Ее ноги сами вынесли ее на небольшую, скрытую поляну. И вот он возвышался перед ней — Древний Дельмин. Не алтарь в привычном понимании, а грубое кольцо из исполинских, почерневших от времени камней, вросших в землю. В центре лежала массивная плита, испещренная выщербленными временем и чем-то еще рунами. Место дышало немой, древней силой. И опасностью. Уэнсдей мгновенно присела в густой кустарник у края поляны, затаив дыхание. Ее сердце заколотилось не от страха, а от азарта. Она была права. Потому что из центра каменного круга доносился голос. Низкий, монотонный, нараспев. Кто-то уже был здесь. Уэнсдей, затаив дыхание, медленно, сантиметр за сантиметром, раздвинула колючие ветки кустарника. Ее взгляд, острый как бинокль ночного видения, устремился в центр каменного круга. Там, в багровом свете кровавой луны, стояла высокая, худая фигура в темном, струящемся одеянии, похожем на рясу. Женщина. Ее руки были воздеты к кровавой луне, а голос, негромкий, но четкий и проникающий, разносился по тихой поляне. —«..и Сомнус низойдет по сладкой нити,»— она говорила нараспев, словно цитируя древний текст или ведя проповедь для невидимой паствы. —«Его дар — сладкое забвение, его гнев — вечный кошмар наяву... Они вкусят мед с его жертвенника и обретут знак его милости... Паутину сна, что свяжет их волю...» При слове «мед» Уэнсдей чуть не выдала себя, ее пальцы впились в влажную землю. Так вот оно что. Женщина повернулась, и лунный свет выхватил ее профиль — острый, с гордым носом и впалыми щеками. Ее глаза были закрыты, лицо выражало экстатическое сосредоточение. —«Скоро цикл завершится,»— продолжала она, обращаясь к ночному небу. —«И новые слуги восстанут из их сладких сновидений, чтобы приветствовать господина...» Она говорила еще какое-то время, но слова стали более расплывчатыми, ритуальными. Уэнсдей уловила лишь обрывки: «жертва», «пробуждение», «паутина захватит всех». Этого было более чем достаточно. Эта женщина не просто была связана с медом. Она была жрицей. Или фанатиком. И она проводила здесь какой-то обряд, связанный с этим «Сомнусом» — богом сна, судя по всему. А мед был инструментом, приманкой, которая превращала студентов в каких-то «слуг». Уэнсдей медленно отползла назад в тень, ее ум работал с бешеной скоростью, складывая кусочки пазла. Теперь она знала имя врага. И его цель. Уэнсдей, затаив дыхание, начала осторожно отползать от зловещего каменного круга, ее тело напряжено, как струна. Мысли лихорадочно работали: «Нужно предупредить. Нужно найти противоядие. Нужно...» Внезапно что-то холодное и цепкое коснулось ее запястья, высовывающегося из рукава. Инстинктивно, почти не думая, она рванула руку назад, резко перенося вес тела на другую ногу. Громкий, оглушительный хруст сухой ветки разорвал ночную тишину, словно выстрел. Уэнсдей замерла, леденея изнутри. На поляне воцарилась мертвая тишина. Монотонный голос жрицы оборвался на полуслове. Медленно, очень медленно, Уэнсдей подняла голову. Из-за темного капюшона на нее смотрели два бездонных, почти черных глаза. В них не было ни удивления, ни гнева. Лишь холодное, безразличное любопытство, словно она смотрела на заблудившееся насекомое. —«Ну что же,»— раздался тот же низкий, спокойный голос, что вещал о Сомнусе. — «Кажется, у нас появился слушатель. Выходи из тьмы, дитя. Не пристало гостю Сомнуса прятаться в кустах.» Уэнсдей, стиснув зубы, поднялась во весь рост. Бежать было уже бесполезно. Она вышла на открытое пространство, ее черный силуэт резко выделялся на фоне багрового лунного света. Женщина не сделала ни одного угрожающего жеста. Она лишь слегка склонила голову. —«Я — Мадам Морриган. Последний голос древнего культа, что чтит Сомнуса, Владыку Снов,»— представилась она, и в ее голосе звучала непоколебимая уверенность и... гордость. Она не собиралась ничего отрицать. —«Ты стала свидетельницей не атаки, дитя. Ты видела начало великого подношения.» Ее рука с широким рукавом плавно указала на каменный алтарь. —«Мед — это не яд. Это дар. Нектар забвения, что готовит души к великому переходу. Знаки, что ты видела на их коже...»— она почти улыбнулась, —«это не болезнь. Это священные письмена, благословение Сомнуса. Они отмечают избранных, тех, кто удостоится вечного покоя в объятиях его сладких снов. Где нет больше боли, страданий, одиночества...» Ее взгляд стал отрешенным, словно она уже видела этот мираж. —«Твоя подруга, яркая волчица... она одна из них. Она не жертва. Она — благословенна.» Уэнсдей стояла не двигаясь, впитывая каждое слово, ее собственное лицо было маской ледяной ярости. Этот бред о «благословении» и «вечном сне» был хуже любой откровенной злобы. Это было самое настоящее, самое опасное безумие, прикрытое ложью о милосердии. Ярость Уэнсдей, холодная и сдерживаемая, достигла точки кипения, когда речь зашла об Энид. Ее пальцы сжались в белых костяшках, но она держалась, выжидая, выпытывая информацию под маской гневного интереса. —«Вы называете это благом? Стереть то, кем она является? Ее волю, ее ярость, ее... свет?»— ее голос был низким и опасным. —«Это не сон. Это убийство.» Мадам Морриган лишь улыбнулась, словно наблюдая за капризным ребенком. —«Ты судишь с позиции мимолетной жизни, дитя. Ты не видишь вечности, что я ей предлагаю.» Именно тогда жрица изменила тактику. Ее взгляд стал пронзительным, будто она увидела самую сокровенную нить в душе Уэнсдей. —«Но возможно, мы можем найти... взаимовыгодное соглашение,»— ее голос стал шелковистым, убедительным. —«Сила Сомнуса реальна. Он может даровать не просто сон. Он может даровать знание. Абсолютную истину.» Уэнсдей замерла. Воздух словно выбили из ее легких. Абсолютная истина. Фраза повисла в багровом воздухе, отзываясь эхом в самых потаенных уголках ее сознания. Это было ее самое сильное, самое неизлечимое желание. Видеть все связи, все причины и следствия, все скрытые механизмы мира. Знать все. Это был единственный наркотик, перед которым она могла бы оказаться бессильной. Она представила это на миг. Все тайны «Невермора», все загадки ее семьи, все темные уголки человеческой души — открытые, как карта. Никаких больше догадок, никаких расследований. Только чистое, безграничное знание. Искушение было огненным вихрем, закручивающим разум. Но именно потому, что она так яростно желала этого, ее инстинкты кричали об опасности громче всего. Знание, купленное ценой предательства? Истина, полученная от сущности, которая питается человеческим сознанием? Это не было бы знанием. Это было бы ядом. Изощренной ловушкой, которая навсегда заточила бы ее в собственный разум, отравив каждую крупицу полученной информации сомнением в ее источнике. Она посмотрела сквозь туман обещаний на суть сделки. Спокойная, пустая Энид. Вечный покой, который был синонимом смерти. Ее колебание длилось всего несколько секунд. Но в эти секунды решалась судьба них обеих. Она медленно выдохнула, и ее голос, когда она заговорила, был тихим, но абсолютно твердым, без тени сомнения. —«Знание,»— произнесла она, —«полученное ценой уничтожения другой души, является самой полной формой невежества. Ваша сделка — это мошенничество. Я отказываюсь.» Уэнсдей отступила на шаг, ее лицо — идеальная маска ледяного презрения. Но Мадам Морриган не была удовлетворена простым отказом. Ее улыбка исчезла, сменившись холодной, безжалостной серьезностью. —«Глупое дитя,»— ее голос потерял всякую сладость, став острым и металлическим. — «Ты думаешь, твой отказ что-то изменит? Ритуал продолжится. Но без твоего согласия... переход для твоей волчицы будет не милостью, а мукой. Сомнус примет ее дар, но не как избранную, а как непокорную жертву. Ее сны будут не покоем, а вечным кошмаром, из которого не будет пробуждения. Ты обречешь ее на страдания, куда более ужасные, чем те, от которых я предлагаю ее избавить.» Слова ударили Уэнсдей с физической силой. Она представила Энид — не спящей в безмятежности, а запертой в вечном ужасе, ее разум разорванным на части. И это будет ее виной. Ее упрямство станет орудием пытки для той, кого она... Мысли неслись вихрем, ища выход, лазейку, любой способ обмануть эту женщину и ее бога. И тогда родился план. Отчаянный, болезненный, единственно возможный. Ее собственное лицо стало абсолютно бесстрастным. Она выпрямилась, смотря на Морриган с таким высокомерием, будто та была букашкой у ее ног. —«Вы неправильно меня поняли»— голос Уэнсдей зазвучал плоско, без эмоций. —«Мое решение продиктовано не заботой о Синклер. Оно продиктовано презрением. Я видела ее слабость. Ее надоедливую потребность в привязанности. Ее жалкую попытку прикоснуться ко мне. Она — воплощение всего того мягкого, эмоционального слабоумия, что я презираю.» Сердце Уэнсдей разрывалось на части, но ни один мускул не дрогнул на ее лице. —«Если ваш бог желает заполучить такую заурядную, слабовольную душу — он может ее иметь. Она ничего для меня не значит. Я отрекаюсь от нее здесь и сейчас. Ее судьба меня не интересует.» Она повернулась спиной к Мадам Морриган, демонстрируя полнейшее безразличие. —«Ваша сделка была оскорбительна. Вы предложили мне истину в обмен на то, что и так не имеет никакой ценности. Не тратьте мое время больше.» И, не оглядываясь, не давая жрице возможности увидеть хоть каплю правды в ее глазах, Уэнсдей зашагала прочь от каменного круга, растворяясь в темноте леса. Каждый шаг отдавался болью в груди, но ее воля была стальна. Она должна была заставить их поверить в ее безразличие. Это был единственный способ попытаться спасти Энид, разорвав свою связь с ней в глазах врага. Теперь ей нужно было действовать быстрее, чем когда-либо. Первые лучи солнца, бледные и холодные, уже пробивались сквозь готические арки «Невермора», когда Уэнсдей бесшумно скользнула внутрь. Ее одежда была в грязи, волосы растрепаны ветром, а в глазах стояла буря — смесь ярости, страха и обретенной решимости. Она влетела в комнату, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от всего мира. Ее взгляд мгновенно метнулся на кровать Энид. Она была пуста. Идеально заправлена. {Беги с стаей,}— попыталась она внушить себе, сжимая виски. Затянулись до утра. Она альфа. У нее обязанности. Но рациональные доводы тонули в нарастающей волне паники. Образы из разговора с Морриган всплывали перед глазами: «вечный кошмар», «непокорная жертва», «мука». Что, если ритуал уже начался? Что, если Энид уже не бегает в облике волчицы, а лежит где-то в темноте, затянутая в паутину кошмаров, и все из-за ее, Уэнсдей, гордости? Она зашагала по комнате, ее пальцы бессознательно впились в свежие царапины на руках, пытаясь физической болью заглушить боль внутреннюю. Она никогда не позволяла себе таких слабостей. Но сейчас... —«Плевать,»— прошипела она себе под нос, останавливаясь перед окном. —«Мне абсолютно... плевать. Ее проблемы... ее выбор...» Но слова звучали фальшиво даже в ее собственных ушах. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. —«Это невыносимо,»— вырвалось у нее тихо, сдавленно. —«Эта... эта тревога. Эта... забота. Это отвратительно.» Она была на грани. Ее железный контроль давал трещины под тяжестью страха за другого человека. И в этот самый момент, когда ей казалось, что она сойдет с ума, дверь скрипнула и открылась. На пороге стояла Энид. Вся в грязи, хвои и паутине, с растрепанными волосами и темными кругами под глазами. Ее одежда была порвана в нескольких местах, а дыхание еще не выровнялось после бега. Но в ее уставших глазах горел знакомый огонек. —«Ух,»— выдохнула она, опираясь о косяк. — «Что за ночка... Ты не представляешь, что творилось в лесу...» Уэнсдей застыла, не в силах пошевелиться. Волна невыразимого, всепоглощающего облегчения захлестнула ее с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Все ее мучительные мысли, весь страх, вся ярость — все разом испарилось, увидев ее живой, дышащей, настоящей. —«Ты выглядишь отвратительно, Синклер,»— прозвучал ее голос, все еще резкий, но без привычной ядовитости. В нем слышалась лишь усталость и... что-то еще, что она сама не могла назвать. —«И пахнешь болотом.» Энид слабо улыбнулась, шагнула внутрь и закрыла дверь. —«Спасибо, всегда рада тебя видеть,»— пошутила она устало, снимая грязный свитер. —«А тебе тоже не помешало бы принять душ. На тебе вся земля с того света.» Энид была уставшей, вся в царапинах и прилипших листьях, и думала только о том, чтобы поскорее снять с себя всю эту лесную грязь. —«Черт, я вся липкая,»— пробормотала она, с усилием стаскивая свитер через голову. В этот момент ее взгляд скользнул по Уэнсдей. И она замерла. Уэнсдей не двигалась, не отворачивалась. Она стояла и смотрела. Не на ее лицо, а на обнажившуюся кожу живота, на линию ребер, на синяк на боку. Ее обычно пронзительный, аналитический взгляд был... пристальным. Завороженным. —«Эй, Аддамс!»— Энид фыркнула, прикрываясь свитером, как щитом. На ее щеки выступил легкий румянец. —«Не пялься! Или у тебя там свои жуткие эксперименты на уме? Отвернись, пожалуйста.» Уэнсдей вздрогнула, словно очнувшись от транса. Она резко, почти машинально, отвернулась к окну, ее спина стала идеально прямой. —«Я не пялилась,»— ее голос прозвучал неестественно высоко и отрывисто. Она замерла на секунду, ее мозг лихорадочно искал оправдание. —«Я... анализировала паттерны загрязнений на твоей одежде. Они указывают на то, что ты пробиралась через заросли ежевики в северо-восточной части леса, недалеко от заболоченной местности. Там недавно было логово цыганочки, отсюда и специфический состав грязи.» Она выпалила это на одном дыхании, с такой плоской, научной интонацией, что это звучало абсолютно правдоподобно и при этом совершенно абсурдно. За ее спиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом ткани. Затем раздался сдавленный смешок. —«Боже, Уэнсдей,»— Энид покачала головой, хотя та и не видела этого. —«Только ты можешь разглядывать чью-то спину с точки зрения ботаники и почвоведения. Ладно, я готова. Можешь продолжать свои... исследования.» Уэнсдей медленно развернулась. Ее лицо было бесстрастным, но кончики ушей горели ярко-алым. Она старалась смотреть куда угодно, только не на Энид, уже переодетую в чистую футболку. —«Это не исследование,»— пробормотала она, глядя куда-то в район книжной полки. — «Это просто констатация факта. Северо-восток — опасная зона. Тебе не следовало туда соваться.» В ее голосе прозвучала не привычная колкость, а что-то другое. Почти... забота. Тщательно замаскированная под раздражение, но все же заметная. Энид улыбнулась про себя, но ничего не сказала. Она просто кивнула и направилась в душ, оставляя Уэнсдей наедине с ее «констатацией фактов» и странным, новым чувством смущения, которое никак не хотело ее покидать. Уэнсдей, все еще пытаясь прийти в себя после неловкого момента, машинально протирала пыль с полки, всем видом показывая полную поглощенность этим бессмысленным занятием. Ее уши все еще горели. Через десять минут душ отключился, и из ванной вышла Энид. От нее парило теплом и запахом чистоты. Волосы были закручены в полотенце, а на ней были лишь короткие шорты и майка-алкоголичка, открывающая плечи и ключицы. Именно тогда Уэнсдей их увидела. Ясно, неоспоримо, при ярком свете лампы. На левом плече Энид, чуть ниже линии майки, и на внутренней стороне правого запястья красовались те самые, уже знакомые Уэнсдей узоры. Небольшие, изящные, словно нарисованные тончайшей тушью. Паутинки. Ледяная волна прокатилась по спине Уэнсдей. Все мысли о неловкости мгновенно испарились, сменившись холодным, тошным ужасом. Предупреждение Морриган не было пустой угрозой. Это уже происходило. Прямо сейчас. —«Что это?»— голос Уэнсдей прозвучал резко, почти грубо, прежде чем она сама успела это осознать. Она указала на запястье Энид. Энид, потягиваясь, лениво glanced down. Она повернула руку, рассматривая mark с легким любопытством. —«А, это?» — она пожала плечом. —«Не знаю. Появилось сегодня. Чешется немного, как комариный укус. Наверное, аллергия на что-то в лесу. Или крапива странная попалась.» Она абсолютно не придавала этому значения. В ее голосе не было ни тревоги, ни удивления. Лишь легкое раздражение на мелкую неприятность. Уэнсдей стояла неподвижно, сжимая тряпку в руке так, что суставы побелели. Ее разум лихорадочно работал. Она не могла рассказать ей правду. Не сейчас. Не когда Энид была так беззаботна. Не когда она сама не знала, как это остановить. Паника только ускорит процесс. Она заставила себя расслабить хватку и сделать вид, что приняла это объяснение. —«Вероятно,»— ее голос прозвучал неестественно ровно. —«Тебе следует избегать северо-восточных участков леса. Флора там обладает... аномальными свойствами.» Слова Уэнсдей о «северо-восточных участках» и «аномальной флоре» зацепили внимание Энид. Она перестала вытирать волосы и пристально посмотрела на Уэнсдей. —«Странно, что ты это сказала...»— проговорила она задумчиво. —«У меня в стае есть один парень, помешанный на ботанике. Полуэльф. Он вечно таскается по тем самым запретным зонам и что-то коллекционирует.» Уэнсдей замерла, стараясь не выдать внезапного всплеска интереса. Она лишь слегка наклонила голову, давая продолжить. Энид порылась в груде вещей на своем стуле и достала смятый, слегка влажный листок бумаги, испещренный неровным почерком и зарисовками растений. —«Я...»— она немного замялась, —«видела, что ты чем-то одержима последние дни. Вся на нервах. И я подумала... Может, смогу помочь? Так, чтобы быть полезной. Не просто сидеть и переживать.» Она протянула листок Уэнсдей. —«Я спросила его про всякую странную дрянь в лесу, особенно про то, что сладкое и может быть опасно. И он выдал мне вот это.» — Она указала на листок. — «Говорит, в самой глубине,ближайших тех каменных руин, что все обходят стороной, есть поляна с ночными цветами. Они цветут раз в десятилетие, и местные пчелы делают из них мед. Очень редкий. Ядовитый, наверное. Он называл его «сонным нектаром» или вроде того. Там внизу все его заметки — внешний вид, время цветения, предполагаемые свойства.» Уэнсдей взяла листок дрожащими пальцами. Ее глаза быстро пробежались по схематичным рисункам и записям. Это было оно. Точное описание. Источник. Информация, на поиск которой у нее ушли бы дни, а возможно, и недели. Она была ошеломлена. Энид, ее яркая, порывистая Энид, которая обычно решала проблемы силой или объятиями, проявила такую тонкую проницательность и настойчивость. Она не лезла с вопросами, не требовала объяснений. Она просто молча заметила ее состояние и сделала то, что могла, чтобы помочь. Уэнсдей подняла взгляд на Энид. В ее темных глазах, обычно скрывавших все эмоции, читалось редкое, искреннее изумление и... что-то теплое, что она не решалась назвать. —«Это...»— она запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы слишком сентиментально, —«неожиданно компетентно, Синклер. Спасибо.» Она произнесла это немного сдавленно, но абсолютно искренне. Этот листок был не просто подсказкой. Это был ключ. И его вручила ей та, кого она пыталась спасти. Ирония судьбы была одновременно горькой и прекрасной. Энид, видя искреннюю, пусть и сдержанную благодарность в глазах Уэнсдей, мягко улыбнулась. Она сделала шаг вперед и, не дав ей опомниться, быстро и легко поцеловала ее в щеку. —«Всегда рада помочь своему личному детективу,»— прошептала она, и ее голос прозвучал тепло и немного сонно. —«Спокойной ночи, Уэнсдей. И... сладких снов.» С этими словами она повернулась и, потягиваясь, плюхнулась на свою кровать, почти мгновенно погружаясь в сон усталого, но довольного собой человека. Уэнсдей застыла на месте, щека под поцелуем горела, как от прикосновения раскаленного металла. Она медленно подняла руку и прикоснулась к тому месту, словно пытаясь запечатлить ощущение. Затем она резко встряхнула головой, отгоняя ненужные чувства. У нее была работа. Она развернула листок, подаренный Энид, и положила его рядом со своим блокнотом. Сев на край своего стола, она принялась сравнивать записи. Сходство было поразительным. Описание цветов, свойства меда, локация — все идеально совпадало с ее собственными выводами и тем, что она видела и слышала. Это был недостающий пазл. Теперь у нее было не просто подозрение, а дорожная карта. Она подняла взгляд на окно. За стеклом уже вовсю светило солнце, его лучи заливали комнату ярким, почти издевательским светом. Ночь кошмаров и открытий закончилась. Наступил новый день. День, в котором ей предстояло остановить то, что она начала расследовать в темноте. Но сейчас силы были на исходе. Ее веки отяжелели, тело требовало отдыха. Сознание, перегруженное информацией и эмоциями, начинало отключаться. Она аккуратно сложила листок и блокнот, спрятав их в ящик стола. Погасила свет и подошла к своей кровати. Перед тем как лечь, ее взгляд еще раз упал на спящую Энид, на ее безмятежное лицо. Напоминание о том, ради чего она все это затеяла. —«Сладких снов,»— тихо, почти неслышно, повторила она ее же пожелание, но для Уэнсдей Аддамс оно звучало как клятва. Я обеспечу тебе их. Сон накрыл Уэнсдей как черная, тяжелая волна. Ее сознание, измотанное за ночь, не могло сопротивляться, и она провалилась в пучину видений почти мгновенно. И тут же мир переменился. Она стояла в своей же комнате, но все вокруг было окутано сизой, неподвижной дымкой. Звуков не было. Свет от окна был призрачным и не отбрасывал теней. И тогда она увидела ее. Мадам Морриган стояла у кровати Энид. Высокая, недвижимая, как статуя из черного мрамора. Ее длинные, бледные пальцы медленно, почти с нежностью, проводили по спутанным прядям волос спящей Энид. Энид не шевелилась, ее лицо было безмятежным, но неестественно бледным, будто высеченным из воска. Жрица не смотрела на Уэнсдей. Ее взгляд был прикован к лицу Энид, полный какого-то голодного, собственнического обожания. —«Она так прекрасна в своем неведении,»— голос Морриган прозвучал в сознании Уэнсдей прямо, минуя уши. Он был тихим, но пронизывающим каждую клетку. —«Ее сны пока еще ее собственные. Яркие, хаотичные, полные жизни... Но ненадолго.» Ее пальцы замерли на виске Энид. —«Твое время на принятие решения истекает, дитя. Каждый восход солнца приближает час, когда ее сны станут собственностью Сомнуса. А ты...»— наконец, ее голова медленно повернулась, и темные глаза уставились прямо в душу Уэнсдей, —«ты останешься ни с чем. Без истины. И без нее.» В ее голосе не было угрозы. Была холодная констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. —«Выбор за тобой. Знание всего... или вечное сожаление о том, что ты упустила.» Видение начало расплываться, дымка сгущалась, поглощая фигуру жрицы и кровать Энид. Последнее, что увидела Уэнсдей, — это тонкая, ядовито-черная паутинка, проступившая на шее Энид прямо под пальцами Морриган. Пространство сна сжалось, стало водоворотом из теней и сизого тумана. Фигуры Морриган и спящей Энид начали растворяться, как картины, смытые дождем. И прежде чем видение окончательно исчезло, из груди Уэнсдей вырвался хриплый, полный ненависти шепот, который она не могла сдержать. —«Я уничтожу тебя...» Слова повисли в пустоте, и мир рухнул. Теперь она стояла в абсолютной, беззвучной темноте. Ни пола, ни потолка, только бесконечная чернота. И в центре этого ничто, на единственном луче призрачного света, сидела Энид. Она была в своей пижаме, обняв колени, и выглядела потерянной и очень уставшей. —«Уэнсдей?»— ее голос прозвучал тихо, эхом разносясь в пустоте. —«Ты... ты здесь?» Уэнсдей не могла пошевелиться, не могла ответить. Она могла только наблюдать. —«Мне так страшно,»— прошептала Энид, уткнувшись лицом в колени. Ее плечи вздрогнули. —«Не за себя. За тебя. Ты вся какая-то... отчужденная. И я чувствую, что ты вляпалась во что-то ужасное. И я не могу помочь. Я даже не знаю, что происходит.» Она подняла голову, и на ее глазах блестели слезы. —«А еще... я стала такая сонная все время.»— Она показала на свою руку, где темнели те самые паутинки. —«Эти штуки появляются, и я просто... вырубаюсь. Как будто кто-то выдергивает вилку из розетки. И мне снятся такие странные сны... Там тихо. И одиноко. И так... пусто.» Она снова спрятала лицо. —«Я боюсь засыпать, Уэнсдей. Боюсь, что однажды не проснусь. Или проснусь не собой.» Ее слова, полные искреннего страха и беспомощности, вонзились в Уэнсдей острее любого ножа. Это было хуже, чем угрозы Морриган. Это была правда из уст самой Энид. Правда о том, что проклятие уже действует, что оно крадет ее силу, ее яркость, ее саму. Уэнсдей попыталась закричать, сказать, что она все исправит, но в горле стоял ком. Темнота снова закружилась, поглощая фигуру Энид. —«Помоги мне...»— ее шепот был последним, что услышала Уэнсдей, прежде чем кошмар вышвырнул ее в реальность.