Wednesday

Хмурое утро после бури. Небо затянуто пеленой серых туч, с которых моросил холодный, назойливый дождь. Вялое, блеклое солнце едва пробивалось сквозь облака, отбрасывая призрачные тени на сырую землю. Лес пахнет прелой листвой, влажной хвоей и тишиной, нарушаемой лишь стуком капель по листьям. Уэнсдей шла по лесу с привычной, почти бесшумной походкой. Ее черный плащ темным пятном выделялся на фоне унылого пейзажа. В руках — блокнот и перо. Мысли ее, обычно кристально ясные, сегодня были слегка затуманены. Образы прошлой ночи всплывали незваными гостями, отвлекая от дела. Она грубо отгоняла их, концентрируясь на поиске. И вот он. На пне старой, сгнившей сосны — странное, маслянистое пятно. Цветом оно было почти черным, лишь с легким багровым отливом. Консистенция — густая, тягучая, как смола. И запах... Уэнсдей приблизилась, чуть склонив голову. Горький. Неприятно-сладкий, с явными нотами чего-то химического, неестественного. Ничего общего с цветочным нектаром. {Идеально,} — промелькнуло в голове. — {Аномалия.} Она уже достала блокнот, перо было готово зафиксировать каждую деталь. «Цвет: угольно-черный с примесью...» Шорох. Едва уловимый звук сзади. Не шаги животного. Не шелест листвы от ветра. Что-то... более осознанное. Уэнсдей резко обернулась, ее тело напряглось в боевой стойке. Взгляд, острый как бритва, пронзил пространство между мокрыми стволами деревьев. Ничего. Только капли дождя и тишина. —«Параноидальные иллюзии— признак недосыпа,»— сухо прокомментировала она сама себе, стараясь вернуть самообладание. Она повернулась обратно к пню, чтобы продолжить запись. И замерла. Пятно меда исчезло. На том самом месте, где секунду назад была густая, черная масса, лежала лишь мокрая, темная древесина. Ни следа, ни капли. Как будто его и не было. Уэнсдей неподвижно смотрела на пустое место, ее мозг отказывался верить. Она медленно, почти механически, протянула руку и провела пальцами по поверхности пня. Они остались просто влажными и чистыми. Неужели она спит? Галлюцинирует? Потребовалось что-то радикальное, чтобы проверить реальность происходящего. Ее пальцы сами потянулись к шее, к тому месту, где под высоким воротником плаща скрывался свежий, болезненный укус. Она надавила. Острая, живая боль пронзила кожу, заставив ее слегка вздрогнуть. Нет, она не спит. Эта боль была слишком реальной. Слишком... напоминающей. Она тут же одернула руку, лицо исказила гримаса досады. Проклятые острые зубы Энид. Проклятая ее собственная слабость, которая привела к этому. Но сейчас было не до этого. Она снова уставилась на пустой пень, ее ум лихорадочно работал. «Исчез. На моих глазах. После звука. Координальная аномалия? Мимикрия? Или... кто-то отвлек меня специально?» Дождь усиливался, но Уэнсдей уже не замечала холода. Раздражение, острое и холодное, заставило Уэнсдей двинуться в ту сторону, откуда донесся подозрительный шорох. Ее шаги были бесшумными, взгляд сканировал каждую тень, каждое движение веток под тяжестью дождя. Но лес хранил молчание. Ни души, ни следа. Лишь хлюпающая под ногами земля и монотонный стук воды по капюшону плаща. «Бессмысленно,»— резюмировала она про себя, останавливаясь. —«Цель достигнута — меня отвлекли.» Сжав зубы, она изменила маршрут. Если кто-то играет с ней, то логично предположить, что это как-то связано с аномалией. А аномалии, как и преступления, тяготеют к местам с мрачной энергетикой. Ее ноги сами понесли ее к Полю Смерти. Место и правде было... особенным. Даже спустя годы воздух здесь казался гуще, тяжелее. Дождь вымывал из почвы давно впитавшуюся кровь, и казалось, что от земли исходит слабый, металлический дух. Трава здесь росла неестественно густо и была темнее, почти черной, будто подпитанная чем-то помимо солнечного света. Уэнсдей остановилась на краю поля, ее пронзительный взгляд скользил по мокрым, темным стеблям. И вот тогда она увидела это. С высоты, с ветки старого, обгоревшего дуба, на землю у ее ног упала единственная, идеально круглая капля. Она ударилась о влажную почву с тихим, едва слышным плюхом и осталась лежать, как черная, маслянистая жемчужина. Свежая. Совершенно свежая. Уэнсдей замерла, не отрывая взгляда от капли. Ее пальцы медленно, с почти хирургической точностью, развязали замшевую обложку блокнота. Она не спеша достала перо, не сводя глаз с цели. Она понимала, что это может быть ловушкой, что капля может исчезнуть в любую секунду. —«Цвет: угольно-черный, с багровым отливом на просвет,»— она начала диктовать сама себе, ее голос был ровным, без тени волнения. Перо быстро скользило по бумаге. —«Консистенция: густая, высокая вязкость, не впитывается в почву, держит форму. Запах...»— она сделала легкий вдох, —«...горький, с выраженными химическими нотами, напоминает... формальдегид с примесью пережженного сахара.» Она сделала шаг ближе, все еще не отрывая взгляда. —«Местоположение: Поле Смерти, северо-восточный край. Предполагаемый источник...»— ее взгляд метнулся наверх, на ветки дуба, но они были пусты, —«...не визуализируется. Способ появления: аномальный, точечный.» Она закончила запись и медленно, все так же не сводя глаз с капли, опустилась на корточки. Она достала из кармана плаща маленькую стеклянную пробирку с герметичной пробкой. И в тот момент, когда ее пальцы были в сантиметре от капли, чтобы собрать образец, раздался новый звук. Не шорох. А тихий, влажный, склизкий хлюпающий звук, будто что-то большое и мокрое двигалось в высокой траве неподалеку. На этот раз гораздо ближе. Пальцы Уэнсдей, зажавшие стеклянную пробирку, замерли в сантиметре от зловещей капли. Разум кричал об опасности, но научная одержимость и упрямство были сильнее. Она должна была получить образец. Кончик пробирки коснулся маслянистой поверхности. Мир взорвался. Леса не стало. Холодного дождя не стало. Восприятие Уэнсдей вырвалось из реальности и провалилось в вихрь насильственных, хаотичных образов. Паутина. Ее было много. Липкая, серая, бесконечная, она опутывала все вокруг, клубилась в углах ее собственной комнаты, свисала с потолка вместо привычных теней. Кровь. Алая, яркая, чужеродная на ее аскетичной черной постели. Она растекалась по простыне, образуя узор, похожий на изуродованный паучий глаз. Учащиеся «Невермора». Бьянка,Йоко, другие... Они стояли в странном оцепенении, их тела были опутаны теми же серыми нитями, которые прорастали прямо из их кожи, сплетаясь в единое, жуткое полотно. Их глаза были пусты и затянуты бельмом. И самое жуткое — она сама. Она видела себя со стороны. Она стояла посреди их комнаты, все с той же пробиркой в руке, но вместо капли меда на полу перед ней оброзовали темное, живое пятно. А на кровати, вместо окровавленных простыней, лежала Энид. Не двигаясь. Ее яркие волосы слиплись от чего-то темного и липкого... Жестокий, скрипучий голос, не принадлежащий ни одному живому существу, прорезал этот кошмар, обращаясь прямо к ней: «...следующая...» Инстинкт самосохранения, заглушаемый все эти минуты, наконец взревел. Уэнсдей рванулась прочь, пытаясь разорвать связь. Резкий поворот головы в сторону того самого хлюпающего звука стал спасительным якорем в море безумия. Видение лопнуло, как мыльный пузырь. Реальность обрушилась на нее со всей своей грубой силой. Она лежала на спине на мокрой, холодной земле Поля Смерти. Дождь хлестал по ее лицу, заставляя моргать. Пробирка валялась рядом, пустая и чистая. От черной капли не осталось и следа. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание срывалось. Она вжалась в грязь, пытаясь осмыслить, что только что произошло. Это было не похоже на ее обычные ведения. Это было насильственно, хаотично... и целенаправленно злобно. И самое ужасное, что в центре этого кошмара была их комната. И Энид. Уэнсдей сорвалась с земли, как ошпаренная. Грязь липла к плащу, к рукам, к бледной коже лица, но она не замечала ничего. Ее мир сузился до туннеля, ведущего к «Невермору». Сквозь пелену дождя и навязчивые образы видения она механически двигалась вперед, ее тело работало на автопилоте, пока разум пытался переварить увиденное. Она держала себя в железных тисках контроля, но внутри все кричало. Она влетела в замок, оставляя за собой мокрый, грязный след на каменных плитах пола. Вопрошающие взгляды учеников, оклики — все пролетало мимо, не достигая сознания. Ее единственной целью была дверь в комнату. Их комната. Она с силой распахнула дверь, и та с грохотом ударилась о стену. Внутри царило царство звука. Грохочущий бас, пронзительные гитары и визгливый вокал заполняли пространство, вытесняя саму возможность мыслить. Энид, стоя спиной к двери, ритмично покачивала головой в такт музыке, что-то яркое и беззаботное раскрашивая у мольберта. Уэнсдей, оглушенная, замерла на пороге. Грохот музыки бил по нервам, обрушиваясь на и без того перегруженную психику. Она резко захлопнула дверь за спиной, и этот звук, наконец, прорвался сквозь шум. Энид вздрогнула и обернулась. Увидев свою девушку — мокрую, перемазанную грязью, с диким, отсутствующим взглядом — ее глаза округлились. Она резко потянулась к колонке и выключила музыку. Грохот сменился оглушительной, звенящей тишиной. —«Уэнсдей? Боже, что случилось?»— ее голос прозвучал громко и неестественно в этой внезапной тишине. Она сделала шаг вперед, ее взгляд скользнул по грязному плащу, по забрызганным штанам. —«Ты вся в грязи... Ты как...» — она запнулась, внимательнее вглядевшись в ее лицо, в застывшее, отрешенное выражение, —«...ты в порядке? Ты выглядишь... рассеянной?» В ее голосе сквозил неподдельный испуг. Она видела Уэнсдей злой, холодной, сосредоточенной. Но такой — потерянной и почти... испуганной — она видела её такой лишь тогда,когда Энид пришла за ней в мир мёртвых. Уэнсдей стояла, тяжело дыша, капли дождя стекали с ее прядей на пол. Взгляд ее, все еще отрешенный и дикий, медленно скользнул с Энид на ее половину комнаты — это яркое, невыносимое в своей нормальности «царство черного». И там, среди подушек и плакатов, сидели трое Ребят из стаи Энид. Они смотрели на Уэнсдей с одинаковыми выражениями глупого любопытства и легкого испуга. Это стало последней каплей. Видение паутины, кровь, чужие лица в ее святилище, в ее единственном безопасном месте... Ее глаза, сузившиеся до щелочек, метнули на Энид осуждающий, ледяной взгляд, полный такого немого яда, что по коже побежали мурашки. В нем было все: «Как ты посмела?», «Немедленно исправь», «Мне нужно быть одной, и ты это знаешь». Энид поняла все без слов. Она резко дернула головой в сторону двери, ее собственное лицо стало серьезным и собранным. —«Ребята,»— ее голос прозвучал твердо, без обычной веселой нотки, —«вам пора. Прямо сейчас.» Ребята переглянулись, что-то пробормотали, но, видя напряжение в позе своей альфы, быстро поднялись и, стараясь не смотреть на Уэнсдей, поспешно ретировались из комнаты. Дверь закрылась за ними. Не говоря ни слова, Уэнсдей резко двинулась к своей половине. Мокрый плащ с громким шлепком упал на пол. Она схватила блокнот со стола и с такой силой швырнула его на столешницу, что тот громко хлопнул, едва не сбив стоявшую рядом чернильницу. Она тут же уткнулась в страницы, ее перо заскользило по бумаге с яростной скоростью. Она записывала все. Цвет, запах, тактильные ощущения от капли. Координаты Поля Смерти. Каждую деталь кошмарного видения — паутину, кровь, пустые глаза однокурсников, саму себя в комнате, тот скрипучий голос. Она пыталась поймать ускользающие ощущения, заключить хаос в логические цепочки. Но она не выгнала Энид. Она не повернулась к ней спиной, не потребовала уйти. Она просто вела свою работу, яростную и сосредоточенную, прямо при ней. Оставляя ее в комнате. Оставляя ее в курсе. Это было ее немое, искаженное признание: «Мне плохо. Я напугана. Останься». И Энид, затаив дыхание, понимала это. Она стояла на своем «побережье», не решаясь переступить невидимую границу, но и не уходя, готовая в любой момент быть нужной. Ее взгляд был прикован к напряженной спине Уэнсдей, к яростному движению ее руки, и ее сердце сжималось от тревоги и желания помочь. Энид уже открыла рот, чтобы что-то сказать — спросить, предложить помощь, извиниться за стаю, — но движение в углу комнаты остановило ее. Вещь, внимательно наблюдавший за всей сценой со своей полки, мягко сполз и подошел к ней. Он потянулся и легонько тронул ее руку, а затем выразительно покачал своим средним пальцем в сторону Уэнсдей, жестом явно давая понять: «Не сейчас. Не трогай ее». Энид вздохнула, кивнула отрубленной руке с пониманием и беззвучно опустилась на край своей пестрой кровати. Ее плечи поникли. Вещь перебрался к ней и устроился на коленях, как маленький, странный кот. «Я просто... переживаю за нее,»— прошептала Энид так тихо, что слова почти затерялись в скрипе пера Уэнсдей. —«Она вся дрожала. Я никогда не видела ее такой.» Вещь похлопал ее по руке утешительно, а затем его взгляд пальцами упал на тумбочку, где в беспорядке лежали косметика и лаки для ногтей. Он указал на флакон с черным лаком, а затем пошевелил всеми своими пальцами, изображая процесс покраски. Намек был понят мгновенно. Идеальный способ занять руки и отвлечь тревожные мысли, не нарушая при этом напряженной концентрации Уэнсдей. Энид сверкнула короткой, но искренней улыбкой и потянулась за лаком. Следующие несколько минут в комнате царила странная, но комфортная атмосфера. С одной стороны — яростное скольжение пера по бумаге, взрывная энергия расследования. С другой — тихий, сосредоточенный ритуал красоты: аккуратные движения кисточки, запах лака, довольное постукивание пальцами Вещи по столу, когда он оценивал работу. —«Может, ей тоже стоит предложить?»— шепотом спросила Энид, кивая в сторону Уэнсдей. —«Когда она... закончит спасать мир.» Вещь энергично замотал пальцем в знак категорического «нет», а затем изобразил, как этот лак может полететь в кого-нибудь в качестве оружия, если предложить его не в то время. Энид тихо хихикнула, и напряжение в ее плечах наконец-то начало отпускать. Они с Вещью общались жестами и едва слышными шепотами, создавая свой маленький островок спокойствия посреди бури, что бушевала на другой половине комнаты. Скрип пера наконец затих. Уэнсдей откинулась на спинку стула, ее пальцы сжали виски, пытаясь выдавить из мозга последние капли анализа. Она медленно повернулась к Энид. Взгляд ее был все еще острым, отрешенным, но теперь в нем читалась собранность. —«Синклер,»— ее голос прозвучал хрипло от напряжения. —«Тот мед, что ты видела. Опиши еще раз. Во всех деталях.» Энид, застигнутая врасплох прямым вопросом, отложила кисточку с лаком. Вещь на ее коленях замер, внимательно наблюдая. «Эм... ну...»— Энид нахмурилась, стараясь вспомнить. —«Он был... очень яркий. Не как обычный. Прямо... ядовито-желтый, даже оранжевый. И блестел так, будто светился изнутри. А запах...»— она поморщилась, — «...сладкий. Очень сладкий. Но не цветочный, а... химический, что ли? Как леденец, которым травишься.» Уэнсдей слушала, не двигаясь. Глаза ее сузились. Она медленно провела пальцем по своим записям, где были выведены слова: «Цвет: угольно-черный, с багровым отливом» и «Запах: горький, химический, формальдегид с примесью пережженного сахара». Полярные противоположности. И все же... общее было. Неестественность. Химический оттенок. Аномальная яркость в одном случае и аномальная темнота — в другом. —«Идеально,»— прошептала Уэнсдей скорее для себя, и на ее губах на мгновение промелькнула та самая, едва уловимая улыбка охотника, нашедшего первую зацепку. Противоречия были так же ценны, как и совпадения. Она резко встала со стула. Ее взгляд скользнул по Энид и Вещи, по банкам с лаком и ярким ногтям последнего. Картина была настолько несовместимой с тем мраком, что царил в ее собственном мире, что Уэнсдей лишь фыркнула — коротко, беззлобно — и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты. Ее целью была библиотека. Нужно было найти все, что связано с аномальными медами, мимикрирующими веществами, галлюциногенами. Но по пути ее острый взгляд, настроенный на поиск аномалий, выхватил из потока студентов знакомую фигуру. Ксавье. Он стоял, прислонившись к стене, и что-то рисовал в своем скетчбуке. Именно это и привлекло ее внимание. Не он сам, а то, что красовалось на его шее, чуть выше ворота рубашки. Это было едва заметно, но для глаза Уэнсдей, заточенного на детали, — как вспышка света в темноте. Небольшое, свежее изображение. Татуировка? Рисунок? Словно сделанное тонким пером или иглой... изображение паутины. Маленькой, изящной, но неумолимо узнаваемой. Той самой паутины, что опутывала всех в ее кошмаре. Уэнсдей замерла на месте, ее планы насчет библиотеки мгновенно улетучились. Все ее существо сфокусировалось на Ксавье и на этом зловещем узоре на его коже. Новые вопросы, куда более срочсрочные и пасные, требовали немедленных ответов. Уэнсдей подошла к Ксавье с бесстрастным видом, ее шаги были бесшумными, как у призрака. —«Торпе, что ты рисуешь?»— ее голос прозвучал ровно, без всякого интереса. Это был просто крючок, чтобы зацепить разговор. Ксавье вздрогнул, оторвавшись от скетчбука. Увидев ее, он нервно улыбнулся. —«О, привет, Уэнсдей. Да так... эскизы. Ничего интересного» — он поспешно захлопнул блокнот, но она уже заметила, что на странице были какие-то повторяющиеся, хаотичные линии. Ее взгляд, холодный и аналитический, тут же переключился на его шею. —«А это что?»— она ткнула пальцем в воздух в направлении паутины. Прямота вопроса застала его врасплох. Ксавье непроизвольно прикоснулся к шее, его лицо стало напряженным, даже слегка испуганным. —«Это? Я и сам не знаю...»— он замялся, понизив голос. —«Появилось после обеда. Чешется немного. И я не один такой.»— он беспокойно огляделся по сторонам. Уэнсдей резко обернулась, ее взгляд, острый как бритва, прошелся по толпе студентов в коридоре. И тут она увидела это. То, что раньше не замечала, потому что не искала. Вот у девушки-сирены на запястье — маленькая паутинка, словно нарисованная гелевой ручкой. Вот у парня-горгона на щеке — еще одна, чуть побольше. На шее, на руках, даже на лице. Символы ее кошмара были повсюду, словно какая-то невидимая рука пометила студентов. Ледяная волна прокатилась по ее спине. Это было не случайное видение. Это было реальное, физическое проявление той самой угрозы. —«Понятно,»— ее голос прозвучал..без эмоций, хотя внутри все кричало. — «Благодарю за информацию.» И прежде чем Ксавье успел что-то сказать, она уже развернулась и буквально побежала по коридору. Она игнорировала удивленные взгляды, ее мозг работал на пределе. Столовая. Если «заражение» началось после обеда, то источник, скорее всего, там. Еда. Напитки. Особенно... мед. Тот самый, странный мед, что видела Энид. Уэнсдей влетела в столовую, ее взгляд, острый и быстрый, выхватывал из пестрой толпы студентов знакомые лица. И сразу же она заметила их. Юджин Оттингер и ее брат Пасгли Аддамс сидели за столом и о чем-то беззаботно смеялись. Картина такой нормальной, беззаботной жизни ее собственного брата, который, казалось, был совершенно не затронут мрачными предчувствиями, резанула ее по нервам, обостренным недавним кошмаром. Она резко подошла к их столу, не обращая внимания на Пасгли, который тут же насторожился и перестал улыбаться, почувствовав исходящую от сестры бурю. —«Оттингер с тобой нужно поговорить. Сейчас же,»— ее голос не допускал возражений. Она даже не смотрела на брата, ее внимание уже было приковано к дверям на кухню, к раздаточным столам. Юджин, слегка опешив, поднялся. —«Уэнсдей? Что случилось? Ты в порядке?» Пасгли тут же вскочил на ноги. —«Уэнсдей? Что-то не так?»— в его голосе прозвучала мгновенная тревога, свойственная всем Аддамсам, когда дело касалось семьи. Она уже развернулась и пошла прочь, ясно давая понять, что Юджин должен следовать за ней. Пасгли сделал шаг вперед, но Уэнсдей резким жестом остановила его, не оборачиваясь. Она не хотела вовлекать брата. Не сейчас. Юджин, бросив Пасгли беспокойный взгляд, послушно поспешил за ней. Она отвела его в сторону, к арочному проходу, где было чуть тише. —«Мед,»— выпалила она без предисловий. —«В лесу. Ядовито-яркий, с химическим запахом. Ты что-нибудь знаешь о нем? Видел? Слышал?» Юджин смотрелл на нее с искренним недоумением. Он даже поправил очки, чтобы лучше разглядеть ее взволнованное лицо. —«Мёд? В лесу?»— он переспросил, явно пытаясь понять, в чем подвох. —«Уэнсдей, я... не совсем понимаю. Я занимаюсь своими ульями, они в оранжерее. Дикий мед? Нет, я не слышал ничего о странном меде в лесу. А что с ним не так? Он опасен?» Его ответ был настолько чистым и искренним, что у Уэнсдей на мгновение перехватило дыхание от досады. Она так надеялась, что он, как опытный пчеловод, сможет пролить свет на эту аномалию. Но нет. Он не знал ничего. Ее плечи чуть опустились. Еще один тупик. —«Ничего,»— буркнула она, уже отворачиваясь. —«Забудь.» И, не сказав больше ни слова, она снова растворилась в толпе, оставив Юджина в полном недоумении. Пасгли тут же подскочил к нему, хватая за рукав. —«Что она сказала? Что случилось? Она вся перепачкана в грязи!» Но Уэнсдей уже не слышала. Ее взгляд снова зажегся охотничьим огнем. Если не Юджин, значит, источник был в другом месте. И она его найдет. Обязательно найдет. Даже если ей придется перерыть весь «Невермор» до основания. Уэнсдей растворилась в толпе, как тень, и устремилась прочь из столовой, оставив за спиной гул голосов и запах еды, который теперь казался ей отвратительным и подозрительным. Ей нужно было тихое место, чтобы обдувать все. Комната. Она влетела внутрь, резко захлопнув дверь, и облокотилась на нее спиной, переводя дух. В комнате было пусто. Непривычно тихо. Яркое, пестрое «побережье» Энид выглядело безжизненным без своей хозяйки. От этого стало еще более тревожно. Ее взгляд упал на полку. Вещь сидел там неподвижно. —«Они повсюду,»— прошипела Уэнсдей, обращаясь к нему так, как будто он мог понять всю сложность ситуации. Она оттолкнулась от двери и прошлась по комнате. —«Знаки. Паутина. На их коже. Это началось после обеда. Источник там.» Она остановилась перед своим столом, уставившись на блокнот с записями. —«Нужен образец. Но я не могу вернуться туда. Слишком много глаз. Слишком много вопросов.» Она резко повернулась к Вещи. —«Ты. Столовая. Мед.»— ее слова были отрывистыми, как команды. « Любой мед. В сотах, в бочке, в розливе. Не привлекай внимания. Принеси мне его.» Она не стала вдаваться в подробности о ядовитых цветах или химическом запахе. Вещь был инструментом. Ему не нужно было понимать, нужно было выполнять. Вещь медленно сполз с полки. Он подошел к ней, его пальцы пошевелились в воздухе, будто спрашивая: «Какой именно? Где искать?» —«Просто мед.»— нетерпеливо бросила Уэнсдей, сжимая кулаки. —«Любой, который найдешь. Сейчас же.» Этого было достаточно. Вещь резко согнул палец— короткий, решительный жест кивания — и быстрыми, почти неслышными движениями проскользнул в щель под дверью, исчезая из виду. Уэнсдей осталась одна в тишине комнаты. Она снова подошла к окну, уставившись на хмурый пейзаж, ее пальцы нервно барабанили по подоконнику. Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что ее молчаливый союзник не подведет и не попадется. А если попадется... что-то подсказывало ей, что последствия будут куда страшнее, чем выговор от директора Уимс. в раздумиях прошел час,два.. Ксавье сидел на холодном камне у самого озера, отгороженный от всего мира наушниками и своим скетчбуком. В ушах играла какая-то меланхоличная мелодия, а его рука почти машинально, словно загипнотизированная, выводила на бумаге один и тот же узор — причудливые, переплетающиеся линии, похожие на паутину. Он даже не осознавал до конца, что рисует. Его мысли были далеко, возможно, на той же загадочной и мрачной частоте, что и у Уэнсдей, но без ее ясности цели. Внезапно его рука дернулась — резко, неконтролируемо, как от удара током. Карандаш выскользнул из пальцев и с тихим стуком упал на камень, откатившись в сторону. —«Черт,»— пробормотал он, снимая наушники и потирая онемевшие пальцы. Его взгляд упал на упавший карандаш, но почти сразу же вернулся к скетчбуку. И он замер. На странице, поверх его собственных небрежных линий, теперь красовалась другая паутина. Совершенно свежая. Она была более четкой, более... намеренной. И она была не сухой. Кончики его пальцев, сами того не желая, коснулись рисунка. Они встретили не шероховатость бумаги, а что-то липкое и слегка влажное. Он резко отдернул руку и поднес пальцы к носу. Горький. Сладковато-горький, химический запах ударил в ноздри. Тот самый запах, что витал в его памяти с обеда, смешанный со странным ароматом... меда? Сердце Ксавье заколотилось. Он с ужасом смотрел на свой блокнот, на этот странный, проступивший словно из ниоткуда узор. Это было не его рисунок. Он озирался по сторонам, но берег был пуст. Только вода плескалась о камни да ветер шелестел камышами. Никто не мог подойти и сделать это так быстро. Он снова посмотрел на свои пальцы, на тонкую, липкую нить, растянувшуюся между ними. Это было реально. Осязаемо. И это было точно так же, как у всех остальных. Только его отметка появилась не на коже. Пока нет. Она появилась на его рисунке. На его самом сокровенном — его искусстве. Ксавье резко встал, камень под ним показался внезапно слишком холодным, слишком ненадежным. Он захлопнул скетчбук, будто пытаясь запереть внутри тот странный, липкий кошмар. Пальцы его слегка дрожали. Он провел рукой по лицу, стараясь собраться с мыслями, и легкая гримаса досады исказила его черты. Это было слишком. Слишком странно, чтобы быть совпадением. Не глядя по сторонам, он быстрыми шагами направился прочь от озера, к главному зданию. Его ноги сами понесли его в привычное место — в Художественную мастерскую. Здесь, среди запаха краски, скипидара и старой бумаги, он всегда находил утешение. Здесь царил хоть какой-то порядок, подвластный ему. Мастерская была пуста в этот час. Он зашел внутрь, и тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции, обволакивала его. Он подошел к своему рабочему столу, заваленному эскизами, набросками, незаконченными проектами. С почти ритуальной аккуратностью он положил злополучный блокнот в самую середину груды других таких же, будто пытаясь спрятать его, растворить среди не представляющих угрозы творений. Он тяжело опустился на табурет и уставился на свои руки, лежавшие на столе. —«Скоро я совсем сойду с ума,»— тихо, почти беззвучно, прошептал он сам себе. Голос его звучал устало и растерянно. —«Сначала эти видения... теперь это... Это ведь галлюцинации, да? Должно же быть этому какое-то объяснение...» Его взгляд блуждал по столу, по пятнам краски на дереве, ища точку опоры. И тогда он увидел. Не на столе. На себе. На тыльной стороне его собственной левой ладони, чуть ниже костяшек, четко проступил небольшой, изящный узор. Еще одна паутинка. На этот раз не на бумаге. На коже. Он медленно, будто в замедленной съемке, перевернул ладонь. Рисунок был идеальным, словно нанесенный тончайшей иглой. Он не чесался, не болел. Он просто был. Явный, неоспоримый и пугающе знакомый. Все аргументы про галлюцинации рухнули в одно мгновение. Ксавье с отвращением и страхом уставился на паутинку на своей коже. Это было уже слишком. Слишком реально, слишком интимно. Его пальцы судорожно сцепились, ногти впились в кожу вокруг странного узора, и он изо всех сил попытался содрать его, стереть, как будто это была просто грязь или неудачная татуировка. Но кожа под пальцами была просто кожей. Рисунок не был чем-то нанесенным сверху — он будто проступал изнутри, был частью ее. Попытка причинить себе боль лишь заставила его кожу покраснеть. И тогда он почувствовал это. Волна теплой, тяжелой сонливости накатила на него внезапно, словно нагнанная кем-то со стороны. Она исходила не изнутри, а именно от ладони, от этого проклятого узора, расползаясь по руке, плечу, заполняя голову густой, ватной пустотой. {Нет...}— попытался он мысленно протестовать, но мысли стали медленными, тягучими, как патока. Головокружение усилилось. Свет в мастерской поплыл перед глазами, краски на столе смешались в мутное пятно. Он попытался ухватиться за край стола, но его пальцы ослабли, не слушались. Его веки стали невыносимо тяжелыми. Дыхание замедлилось. Последнее, что он увидел перед тем, как мир поглотила темнота, — это свой собственный скетчбук, лежащий на столе. И ему показалось, что из-под закрытой обложки просачивается слабый, маслянистый блеск. Его тело обмякло. Он безвольно соскользнул с табурета и рухнул на пол мастерской, в пыль и оставленные кем-то тряпки. Глухой звук падения затерялся в тихом гуле пустого помещения. Сонливость, наконец, полностью поглотила его, утащив в глубокий, неестественный сон. На его ладони, словно довольная, все так же красовалась маленькая, идеальная паутинка. Страж. Или тюремщик. Дверь в комнату скрипнула. Вещь, весь перепачканный в чем-то липком и сладком, проскользнул внутрь и торжествующе протянул Уэнсдей небольшую стеклянную колбу, наполненную густым, темно-янтарным веществом Уэнсдей выхватила колбу из его пальцев, ее глаза сразу же загорелись холодным, аналитическим огнем. —«Наконец-то. Не подвел,»— бросила она коротко, без особой благодарности, но с одобрением, которое для Вещи значило больше любой похвалы. Она поднесла колбу к свету, вращая ее. Мед был темным, почти непрозрачным, с кроваво-багровыми переливами. Она осторожно приоткрыла крышку и резко отдернула голову. Тот самый горький, химический запах ударил ей в ноздри — формальдегид и приторная сладость гниения. —«Идеально,»— прошептала она, сверяя визуальные и обонятельные впечатления с записями в блокноте. Все сходилось. Капля в лесу, видение, образец из столовой —«все было частью одной цепи.» Мысли лихорадочно заработали. Ей нужна была лаборатория. Немедленно. Схватив колбу и блокнот, она вылетела из комнаты. Ее ноги сами понесли ее по знакомым коридорам к кабинету биологии. Он пустовал с тех пор, как мисс Торнхилл... исчезла. Дверь была заперта, но Уэнсдей давно знала, как обойти эту преграду. Несколько ловких движений заколкой — и щелчок замка прозвучал в тишине. Она вскользь поставила колбу на один из столов, заваленных пыльным оборудованием, и принялась рыться в шкафах. Микроскоп, предметные стекла, химические реактивы, оставшиеся от прежних занятий... Все, что нужно для первичного анализа. Ее движения были быстрыми, точными, почти машинальными. Она нанесла каплю меда на стеклышко, поместила под микроскоп, настроила резкость. Глаз уперся в окуляр. И то, что она увидела, заставило ее кровь похолодеть. Это не была привычная структура меда. Это было нечто... живое. Движущееся. Мельчайшие, похожие на споры частицы извивались в густой массе, образуя те самые паутинообразные узоры, которые она видела на коже студентов. Она оторвалась от микроскопа, ее лицо побелело. Это было не просто отравление. Это было заражение. Биологическое оружие. И оно было прямо здесь, в «Неверморе». И она, возможно, была единственной, кто это знал. Уэнсдей резко оторвалась от окуляра микроскопа, словно ее ужалили. Ее легкие судорожно сжались, заставляя сделать глоток воздуха, который показался ей вдруг густым и опасным. Сердце заколотилось не от страха, а от леденящего, яростного возбуждения охотника, нашедшего свою добычу. Это было не вещество. Это был организм. Колония. Оружие. Она снова прильнула к микроскопу, ее пальцы с бешеной скоростью крутили винты настройки, увеличивая увеличение до предела. Ее дыхание замерло. То, что она приняла за споры, при ближайшем рассмотрении оказалось чем-то гораздо более сложным и пугающим. Мельчайшие, полупрозрачные организмы, похожие на причудливый гибрид паука и клеща, копошились в густой жидкости. Они были невероятно малы, но под максимальным увеличением она различала их щупальца, которыми они плели те самые микроскопические сети, связывая частицы меда в единую, зловещую структуру. Сети пульсирующе, растягивались и сжимались, как живая плоть. Она оторвалась и схватила ближайший химический реактив — азотную кислоту. Дрожащей от нетерпения рукой она капнула ею на другой образец меда на предметном стекле. Раздалось тихое шипение. Мед не просто растворился. Он... среагировал. Частицы затрепетали, собрались в плотный комок, пытаясь защититься, а затем потемнели и распались, испуская едкий дым и тот самый горький запах, усиленный в десятки раз. Кислотная устойчивость низкая, — мгновенно зафиксировал ее мозг. Затем она провела простой тест на токсичность, капнув разведенный образец на мертвые клетки растения, оставшиеся с прошлых уроков. Клетки почернели и умерли почти мгновенно. Нейротоксин? Цитотоксин? Каждое ее действие было быстрым, точным, безжалостным. Она не думала об опасности, о том, что держит в руках потенциальную угрозу для всей школы. Она думала только о данных. О анализах. О разгадке. И чем больше она узнавала, тем страшнее и грандиознее становилась картина. Это не был просто яд. Это был умный, адаптивный патоген, способный к самоорганизации и, судя по всему, к воздействию на психику. Он был идеальным оружием. И он был здесь. Она отступила от стола, ее глаза горели в полумраке заброшенного кабинета. В руках она сжимала колбу с тем, что могло быть началом конца «Невермора». И она знала, что должна действовать. Быстро. Пока паутина не опутала всех окончательно. Уэнсдей вылетела из кабинета биологии, ее разум кипел от открытий, пальцы все еще пахли кислотой и той самой сладковатой горечью. Она не смотрела по сторонам, вся поглощенная планами по сдерживанию угрозы, и потому на полном ходу врезалась в кого-то твердого и встревоженного. —«Ай! Эй, смотри куда... Уэнсдей?» Бьянка Барклей потерла плечо, ее обычно уверенное лицо было искажено беспокойством. —«Ты не видела Ксавье?»— выпалила она, даже не поздоровавшись. —«Он ни на ужине, не отвечает на сообщения. Я обыскала всю художественную мастерскую, он там...»— она запнулась, заметив странное выражение лица Уэнсдей и ее перепачканный халат. — «Что с тобой? Ты вся какая-то...» Уэнсдей отступила на шаг, ее взгляд стал остекленевшим, маскируя внутреннюю бурю. Информация о пропаже Ксавье, комбинирует с ее открытиями, щелкнула в голове как пазл. Художественная мастерская. Он был там. И там же, скорее всего, его и настигло это. —«Нет»— ответила она категорически, ее голос был ровным, как лезвие. —«Не видела. Он, вероятно, увлечен новым проектом.» Она солгала легко и без зазрения совести. Паника Бьянки была последним, что ей было нужно сейчас. Не дав сирене возможности задать еще вопросы, Уэнсдей резко кивнула и побежала дальше, в сторону главного холла, оставив растерянную Бьянку в коридоре. Холл был пустынен. Громадные окна бросали на пол призрачные лунные блики, а тиканье напольных часов звучало зловеще громко. Все ученики давно разошлись по своим комнатам, спальням, укромным уголкам. И тут ее осенило. Самый быстрый способ предупредить всех. Поднять тревогу. Вывести всех в холл и обьяснить ситуацию. Ее рука уже потянулась к ручке массивных дверей, ведущих в жилые крылья, чтобы ударить в гонг... Но ее пальцы замерли в сантиметре от металла. Противоядия нет. Эта мысль ударила ее с леденящей ясностью. У нее нет противоядия. Нет плана. Есть только образец смертельно опасного патогена и горсть пугающих догадок. Что она скажет им? «Всем срочно паниковать, вас заразили, а я не знаю, как это лечить»? Хаос. Паника.массовая истерия. Люди начнут метаться, пытаться сбежать, возможно, усугубляя свое положение или разнося заразу за пределы школы. Это будет идеальной средой для распространения паразита. Нет. Так нельзя. Она медленно опустила руку. Ее лицо стало каменной маской холодной решимости. Она не может рисковать. Не может позволить страху взять верх над логикой. Уэнсдей влетела в кабинет биологии, ее пальцы уже тянулись к столу, где она оставила колбу с драгоценным, ужасающим образцом. Стол был пуст. Только пыль и несколько случайных предметных стекол напоминали о ее недавней работе. Колбы с медом не было. —«Черт возьми!»— ее низкое, яростное ругательство прозвучало в тишине кабинета, эхом отразившись от стеклянных шкафов. Она ударила кулаком по столу, отчего зазвенели пробирки. Ее кровь закипела от бессильной ярости. Кто-то был здесь. Кто-то следил. Или... это вещество обладало собственной волей? Мысли неслись вихрем. Паника, холодная и острая, на мгновение попыталась охватить ее, но она подавила ее железной волей. Паника — роскошь, которую она не могла себе позволить. Нужно было действовать. Быстро. Она резко развернулась и выбежала из кабинета, ее шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Единственное место, откуда можно было добыть новый образец — столовая. Источник. Дверь в столовую была заперта на замок. Уэнсдей даже не замедлила шаг. Знакомая заколка снова оказалась в ее руках, щелчок — и дверь подалась. Она проскользнула внутрь и тут же закрыла ее за собой, погрузившись в темноту и тишину огромного зала. Воздух был спертым и сладковатым. Она прислонилась спиной к холодной двери, переводя дух, ее глаза привыкали к темноте. Лунный свет, пробивавшийся через высокие окна, выхватывал из мрака длинные ряды столов и прилавков. Она осторожно двинулась вперед, положила свою сумку на ближайший стол. Замшевая обложка ее блокнота казалась инородным телом в этом царстве еды. Из сумки, словно чувствуя напряжение, выскочил Вещь. Он устроился на столе, его пальцы беспокойно зашевелились, озирая темный зал. Он был настороже. Уэнсдей не смотрела на него. Ее взгляд уже сканировал помещение, выискивая бочки с медом, кувшины, все, что могло содержать в себе угрозу. Уэнсдей методично, с почти яростью, обыскивала столовую. Она рылась в шкафчиках у плит, заглядывала в огромные холодильники, сдвигала кастрюли — все напрасно. Ни банок, ни бочек, ни даже намека на мед. Все было идеально вымыто и убрано, словно кто-то заранее позаботился о том, чтобы замести следы. Раздражение нарастало, сжимая горло. Ее внимание привлекла дверь в подсобку, обычно закрытая на ключ. Она двинулась к ней, уже доставая свою верную заколку. Но не успела она сделать и пары шагов, как из-под щели в двери резким движением, словно его кто-то силой вытолкнул изнутри, вылетел скомканный клочок бумаги. Он пролетел по полу и замер у ее ног. Уэнсдей застыла на месте, каждый мускул напрягся. Она медленно обвела взглядом пустую, темную столовую. Ни души. Тишина была гнетущей. Вещь, проворно спрыгнув со стола, подбежал к бумажке и тронул ее пальцем, потом посмотрел на Уэнсдей и указал на дверь, как бы говоря: «Оттуда!» Сердце Уэнсдей заколотилось чаще. Это была не случайность. Кто-то или что-то было в той подсобке. И это что-то давало ей подсказку. Она медленно наклонилась и подняла бумажку. Листок был старым, пожелтевшим, с неровными краями. На нем было выведено неровным, торопливым почерком, чернилами, которые местами расплылись: «Древний Дельмин» Уэнсдей узнала это название. Оно мелькало в старых учебниках по истории «Невермора» и местным легендам. Это был каменный алтарь, вернее, грубо отесанный мегалит, спрятанный в самой глухой, запретной части леса. Говорили, что там проводили темные ритуалы первые основатели школы, еще до того, как она стала пристанищем для изгоев. Ледяная догадка пронзила ее. Алтарь. Ритуалы. Мед, который был не едой, а... компонентом? Приманкой? Ключом? Она резко повернулась к двери подсобки, ее рука сжала словно не любимую заколку a оружие. —«Выходи,»— ее голос прозвучал низко и угрожающе в тишине. —«Покажись.» Но в ответ была лишь гробовая тишина. Кто бы ни был там, он не собирался выходить. Вещь потянул ее за подол платья к выходу, его пальцы суетливо указывали на дверь столовой. Намек был понятен: «Беги! Отсюда! Пока не поздно!» Уэнсдей задержала взгляд на зловещей двери, затем на бумажке в руке. Охота принимала новый, гораздо более опасный оборот. Но отступать было не в ее правилах. Она сунула бумажку в карман и кивнула Вещи. —«Хорошо,»— прошептала она. —«Идем. Но мы еще вернемся.» И с этими словами она развернулась и быстрыми, решительными шагами направилась к выходу, оставляя темную столовую и ее тайну позади. Уэнсдей уже почти подошла, ее рука тянулась к сумке, лежавшей на столе, как вдруг ее острый слух уловил звуки из коридора. Приглушенные шаги, лязг ключей, низкие голоса. Охрана. И они явно шли с проверкой. Адреналин резко ударил в кровь. Мысли пронеслись со скоростью света: {Сумка. Блокнот с записями. Улики. Нельзя оставлять.} Она рванулась назад, схватила сумку и в тот же миг метнулась вглубь зала, к самому дальнему углу, за массивную колонну, поддерживающую сводчатый потолок. Пространство между колонной и стеной было узким и темным — идеальная засада. Дверь в столовую с скрипом открылась. В проеме возникли два силуэта охранников-оборотней, их фонарики прорезали темноту, выхватывая из мрака столы и стулья. —«Опять кто-то тут шарится»— проворчал один, обнюхивая воздух. —«Чувствую запах. Чужой.» —«Может, опять та самая Аддамс?»— предположил второй, направляя луч света в сторону подсобки. —«Говорили, она тут как тень шныряет.» Уэнсдей затаила дыхание, прижимая сумку к груди. Ее черная одежда сливалась с тенью. Она не двигалась, превратившись в статую. Охранники прошли дальше в зал, их фонарики скользили по стенам, заглядывали под столы. Один из них направился как раз в ее сторону. Сердце Уэнсдей заколотилось. Но вместо того чтобы подойти к колонне, охранник остановился у того самого стола, где лежала ее сумка. Он провел рукой по столешнице. —«Теплая,»— бросил он через плечо напарнику. —«Кто-то тут действительно был.» В этот момент второй охранник, осматривавший подсобку, крикнул: —«Эй, глянь сюда! Дверь в подсобку... кажется, ее вскрывали!» Внимание обоих стражей мгновенно переключилось на подсобку. Они поспешили туда, отворачиясь от выхода. Это был ее шанс. Уэнсдей, не раздумывая, выскользнула из-за колонны и, пригнувшись, бесшумно проскочила к открытой двери. Она проскользнула в щель и оказалась в темном коридоре, не издав ни звука. Дверь медленно закрылась за ее спиной, оставив охранников обсуждать взломанный замок. Они так и не узнали, что их добыча была в сантиметрах от них и бесшумно ускользнула. Уэнсдей прислонилась к холодной стене коридора, переводя дух. В руках она сжимала сумку. Она была на свободе. Теперь ее путь лежал в лес. К Древнему Дельмину.