Немая и испорченный альбинос

Первые часы прошли как в тумане. Мозг отказывался принимать реальность: меня похитили. Не в сказке, не в героическом эпосе — в грязи, в спешке, под грубые окрики. Я всё ещё ощущаю на запястьях следы верёвок, хотя я их уже сняла. Постепенно шок сменяется гневом. Он кипит в груди, обжигает горло. Я мысленно перечисляю всё, что сделала бы с похитителями: выцарапала бы глаза тому, кто первым схватил меня за волосы. Сломала бы пальцы тому, кто тронул своими грязными, тошнотворными руками Ареса. Заставила бы их услышать крики, хрипы и понять, что они делают. Ярость будто даёт силы. Я сжала кулаки и почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Но сильнее ярости — страх за Ареса. Где он? В трюме, в клетке, связанный? Кормят ли его? Не ранили ли при захвате? Я пытаюсь успокоить себя, что всё-таки он где-то там, на северных рынках или в более безопасном месте, но сердце бьется сильнее, а дыхание становится прерывистым. Это хуже физической боли — ощущение разрыва. Я — не беспомощная дева. Я умею держать меч, могу отбить атаку Астрид, управляюсь с уздой. Но сейчас я — пленница на чужом корабле, плывущем в неизвестном мне направлении. Нет оружия, нет плана, нет даже понимания, зачем меня взяли. Каждый скрип палубы, каждый шаг стражника заставляет меня вздрагивать. Я пытаюсь придумать выход, но мысли путаются. Бежать — некуда, ведь кругом вода, да и окна буквально заколочены. Бороться — бессмысленно. Их намного больше. Кричать — та же песня. Даже если бы рядом был кто-то из наездников, не думаю, что смогла бы поделиться этим ужасом. Кто поймёт, что значит потерять связь с драконом? Хотя, кажется, я знаю. Наездники постоянно рискуют своими жизнями, своими драконами, своим племенем ради рептилий. Я смотрю через прутья в противоположную, пустую клетку, и чувствую, как внутри разрастается пустота.

...

Арес приходит в себя рывками — будто выныривает из вязкой, чёрной смолы. Сначала — гул. Низкое, монотонное гудение, от которого вибрируют кости. Потом — запах: металл, пот, сырость, чужой страх. И наконец — боль. Такая противная, липкая и такая… тошнотворно знакомая. Тело не отвечает. Мышцы словно залиты свинцом, каждое движение отдаётся колющей судорогой в лапах, в шее, в основании крыльев. Он пытается поднять голову — и едва справляется. Чешуя липкая от холодного пота и запёкшейся крови. Пасть полуоткрыта, язык тяжёлый, во рту — привкус железа и горечь едкого порошка. Он моргает. В глазах двоится. Перед ним — прутья. Толстые, холодные, пахнущие ржавчиной и чужой властью. Он дёргается, пытается встать, но цепи на лапах и шее натягиваются с металлическим лязгом. Он снова падает, глухо ударяясь о дощатый пол клетки. Пространство — тесное. Слишком тесное. Он привык к небу, к ветру, к размаху крыльев, к ощущению, что весь мир — его территория. Теперь же он зажат, как зверь в ловушке, без простора, без высоты, без шанса на побег. Арес вдыхает — и не может насытиться воздухом. Здесь пахнет замкнутостью, отчаянием, беспомощностью. Его ноздри трепещут, пытаясь уловить хоть что‑то родное: запах леса, дыма, Элины… Но вокруг — только чужая вонь. Он пытается рыкнуть, но выходит лишь хриплый, надломленный звук. Горло пересохло, голос не слушается. Он снова дёргается, царапает когтями доски, но цепи держат. Каждый вдох — как заострённый клинок. Каждое движение — вспышка боли. Он чувствует, как саднят раны от веревок, как пульсирует ушиб на черепе от удара, как ноют суставы от долгого неподвижного положения. Но хуже физической боли — унижение. Арес — индораптор. Хищник. Гроза небес. А сейчас лежит, как пойманная крыса, в клетке, под взглядами чужих, насмешливых глаз. Его гордость растоптана, его сила — в кандалах. Он скалит зубы, но это не угроза — это крик души, которого никто не услышит… Никто, кроме неё. Сквозь туман боли и ярости пробивается другая мысль — острая, как заноза: где она? Арес помнит её голос. Её руку на своей шее. Её запах — тёплый, родной, единственный. Индораптор принюхивается, напрягая все чувства. Но не улавливает её следа. Только чужие запахи, чужой страх, чужой гнев. Его сердце бьётся тяжелее. Не от физической нагрузки — от страха за неё. Эта тревога глубже, чем боль. Она грызёт изнутри, как подлые крысы, как кислота. Паника постепенно отступает. На её место приходит гнев. Но это не слепая ярость — это холодная, расчётливая злоба, которая копится в груди, как раскалённая лава. Арес вспоминает размытые лица тех, кто его схватил. Их руки, хватающие его за крылья. Их голоса, смеющиеся над его беспомощностью. Он запоминает каждый звук, каждый запах, каждую деталь. В его глазах — тьма. В его мыслях — только одно: когда он вырвется, когда цепи лопнут, гибрид заставит их заплатить. Арес не будет рвать сразу. Он будет медленно. Он будет наслаждаться их страхом, их криками, их отчаянием. Он покажет им, что значит тронуть то, что принадлежит ему. Но гнев не может согреть. В клетке холодно. Он сворачивается, пытаясь сохранить тепло, но это не помогает. Впервые в жизни он чувствует себя одиноким. Нет хозяйки. Нет ветра. Нет дома. Только решётка. Только шаги стражников. Только запах чужого тела. Он закрывает глаза, но видит лишь тьму. Он пытается позвать её мысленно, но все тщетно. Он не чувствует её тепла, её уверенности, её любви. Это самое страшное — не боль, не клетка, а неизвестность. И всё же — где‑то глубоко — пульсирует что‑то ещё. Инстинкт. Упорство. Воля. Он — индораптор. Его кровь помнит битвы. Его кости помнят силу. Его сердце помнит верность. Он медленно, мучительно, собирает остатки воли. А после Арес ждет. Не просто ждёт — готовится. Он знает: рано или поздно кто‑то подойдёт слишком близко. Рано или поздно цепь даст слабину. Рано или поздно он почувствует её запах — и поймёт, что она рядом. И тогда… Тогда он отмстит.

...

После примеси различных чувств последовало огорчение, а дальше — бессилие. То чувство, когда поверхность под ногами рухнула, когда сил нет даже, чтобы просто открыть глаза, когда нет желания даже что-то промычать. Единственное, что заставляет меня еще не сдаваться окончательно, это судьба Ареса. Нужно узнать, что с ним, как он. Придумать план, чтобы вытащить его из плена или просто убедиться, что он жив. Кое-как разлепив глаза, я устало вздохнула и, подняв их на решетку, сжала губу. Стало холоднее, чем раньше. Грустнее, чем когда-либо. Живот стало сводить от голода, отчего я, съёжившись, зажалась и, обняв его, слегка наклонилась. Урчание послышалось так далеко, что казалось, у меня в ушах набита вата. Охотники, кажется, развернулись, посмотрели на меня и, хмыкнув, отвернулись. В отвращении вздернув губу, я отвернулась к стенке, пододвинулась поближе к углу и обняла ноги. Легла на бок, прикрыла глаза в отчаянии и, сжав челюсть, попыталась не зарыдать во весь голос. Прижав ко рту руку, я сначала хотела просто прикрыть ею рот, но, поняв, что это не поможет, укусила её. Ну, точнее, платье, из-за которого и не сильно чувствовалась боль. Во рту становилось сухо, а на сердце — тяжело. Болезненно, тихо застонав, я еще раз глянула в сторону сторожей и, снова отвернувшись, попыталась заснуть. Было сложно. Ужасно сложно. Глаза постоянно открывались, а шумное море и вопль драконов не давали нормально задремать. Так продолжалось, наверное, часа четыре. Мне не давали еды всё это время и только под конец кинули кусок хлеба. Слегка подсохшего, но, слава богу, без плесени. Откусив кусочек темной корочки, я почувствовала, как огромная пустота в животе растворяется. Хотя бы немного наемся. Думаю, что протяну

***

Дверь тихо щёлкнула, и в кухню ворвался свежий ветер — вместе с девочкой, румяной от мороза и весёлой после долгой прогулки. Она остановилась на пороге, переводя дух, а комната тут же наполнилась её энергией: топот маленьких ног, запах зимнего воздуха, прилипший к шарфу и варежкам. Элина стягивает шапку, встряхивает волосами — и по кухне разносится лёгкий снежок, осыпавшийся с прядей. Глаза горят, щёки — как два спелых яблока, на губах всё ещё играет улыбка от только что пережитых приключений: снежки, горки, следы на свежем снегу, смех друзей. — Ну что, замёрзла? — мама, стоя у плиты, оборачивается и улыбается. Девочка, лучезарно улыбнувшись, отрицательно помотала головой. В этот момент она особенно остро чувствует: она дома. Здесь тепло. Здесь пахнет едой. Здесь её ждут. Она садится на низкий стул у шкафа, начинает расстёгивать пуговицы на куртке, стягивать мокрые варежки, разуваться. Каждое движение — немного замедленное, потому что хочется продлить это чувство: возвращение, покой, близость родных стен. — Сейчас согреешься. Садись за стол, — мама подходит, помогает снять куртку, вешает её на сушилку. Девочка послушно идёт к своему месту — тому самому, с резной спинкой и чуть поцарапанной столешницей. Здесь всё знакомо: чашка с цветами, ложка, лежащая под углом, салфетка с вышитой птичкой. Пока мама ставит на стол тарелку, Элина уже улавливает аромат: сегодня — суп с морковью и зеленью, тот самый, который бабушка варила в её детстве. И тут же в голове вспыхивают картинки: летний день, веранда, бабушка в фартуке; ложка, которую она впервые взяла сама, и суп, пролившийся на скатерть; тихий голос бабушки: «Ничего, бывает. Попробуй ещё». Мама ставит перед ней тарелку, пододвигает хлебницу, наливает чай в любимую кружку. Девочка берёт ложку, осторожно пробует — и на лице появляется довольная улыбка. Первый глоток — как возвращение к себе. Тело медленно расслабляется. Холод уходит, оставляя лишь приятное тепло в ладонях, в животе, в кончиках пальцев. Она ест не спеша, иногда поднимает глаза на маму, улыбается — и та улыбается в ответ. В эти минуты нет ничего важнее, чем вот это: стол, суп, чай, мамина рука, поглаживающая её плечо. Тарелка постепенно пустеет. Девочка ест всё медленнее, уже не торопится, иногда задумывается, глядя в окно, где темнеет зимний вечер. В теле — приятная тяжесть, в голове — лёгкая дремота. Она допивает чай, ставит кружку на блюдце, глубоко вздыхает. — Сейчас поможешь мне с десертом? — И вот уже на столе появляются печенья, нарезанные яблоки, мёд в маленькой вазочке. Девочка тянется к печенью, откусывает, и снова — вкус, запах, воспоминание: как они пекли это печенье вместе, и она рассыпала муку по всему столу; как папа смеялся и говорил: «Вот это кондитер!»; как потом все сидели у телевизора и ели горячее печенье с молоком. Когда всё съедено, девочка встаёт, обнимает маму за талию, прижимается к ней. Элина идёт в комнату, забирается под одеяло, закрывает глаза. В ушах ещё звучит шум улицы, в памяти — образы дня, но всё это медленно растворяется в тепле дома. И последнее, что она чувствует перед сном — это безопасность. Потому что она дома. Потому что её накормили. Потому что её любят.

***

Впервые мне от воспоминаний становилось тошно. Нет, не от родителей, а от еды, которая, как назло, застряла в памяти, давя на голову и заставляя вспомнить тот самый привкус горячего. Смотря в стену, которую озарял бледный, теплый свет лампы, я прикрыла глаза и, свернувшись клубком, попыталась заглушить урчание. Прошло еще несколько часов… Я не знаю, куда меня везут, зачем меня везут и, главное, когда довезут. Надеюсь, это будет не тот, о ком я думаю… Вдруг послышался стук о древесину, а после оглушающий удар металла. Развернувшись и вскочив, я увидела охотника, который, хмуро оглядев меня, безразлично открыл ключом железную дверь клетки. — Давай иди, — сказал мужчина, и я, на ватных ногах пройдя вперед, схватилась за прутья другой клетки, чтобы не упасть. Охотник, глянув на меня, насмешливо хмыкнул и, язвительно улыбнувшись, буквально толкнул меня к лестнице. Выбравшись, я посмотрела на остров и, сведя брови к переносице, быстро оглядела его. Палатки из шкур животных, куча различных зданий и пещер где-то вдали. Это значит, что либо этот остров служит как бы домом для охотников, отдыхом, либо это остров Гримборнов… Последнее хотелось, если честно, меньше всего. Меня снова грубо толкнули, отчего я, чуть не потеряв равновесие, двинулась дальше. Охотники презрительно глядели на меня, на что я, сглотнув, слегка дернулась и, повернувшись в сторону леса, сощурила глаза. Все казалось настолько нереальным, что я даже подумала, будто это все сон — кошмар, который никогда не сбудется. Вот меня разбудит Арес, я с ним пойду в столовую и, слушая разговоры ребят, буду есть сама точно так же, как и индораптор. Но нет. Никто меня не разбудил, я не очутилась чудесным образом у себя в хижине в объятиях гибрида, отчего, если честно, становилось невыносимо больно, одиноко и тоскливо. Посмотрев вниз, я ускорила шаг, ведь услышала звон металла и подумала, что последует очередной толчок или, куда хуже, — удар оружием. Меня привели в одну из пещер, где были клетки для, как я поняла, пленных. Правда, сейчас они пустовали. Не было даже намеков на жизнь или же на драконов. Зайдя в клетку и посмотрев, как меня запирают, я облокотилась на стенку и, скатившись, схватилась руками за голову. Мне было страшно. Ужасно страшно. Сердце билось как отбойный молоток, а голова гудела. Я не только нормально ничего не поела, так еще и не попила. Горло сушит просто невыносимо… Хочется просто взять, сжать и вырвать рот с корнями, чтобы не чувствовать всего этого. Хотелось выколоть себе глаза, чтобы не видеть этого.

***

Лето. Элине 14. На ней — новое бордовое платье, которое мама купила «специально для свидания». Она репетировала перед зеркалом всю неделю: как будет улыбаться, как говорить не слишком быстро, как небрежно откинет прядь волос. Она идёт по парку, где они договорились встретиться. В руках — маленький букет ромашек, который девушка сама нарвала у обочины. Солнце слепит глаза, ветер играет подолом платья. Элина уже видит его — он стоит у скамейки, улыбается. Но между ними — лужа. Большая, глубокая, оставшаяся после вчерашнего ливня. Она не замечает её, потому что смотрит только на него. Один шаг, второй… Левая нога погружается в холодную воду с хлюпом, который, кажется, слышен на весь парк. Платье тут же темнеет, туфли хлюпают, а букет летит в сторону. Она пытается удержать равновесие, машет руками, но вторая нога тоже скользит — и вот она уже сидит в луже, вся в грязи, с растрёпанными волосами и ошарашенным выражением лица. — Ты цела? — Он бежит к Элине, смеясь. Она хочет ответить что‑то остроумное, но вместо этого только моргает, а потом — сама начинает смеяться. Громко, до слёз, до колик в животе. Потому что это настолько нелепо, настолько не похоже на то идеальное свидание, которое она придумала, что остаётся только смеяться. — Знаешь, ты сейчас выглядишь… настоящей. И это ахиренно. — Он помогает ей встать, вытирает грязь с колена салфетками. Они идут в кафе, Элина в мокрых туфлях и грязном платье, а он несёт её букет, слегка помявшийся. И весь вечер они смеются — над ней, над ним, над этой лужей, над миром, который вдруг стал лёгким и весёлым.

***

Я глубоко-глубоко вдыхаю, чувствуя, как спазм в груди только усиливается. В уголках глаз — слезы. Слезы тоски, слезы боли, слезы страха. Я вжимаюсь в стену, обнимая колени и прижимая их к себе. В висках стучит пульс — сначала тихо, потом всё громче, будто кто-то бьёт в барабан, а перед глазами появляются «мушки», края зрения темнеют. На коже выступают испарины, отчего она становится липкой. Руки слегка дрожат, пальцы не слушаются. Дыхание становится только учащеннее, поверхностнее, будто воздуха вдруг стало катастрофически мало. В горле першит, а внутри растёт чувство нереальности: звуки отдаляются, топот звучит будто сквозь вату, предметы теряют чёткость. Мысли не могут собраться в одну кучу, отчего я, простонав, схватилась за голову. Вдруг слух отключается: гул в ушах заглушает все звуки, остаётся только собственный пульс. Тело становится чужим — колени дрожат, мышцы отказываются подчиняться, и возникает ощущение, будто кто-то давит на грудь, не давая вдохнуть. В голове — пустота, ни одной мысли, только нарастающая тяжесть. Я стараюсь удержаться, но силы уже на исходе. Последнее, что я чувствую — холод на кончиках пальцев и мурашки по голове, а после — мгновенную невесомость, как перед падением в пропасть.

...

В висках стучало, будто кто-то вбивал в череп раскалённые гвозди. Дыхание вырывалось тяжёлыми, хриплыми стонами — пасть приоткрыта, язык пересох, а вкус крови во рту только подливал масла в огонь бешенства. Раны, нанесённые охотниками, горели, пульсировали, отдаваясь резкой болью при движении деревянной платформы. Цепи, обвивающие мощные лапы и шею, не просто сковывали — они впивались в плоть, оставляя глубокие борозды, из которых сочилась тёмная кровь. Холодный металл контрастировал с раскалённой от ярости чешуёй, создавая странное, почти сюрреалистичное ощущение. Гадкое, унизительное, царапающее изнутри. Пещера, в которую его привели, казалась могилой. Тёмные, влажные стены отражали его хриплое дыхание и лязг цепей. Запах сырости и гнили смешивался с металлическим ароматом крови, создавая тошнотворный коктейль. Где-то вдали капала вода — монотонный звук, будто отсчитывающий последние мгновения его свободы. Охотники — двуногие, хрупкие, но коварные — двигались с холодной расчётливостью. Их голоса доносились словно сквозь вату: обрывки фраз, смешки, команды. Они не видели в индорапторе живое существо — только шкуру для продажи, объект для изучения и контроля. Их прикосновения были грубыми, бездушными, словно они трогали не хищника, а кусок металла.

...

Проснулась я, по ощущениям, через несколько секунд, но, кажется, это длилось несколько минут или даже часов. Слышался глухой стук сердца, ощущалась твёрдая поверхность под спиной, чей-то голос, который так близко, но в то же время так далеко. В нос ударил омерзительный запах спирта, отчего я, сморщившись, постаралась отвернуться. Я приоткрыла глаза, но увидела только размытые контуры и яркие пятна света, которые медленно складывались в очертания комнаты. Тело вялое, будто налито свинцом, а глаза болезненно обжигало даже малейший свет. Во рту чувствовалась та же сухость и противный, липкий металлический вкус. Мои руки и ноги ныли сильнее, чем после самой интенсивной тренировки. Когда наконец я смогла сфокусировать взгляд, то мне на глаза попался мужчина в халате и с эмблемой охотников. Честно, мне снова хотелось уйти в забытье, но, к моему сожалению или счастью, это было уже невозможно. Как я поняла, лекарь стал слегка потряхивать меня, от чего я, скинув с себя его руки и кое-как отползая, посмотрела на выход из клетки. Там стоял другой охотник. Не тот, который меня привел сюда. У этого был длинный шрам, начинающийся у брови и заканчивающийся у подбородка. Я, переведя взгляд на лекаря, сжалась, и, поджав к себе ноги, постаралась понять, зачем я им нужна. Неужели убить собрались? Сначала помучили, а потом убьют… Логично. — Ну что, она в норме? — спросил хриплый голос охотника, который, скрестив руки, оглядел меня с ног до головы и нахмурился. — Относительно в порядке, но я бы порекомендовал… — начал было отвечать лекарь, но его перебил удар о решетку, а после послышался грубый ответ. — Не нужно рекомендовать. Тебе сказали — ты сделал, а дальше это забота моя, – отчеканил мужчина и, зайдя в клетку, одной рукой схватил меня за ворот платья, поднимая, завязал руки и швырнул вперёд. Я, глянув на того, перевела взгляд обратно, идя по назначенной дороге. Охотник, недовольно вздыхая, толкал меня вперёд и наконец привел в центр острова. Увидев довольно большую палатку, сшитую из шкур драконов, я сглотнула и попыталась успокоить бешено колотящееся сердце, но получалось ужасно. Мужчина, затолкав меня в палатку, под конец язвительно улыбнулся и, уйдя, с характерным звуком закрыл вход. Посмотрев на стол, в пол и на того, кто за ним сидит, я стала пятиться назад, думая, как бы сбежать. Тут вроде лес недалеко, но смогу ли я убежать? Мои ноги меня не держат, а охотники расставлены повсюду… Страшно… Вигго, оглядев меня, сначала вскинул брови в удивлении, а после, широко улыбнувшись, встал и, подойдя, взял прядь моих волос. Я, смотря на него, невольно начала дрожать, сдерживая поступающие слёзы. Не то, что мне прям так страшно… Ладно, кого я обманываю! Мне нереально страшно. Кажется, что я сейчас провалюсь в землю, закопаюсь заживо и там же сгнию. — Приношу свои извинения за то, что не сразу принял тебя. Пришлось поторопиться вернуться обратно, чтобы посмотреть на тебя, — наконец-то сказал Вигго, от чего я, слегка отшатнувшись, постаралась вырвать прядь из его рук, но тот, взяв туго завязанную верёвку, опустил передние конечности обратно. — "Тварь ты эдакая… Ненавижу, как же сильно я вас всех ненавижу…" — думала я, прикусывая щеку и держа чувства внутри. Конечно, хотелось выплакаться кому-то в плечо, например, Аресу, но ему я точно плакать не буду. — Вижу, что тебя хорошо так помотали. Сколько ты не ела? Я, конечно, отдал приказ тебя накормить ещё вначале, когда узнал, что тебя поймали, но, зная охотников и то, как они ненавидят твоего дракона, я сомневаюсь, что они выполнили его. — продолжил предводитель охотников, от чего я, сощурившись, вспомнила тот несчастный кусок хлеба, и в животе снова почувствовалась пустота. Сглотнув, я вовсе отвернулась, не желая даже общаться с ним. — Твоего дракона, кстати, тоже хорошо так приложили, — с улыбкой, как бы невзначай добавил Гримборн, от чего по моей спине пробежали мурашки. Как? Арес здесь? Тогда где? Как он? Я забегала глазами в поисках спасения, но ничего не нашла, кроме пустых клеток и интерьера мебели. Стало ещё страшнее, ещё тревожнее. В моей голове всплыли все возможные мысли о том, что бедного дракона уже продали или заперли куда подальше, не давая еды. А что, если его и вовсе обсыпали фиолетовым порошком? Что тогда? Он же так заболеет… Он же так заболеет! — Не переживай, дорогая, лучше тебе попереживать за себя. Я так понимаю, с тобой не церемонились. Давай лучше тебя осмотрит лекарь? — спросил он, и я, выгнув бровь, в непонимании уставилась на него. По телу подозрительно пробежали мурашки, а в груди все сдавило. Но так как выбора особо и не было, я, немного помедлив, согласно кивнула головой. Вигго, улыбнувшись, развязал мне руки, приобнял за плечо и повёл в неизвестном направлении. Шли мы не так долго, как я ожидала. Дойдя до палатки, как я поняла, лекаря, я увидела того же мужчину в халате, который, сидя за рабочим столом, что-то писал на пергаменте. — Здравствуйте, мистер Гримборн. С чем пожаловали? — спросил он, и Вигго, не поворачивая головы, указал жестом в мою сторону, и лекарь, улыбнувшись, пододвинул стул поближе к койке. — Если сможете, я попрошу вас выйти. Всё-таки сами понимаете… — начал мужчина, на что младший из Гримборнов, слабо кивнув, ушёл из палатки, оставляя меня наедине с лекарем. — "Так, не переживай… Считай, что это Готти," — думала я и, сглотнув, слегка приподняла платье. Мужчина, кивнув, взял какие-то предметы и, проведя по моему телу, покачал головой. Осмотр продолжался не так долго, как я думала. Ещё в ходе осмотра лекарь дал мне немного воды из кувшина… Уже не так плохо… Услышав шуршащие шаги, я в торопях приспустила платье обратно, поправляя его и смотря на вход. В палатку вновь вошёл Вигго, смотря сначала на меня, а после и на лекаря. Мужчина, пододвинувшись к столу, что-то написал на листочке, а после глянул на Гримборна. — Мистер Гримборн, на теле девушки есть несколько синяков, а на руках и ногах следы от верёвок. Рекомендую, чтобы она побольше отдыхала… — доложил лекарь, и Вигго, кивнув, положил руку мне на плечо, уже хотя увести. — Ещё кое-что. Я осматривал её не так давно в пещере, и, как я понял, у неё был обморок из-за стресса. Так же хотелось бы для идеальности внести в список рацион питания. Ей нужно есть побольше витаминов и избегать длительных голодовок, так же, как и оставаться долго без воды, — добавил мужчина, и Гримборн, вскинув одну бровь, посмотрел на меня, после на него, кивнул, уходя вместе со мной. Плетясь вслед за Вигго, я всё это время смотрела в слегка сыроватую землю и на то, как мои ноги передвигаются. А что мне ещё делать? Было, если честно, неудобно. Не нравилось мне находиться на базе врага, рядом с врагом. Да кому такое вообще может понравится? Сумасшедшему, если только… Зайдя в палатку, главарь охотников посадил меня на стул и, отойдя к сундуку, порылся в нём, находя какую-то баночку. Не хотелось мне наносить что бы это ни было на своё тело, а уж тем более глотать. Но, кажется, у него были другие планы. Подойдя ко мне, Вигго просто встал и смотрел, держа в руках баночку, как я поняла, с мазью. — Может, поднимешь платье? — спросил он, и я, сообразив, в непонимании уставилась на него. — Ну, как-то мне надо нанести мазь. Ты слышала, что лекарь сказал? — спросил он, и я, сжав губу, постаралась встать, забрать мазь и уйти куда подальше. Вигго, приподняв руку, слегка толкнул меня в грудь, из-за чего я вернулась в исходное положение. — Позволь лучше я это сделаю, — с лёгкой улыбкой сказал мужчина, и я, сжавшись, в недоверии посмотрела на него. Тяжело вздохнув, я всё же приподняла немного платье, оголяя спину, на которой виднелся чёрный топ. Я чувствовала, как Вигго сначала точечками наносит прохладную мазь на оголённые участки кожи, а после, втирая, ещё и массировал мне спину. На самом деле, из этого всего мне понравился лишь массаж. Да, было больно из-за синяков, но что ж поделать? Зато затёкшие мышцы наконец-то могли облегчённо вздохнуть, да и я вместе с ними. — Ты не думала перейти на мою сторону? — вдруг спросил он, и я, посмотрев на него через плечо, в некотором испуге вздернула брови. — Тебе взаправду не надоело жертвовать собой? В конце концов, своим дрожащим драконом, — досказал Вигго, и я, опустив взгляд, ничего не ответила. Только сжалась, думая, что я и вправду слишком многим жертвую, но я не могу уйти от наездников. — Дело твоё, — закончил Гримборн, проведя пальцами по коже в последний раз и приспустив платье. — Сегодня можешь спать здесь. Я всё равно всю ночь буду занят документами, так что не переживай, с тобой в одну кровать не лягу, — с некой усмешкой сказал Вигго, и я, дрогнув, прижала ноги сильнее к себе. Гримборн, встав, отошёл к столу и, пододвинув стул, присел, беря в руки несколько листов. Взяв ещё и угольный карандаш, он подпёр голову рукой, изучая текст, а после что-то подчёркивая или вычёркивая из него. Каюсь, хотелось узнать, что там такого написано, но силы просто не позволяли. Хотелось ужасно спать, да и живот после воды успокоился. Мне холодно, а тут тёплое одеяло… Голодно, но не так сильно, как раньше. — Знаешь, у меня до сих пор сохранилось твоё послание с непонятными мне словами. Может, расшифруешь, раз уж ты тут? — спросил мужчина, беря в руки тот самый листок с кучей обзывательств и рисунком Ареса… Я, посмотрев на него через плечо, резко отвернулась и, укрывшись толстым, тяжёлым одеялом, свернулась клубком. Не хочу ему отвечать сейчас вообще!