Немая и испорченный альбинос

Иккинг чувствовал себя не в своей тарелке целый день. С тех пор, как Элина улетела, прошло уже четверо суток, а от неё — ни весточки. Возможно, он слишком много накручивает себя, но внутреннее беспокойство не утихало. Надо было сразу слетать, проверить обстановку на северных рынках… Решив обсудить это, он направился к Астрид. — Что-то случилось, Иккинг? — мягко спросила девушка, обернувшись на скрип двери. Шатен ответил ей лёгкой, почти прозрачной улыбкой, кивнул и, подойдя, опустился на край кровати. — Э, да, привет, Астрид, — тихо начал он, нервно потирая ладони о колени. — Я беспокоюсь об Элине. Четыре дня ни слова… Может, она просто задержалась, но… — голос его дрогнул, и он замолчал. Астрид ласково улыбнулась и положила тёплую руку ему на плечо, словно пытаясь удержать его тревогу. — Я понимаю, Иккинг, но поверь — Элина, скорее всего, просто решила немного отдохнуть или подзаработать. Ты же её знаешь: она не из тех, кто может долго оставаться на одном месте, — её слова текли спокойно и уверенно. Она слегка сжала его плечо, будто передавая часть своего спокойствия. На мгновение она заколебалась, словно хотела что-то добавить, но, сделав лёгкий вдох, продолжила: — Не тревожься так. Если она не вернётся в ближайшие дни, мы обязательно отправимся на её поиски. Обещаю. Иккинг несколько раз медленно кивнул, и на его лицо наконец вернулась слабая, но искренняя улыбка. Он прикрыл её руку своей ладонью и поднял на неё взгляд, в котором читалась благодарность. — Наверное, ты права, Астрид, — тихо согласился он, поднимаясь на ноги. Рядом уже вертелся Беззубик, и Иккинг нежно провёл рукой по его чешуйчатой голове, будто ища опору в этом простом, верном жесте.

...

Проснулась я в каком-то непонятном, волнительном состоянии. Сердце не просто билось. Оно трепетало у самого горла, как пойманная птица, бьющаяся о ребра изнутри. Каждый удар отзывался глухим, липким стуком в висках. Грудь сжало невидимой рукой, выжимающей воздух, — вдох был коротким и прерывистым, а выдох не приносил облегчения. Казалось, вот-вот лопнет какая-то тонкая струна внутри, и всё разом рухнет. В животе поселился комок тревоги. Он медленно вращался, вызывая легкую тошноту и ощущение бездонной пустоты, будто все внутренности провалились куда-то вниз. Под ложечкой ныло, как перед падением с высоты, и это падение длилось бесконечно. Каждый нерв в теле был натянут до предела. Дышать было все равно что пытаться вдохнуть густой, тягучий мед. Воздух будто не доходил до легких, застревая где-то в районе ключиц. В горле стоял тугой, непроглоченный ком, от которого хотелось либо кричать, либо плакать, но не получалось ни того, ни другого. Голос, если бы пришлось заговорить, звучал бы чужим и надтреснутым. Ладони были холодными и липкими, пальцы непроизвольно искали, за что зацепиться, чтобы почувствовать опору в зыбком мире. Это было похоже на ожидание удара током, который вот-вот пройдет по всему телу. На падение в лифте с оборванным тросом — эта секунда невесомости и ужаса перед неизбежным. Мир терял свои краски и запахи, становясь двухмерным и враждебным. Единственным реальным было это всепроникающее, тошнотворное волнение, этот холодок под кожей и острая, животная потребность куда-то бежать или спрятаться, чтобы это наконец прекратилось. Кое-как повернув голову и не увидев никого, я сжалась и попыталась встать, но ноги предательски подкашивались, отчего я могла только облокотиться на стол, выравнивая дыхание. Глянув на стол и прищурив глаза, я увидела лишь какие-то бумаги с размытым, заумным текстом. В голове крутился лишь один вопрос: «Почему мне так плохо?» Вернувшись на кровать, я села и, подмяв под себя ноги, тупо буравила стену взглядом. Перед глазами вставал образ Ареса, который смотрел на меня и, кажется, рычал, испытывая неистовую ярость. Тяжело задышав, я легла на бок, зарываясь в плотное одеяло и жмуря глаза, стараясь сдержать подступающие слезы. Нельзя плакать… Не тряпка я, не тряпка!

…

Взгляд Вигго, тяжелый и аналитический, скользил по фигуре девушки, отмечая каждую деталь: сжатые до белизны костяшки пальцев, мелкую дрожь в плечах, которую она отчаянно пыталась скрыть, слишком частый подъём грудной клетки. Она была на грани. Потенциально нестабильный элемент в уравнении, которое он так тщательно выстраивал. Он думал, рассчитывал, какое решение принять сейчас. Прямое давление сейчас приведет к закрытости. К хлопнувшей двери. А за закрытой дверью ничего не построишь. Ее нужно не успокоить, как расшалившегося ребенка. Ее нужно расположить к себе. Сделать так, чтобы эта трещина раскрылась навстречу именно ему. Мысли текли холодным, ясным ручьем. Если Элина увидит в нем угрозу или безразличие — она закроется, затвердеет, станет бесполезным осколком. Но если она увидит в нем… островок спокойствия в ее шторме? Если он станет тем, кто не судит, а просто принимает ее смятение? Тогда трещина станет дверью. И он получит ключ. Утешение сейчас — это не расходы. Это инвестиция. Инвестиция в ее доверие, в ее чувство долга. В будущем, когда ему потребуется что-то — информация, действие, просто нужный настрой, — она вспомнит этот момент. Вспомнит, что он был тем, кто поддержал, когда другие осуждали или не замечали. Долг — валюта куда более прочная, чем страх. Страх рождает ненависть и желание вырваться. Долг рождает чувство обязанности. А обязанностью можно мягко, почти невидимо направлять. Он позволил своему строгому выражению лица растаять, но не в слабость, а в сосредоточенную, глубокую внимательность. Он не улыбался — это было бы отчасти фальшью. Он просто должен присутствовать всем своим видом, переводя взгляд с ее глаз на дрожащие руки и обратно, будто читая самую важную в мире книгу. Его поза изменилась: плечи опустились, исчезла привычная доминаторская стойка. Он стал меньше, безопаснее. — "Пусть выплеснет. Чем больше она откроется сейчас, тем больше крючков доверия зацепится в ее сознании", — мыслил он с ледяной ясностью. Ее откровенность станет его инструментом. Не сейчас, может быть, не завтра. Но в нужный момент он сможет ненароком напомнить: «Помнишь, ты тогда говорила…» Или мягко подтолкнуть: «Исходя из того, что ты мне рассказывала, разумнее будет…» Его молчаливое участие, его кивок, его тихое «Я понимаю» — всё это точно не сочувствие. Это было закладкой фундамента. Под возможность которого однажды можно будет сказать нужное слово в нужный момент, и чтобы оно было услышано не как приказ, а как совет старшего, мудрого товарища. Того самого, который понимал ее, когда никто другой не понимал.

...

Почувствовав чужое прикосновение к моей спине, я неожиданно вздрогнула и сжалась. Развернувшись, я посмотрела на размытые очертания мужчины. Слезы, подступившие к глазам солёной водой, обволакивающие глазные яблоки, смывали чёткие очертания младшего Гримборна, который, сев на кровать рядом со мной, переместил ладонь на моё плечо. Сглотнув, я перевернулась на спину, смотря в потолок и успокаивая глухо стучащее сердце. Слезы на глазах стали отступать, но капля всё-таки скатилась по щеке, оставляя солёную дорожку, которая моментально высохла. Смахнув след, я перевела взгляд на Вигго, щурясь от света лампы и всматриваясь в тёмные волосы. — Успокоилась? — спросил Гримборн, продолжая держать свою руку на моём плече, от чего я, прикрыв глаза, еле заметно кивнула. Мужчина, ответив тем же кивком, встал и, взяв со стола кувшин с водой, налил прозрачную жидкость в стакан. Немного приподнявшись, я забрала стакан и, выпив прохладной воды, облегчённо выдохнула. Мысли стали приходить в норму, а тело, которое некоторое время назад горело и потело, стало остывать. Подняв взгляд на Вигго, я вытерла капли возле губ, которые медленно стекали к подбородку, переходя на шею. Отведя глаза, я прикусила внутреннюю часть щеки. В горле почему-то встал ком, который никак не сглатывался. — Я тут подумал и вот что решил. Твой дракон совсем истощал, из-за чего ни крошки в пасть не берёт, а это, как ты знаешь, мне не выгодно, — начал Вигго, и я, сразу же повернувшись, постаралась вслушиваться в каждое произнесенное им слово. — Надеюсь, ты сможешь на него повлиять. Пойдём, если ты, конечно, ещё хочешь с ним увидеться, — после сказанного я, вскочив, сразу же направилась к выходу из палатки, но меня перехватила грубая, холодная рука, сминая плечо. Пододвинув меня поближе к себе, Вигго пошёл медленными, но большими шагами в сторону скал, где горел яркий, тёплый свет. Подойдя ко входу, я посмотрела на мужчину, который за всю дорогу никак не изменился в лице. Лишь уголки губ дрогнули, кажется, надеясь подняться, но этого не случилось. На входе стояло несколько охранников, которые, увидев меня, нахмурились и, посмотрев на своего командира, кивнули. Вигго, сжав моё плечо чуть-чуть сильнее, прошёл дальше, идя почти вглубь. Завидев самую дальнюю, тёмную камеру со знакомыми очертаниями, я сорвалась с места, подбегая к прутьям и обхватывая их пальцами. Там, за железным барьером, лежало белое тельце — Арес, который тяжело дыша, лежал спиной ко мне. Рядом с ним было разбросано различное количество мяса: жареное, сырое, варёное, но ничего из этого не было тронуто. — Сможешь на это повлиять? — спросил Вигго, и в его голосе я услышала небольшую… насмешку? Не знаю, возможно, я и не права, но это точно не переживание и не тревога. Мельком глянув на него, я дождалась, когда мне откроют дверь. Забежав внутрь, я упала на колени рядом с головой индораптора, беря её в руки и осторожно, нежно стала поглаживать, будто она сделана из самого хрупкого стекла. Арес, приоткрыв мутные глаза, зарычал, но не стал отстраняться. Лишь сильнее сжался, сворачиваясь, а после болезненно простонав, воткнул свои когти в каменный пол, слегка царапая его.

...

Это была не клетка. Это была капсула тоски. Воздух в ней был густым и тягучим, пропитанным запахом его собственного безвременья. Голод был, но он был вторичен. Это была тупая, фоновая боль где-то в глубине, жалкий спутник главного состояния. Главным была Пустота. Та, что разъедала изнутри, хуже любого желудочного сока. Арес лежал, поджав мощные лапы под себя, подбородок на холодном полу. Его взгляд, обычно острый, сканирующий каждую тень, был устремлен в никуда, сквозь прутья, сквозь стену, в какое-то несуществующее место, где не было ни решёток, ни этого острого чувства отделённости. Он не просто не ел. Он отказывался. Еда, брошенная в клетку, лежала нетронутой, потому что жевать, глотать, чувствовать вкус — это было актом существования здесь и сейчас. А он не хотел существовать здесь. Он тосковал по ней. По запаху её кожи, смешанному с солнцем и травой. По звуку её смеха — высокому, будоражащему, как крик далёкой птицы. По ритму её шагов, который отзывался в его груди глухим, спокойным стуком. Его разум, хитрый и сложный, был затуманен этой серой, липкой пеленой. Мысли вязли, как в смоле: Её нет. Пространство неправильное. Звуки пустые. Солнце, еле пробивающееся в клетку, — поддельное, без её присутствия в его лучах. Он скулил, тихо, почти по-щенячьи, но звук застревал в глотке, превращаясь в еле слышный выдох. Он был не хищником в заточении. Он был ребёнком, потерявшим единственного родителя в огромном, бездушном мире. И тогда — сбой в матрице тоски. Не сразу звук. Сначала — смутная перемена в давлении воздуха, едва уловимая вибрация, которую уловили не уши, а кости. Что-то в самой ткани реальности дрогнуло. Его веки, тяжёлые, медленно приподнялись. Зрачки, суженные от апатии, расширились на миллиметр. Затем — ритм. Топ-топ-топ-топ — быстрый, нервный, сбивающийся. Это был не просто шаг. Это была симфония присутствия. Каждый удар мягкой подошвы о камень был как удар молота по наковальне его тоски, разбивая её хрупкую, уродливую форму. Он не двинулся. Боялся. Боялся, что это мираж, порождённый голодом и отчаянием. Что если он пошевелится — призрак рассыплется. Щелчок замка прозвучал как раскат грома в тишине его отчаяния. Свет из приоткрытой двери ни капли не ослепил его. И запах. О, Боги, ЗАПАХ! Ворвался шквал знакомых, живых, пьянящих нот: ветер в её волосах, лёгкая горчинка пота на её коже после бега, сладковатый аромат мыла, и под всем этим — основа, та самая, уникальная, тёплая нота, которая означала только ОНА. Пустота внутри него треснула и начала рушиться с оглушительным, внутренним грохотом. Индораптор увидел её размытое лицо. На нём были странные, мокрые дорожки. Слезы? Он знал это слово, связывал его с печалью и солёным вкусом. Глаза широкие, полные чего-то жгучего… вины? тревоги? любви? Она не шла, она примчалась, и в этом движении был весь её мир. И тогда он издал звук. Не рык, не скулёж. Это был глубокий, грудной прерывистый стон, звук разрывающейся плотины. Звук, в котором была вся его боль от разлуки, весь немой вопрос «Где ты была?» и хриплое признание «Но ты пришла». Элина упала перед ним на колени, не боясь острых, как бритва, зубов, которые могли перекусить её пополам одним движением. Её руки, такие маленькие и хрупкие на фоне его черепа, обхватили его морду. Пальцы вцепились в жесткие щитки у глаз, в основание чувствительных гребней. Она прижалась щекой к его коже, и он почувствовал влажность её слез и жар её кожи. И мир перевернулся. Тоска, этот монстр, пожиравший его изнутри, не просто отступила. Она испарилась под теплом её прикосновения, как утренний туман под солнцем. Её объятие было противоядием. Физическим, осязаемым доказательством того, что связь не разорвана. Что он не забыт. Что его мир, состоящий из неё одной, снова цел. Арес зажмурился, погружаясь в это ощущение. Её быстрое, неровное дыхание обжигало его ноздри, её сердцебиение, частое и громкое, стучало в его череп, становясь новым, единственно верным ритмом его собственного сердца. Голод? Какой голод? Его желудок больше не был пустой ямой. Он был наполнен этим чувством возвращения, тёплым и питательным, как сама жизнь. Из его горла, прямо из глубины груди, пошёл гул. Низкий, вибрирующий, утробный. Это был звук абсолютного, безоговорочного мира. Древний звук удовлетворения, который его далёкие предки, возможно, издавали на солнцепеке в безопасности своей стаи. Он осторожно, микроскопически наклонил голову в её ладонях, увеличивая давление, давая понять: Держи. Не отпускай. Ты — моя точка отсчета. В этот момент Арес не был прирученным монстром. Она не была хозяйкой. Они были двумя существами, разорванными тканью тоски и сшитыми обратно нитями прикосновения. Он прощал все. Прощал клетку, прощал голод, прощал часы одиночества. Потому что она вернулась. И в её объятии был не просто дом. Было спасение.

...

Элина напряжена, как тетива. Каждый мускул готов сорваться. Интересно… сила страха или сила привязанности? В её случае, кажется, второе. Глупость. Привязанность к зверю — это роскошь, которую они, Гримборны, никогда не могли себе позволить. Они используют всё, что может принести пользу. Чувства к инструменту — слабость, за которую приходится платить. Вигго будет наблюдать, какую цену она заплатит. Наблюдая, как она забегает внутрь, мужчина слегка улыбнулся. Безрассудная преданность. Великолепно. Именно такую преданность в конечном счете нужно перенаправить. Она готова забыть об опасности, о своём положении — всё ради него. Этот тип верности бесценен. Если он сможет стать для неё не угрозой Аресу, а… необходимым условием для его выживания и благополучия, тогда её лояльность начнёт перетекать к нему. Сначала как к вынужденному союзнику. Потом — как к покровителю. Потом — как к единственному, кто её по-настоящему понимает. Даже в полубессознательном состоянии индораптор терпит её прикосновения. Это не дрессировка. Это нечто глубже, почти мистическое. Она не контролирует дракона — она резонирует с ним. Вот что ему нужно. Не грубая сила, а тонкое влияние. Она — проводник к его ярости. И через её привязанность Вигго получит доступ к ней. Она станет рукой, сжимающей рукоять самого острого меча в его арсенале. Но для этого она должна захотеть сама быть этим мечом. Добровольно. Ради него. Это туннель, ведущий прямо к её сердцу. Через эту боль он сможет достучаться до неё эффективнее, чем через любые пытки или угрозы. Её неуверенность, её отчаяние — это козыри в его игре. Скоро она поймёт, что старый мир не поможет ей здесь. Иккинг, её вождь-идеалист… что он может предложить? Пустые слова надежды? Он же предлагает реальные ресурсы: мясо, медиков, безопасное место, силу. Всё, что нужно для спасения её Ареса. И в момент, когда она примет эту помощь, когда взглянет на него не со страхом, а с признательностью, пусть даже вынужденной, — первый камень в основание её новой лояльности будет заложен.

...

— Он не ест. И воду едва пьёт. Мы пробовали разное мясо, свежую рыбу… Он отворачивается. Интересный феномен. Некоторые виды, особенно те, что выросли в неволе, цепляются за жизнь на крохах. — Вигго делает паузу, давая словам проникнуть внутрь. Его взгляд скользит от дракона к моему лицу. — Видишь ли, связь между всадником и драконом — это как тончайшая нить из паутины. Её можно оборвать страхом, болью, одиночеством. И когда она рвётся… обратно её не связать. — Теперь он делает шаг ближе к решётке, опускает голос до доверительного шёпота. — Я не враг твоему дракону, Элина. Я изучаю его. Я вижу в нём то, что другие упускают: не просто оружие, а дух. И этот дух сейчас умирает. Он умирает не от моих рук, а от тоски. Той самой тоски, которую ты видишь в его глазах каждый раз, когда отходишь по приказу своего вождя… Иккинга. Странно, не правда ли? Твой вождь, столь мудрый в других вопросах, так легко жертвует благополучием твоего друга ради "большого плана". Где он сейчас? Разрабатывает очередной гениальный прорыв? Рискует, чтобы спасти своего Беззубика? А ты… ты здесь, в одиночестве, свидетельствуя, как гаснет свет в глазах самого верного тебе существа. — Вигго отходит на шаг, делая вид, что размышляет. Я, переосмысливая всё, что сказал ранее мужчина, закусила губу в отчаянии. — Останься с ним здесь. Ухаживай. Я предоставлю тебе всё необходимое: лучшую пищу, свежую воду, покой. Никто не будет мешать. Но главное — подумай над прошлым предложением. Духи угасают не по расписанию. А доверие… ну, его и один раз можно потерять. Особенно если понимаешь, что доверял не тому, кому следовало. — Вигго, улыбнувшись, мягко кивнул, будто ставя точку, и, сделав несколько шагов назад, указал взглядом на рядом стоящие миски с едой и водой. Я, взяв их, недоверчиво глянула на мужчину, а после, проведя рукой по ледяной, грубой чешуе, посмотрела на Ареса. Индораптор, потеревшись о моё платье, тоскливо простонал, а после, заурчав, ещё сильнее сжался, приоткрывая пасть. Положив кусочек мяса, который ранее взяла из небольшой миски, себе на открытую ладонь, я приблизила его к ноздрям гибрида. Дракон, немного помедлив, осторожно забрал еду и, не прожевав, сглотнул целиком, выдыхая теплый пар. Поднеся к пасти Ареса углублённую посудину с прохладной жидкостью, я дала ему сначала понять, что это безопасно, а после оставила, чтобы он мог сам её пить. Но вот только индораптор, нервно зарычав, слегка отодвинулся, вжимаясь в меня. Окунув палец в воду, я капнула немного в его слегка приоткрытую пасть. Дракон, остановившись, клацнул, а после, приблизившись к чаше, опустил в неё свою морду. Улыбнувшись, я провела рукой вдоль шеи Ареса, и тот, заурчав, оторвался от своего дела, прикрывая глазами и ласкаясь. — Время вышло, моя дорогая, — сказал Вигго, снова появляясь в дверях. Я, переведя взгляд на мужчину, погрустнела, но перечить не стала. Последний раз проведя рукой по чешуе, я, осторожно положив голову индораптора обратно, встала, подходя к Гримборну. Вигго, слегка улыбнувшись, закрыл дверь, проворачивая ключ и, взяв меня за плечо, пошёл в сторону выхода. Кивнув в сторону сторожевых, мужчина пододвинул меня поближе, немного ускоряя шаг. — Я всегда восхищался вашей преданностью, а особенно к драконам. Ты отдаёшь ему всю себя. Но позволь задать один вопрос… чисто теоретический. Готов ли он отдать всего себя за тебя? Или эта преданность работает лишь в одну сторону? Дикое сердце, знаешь ли, не знает благодарности. Оно знает только выгоду. Пока вы — его лучшее условие для выживания, оно с вами. А в момент истинного выбора… что выберет оно? Инстинкт или вас? — спросил Гримборн, не изменяясь в лице. Я, отведя взгляд, закусила губу. Ну и как мне ему ответить? Знает ведь, что говорить не смогу. — И вправду жестокий вопрос. Но жестокость — сестра правды. А знаешь, что и вправду поразительно? — слегка наклонившись ко мне, спросил Вигго, улыбнувшись. Я, посмотрев в карие глаза, стала ждать ответ. Противно, жутко, но интересно. Ужасно интересно, что ещё он может сказать. — То, как мозг романтизирует базовые инстинкты выживания, превращая их в легенды о «вечных узах». Но должен признать, твой дракон и вправду поразителен. Никаких лишних эмоций. Чистая эффективность. Это довольно уважительно по отношению к природе зверя. Держать его на короткой привязи инстинкта, но дарить иллюзию полёта. В этом есть жестокое изящество, не находишь? — продолжал говорить мужчина, отчего я, закусив губу, отвернулась, уже думая о своём. Всю дорогу до палатки я продолжала думать о своём, практически забивая на говорящего Гримборна. Вигго это, наверное, даже устраивало. Балаболит и балаболит, главное для него — это, наверное, просто без умолку говорить, а слушают его или нет, это уже другой вопрос. Когда мы уже дошли до палатки, я, оттолкнув от себя мужчину, зашла в неё и, завидев на столе кусочек хлеба, намазанный, видимо, повидлом, взяла его. Рядом с тарелкой, на которой недавно лежал этот самый, можно сказать, бутерброд, стоял стакан с чаем зеленоватого оттенка. Немного засомневавшись, что еда предназначена мне, я обернулась на Гримборна, и тот, кивнув, сказал: — Не переживай, это твоё. Я, если ты не заметила, обычно ем в столовой. — после сказанного, Вигго, подойдя к сундуку, стал снимать наплечники. Я, задумавшись, и вправду поняла, что в этой палатке он ни разу не ел, а постоянно уходил. Не знаю, куда, но, наверное, кушать? Откусив немного хлеба с повидлом, я наблюдала, как мужчина снимал с себя элементы одежды. Нет, не рубашку, не эту «юбку», а просто такие, которые могли помешать, например, сну. Сначала он отстегнул свои наплечники с тупыми шипами, а после расстегнул ремень с гербом охотников. Запив суховатую еду, я переводила взгляд с одного элемента одежды на другой, и самым примечательным был меч с красными, яркими камешками. Вигго, закончив с раздеванием, подошёл к кровати и, садясь, посмотрел карими глазами на меня. Я, в непонимании глянув на мужчину, вскинула бровь и, нащупав ещё один бутерброд, снова откусила. А с чего он тут сел? Пусть садится на свой излюбленный стул, раз уж спать собрался. — Что-то не так? — спросил Вигго, и я, прокашлявшись, указала пальцем на место, где тот сидел. — А, так ты про это. Кровати, как ты видишь, второй нет, а на стуле, если ты понимаешь, спать не очень-то и удобно. Поставить вторую кровать пока времени нет, поэтому либо спи на стуле, либо ложись рядом. Приставать не буду, — объяснил Гримборн, на что я чуть ли не поперхнувшись, глухо поставила на стол недопитый напиток. Это ещё что такое? — "Ладно, не так уж и плохо. Кровать, в принципе, довольно просторная, да и я не такая полная…" — думала я, вспоминая своё телосложение. Есть, конечно, небольшие складочки, но кого это интересует? Главное пресс есть, а что по бокам, для меня не так и важно… — "Главное, чтобы не лез обниматься. Так, нафиг это ему? Типа… Э," — думала я, пялясь вперед и потихоньку доедая хлеб с повидлом. Кстати, повидло-то яблочное… Вкусно. Отряхнув руки, я допила чай и, зевнув, легла на кровать. Отодвинувшись поближе к стенке, ведь этот амбал занял половину с края, я отвернулась и тупо смотрела на стену палатки, которая была сшита из шкур различных драконов. Не почувствовав никаких действий со стороны Гримборна, я облегченно вздохнула. Единственное, что было слышно, — это лёгкое сопение. Не храп, и на том спасибо. Главное, чтобы не храпела я.