Немая и испорченный альбинос

Вигго, пребывая в том сладостном пограничье между сном и явью, где мысли тают, а реальность обретает мягкие очертания, почувствовал едва уловимое прикосновение к своей руке. Его кожу, загрубевшую в походах, щекотали, словно пухом одуванчика, чьи-то невесомые волосы. Сознание, утопающее в усталости многих бессонных ночей, не стало цепляться за это ощущение, позволив ему растаять, как дымке. Гримборн с глубочайшим облегчением погрузился обратно в бездонный, целительный сон, которого ему так отчаянно не хватало. Но блаженству не суждено было длиться вечно. Его медленно, но неумолимо стала возвращать к реальности настойчивая ломота в руке, которую он, видимо, отлежал. Вигго нехотя раскрыл глаза, тяжелые от сна. В полумраке палатки мир представал размытым, окутанным сизым предрассветным туманом. Он попытался осторожно высвободить онемевшую конечность, но та, что прижималась к нему спиной, — Элина — лишь недовольно, по-детски хмыкнула во сне и крепче сжала его ладонь, словно боясь упустить последний источник тепла в прохладном утре. Мужчина замер, прислушиваясь. Его темно-карие, почти черные глаза, привыкшие выхватывать каждую деталь, обратились к щели у входа. Сквозь неплотно прикрытый полог струился не свет, а лишь бледное, жидкое сияние, предвестник рассвета. До подъема еще было время — час, может, меньше. Мир спал. С облегчением выдохнув, Вигго оставил тщетные попытки освободиться. Не будить же ее из-за такой ерунды. Он уже начал вновь скатываться в объятия Морфея, чувствуя, как тяжелеют веки, когда Элина неожиданно повернулась к нему. В полудреме он ощутил, как она, не открывая глаз, бережно подтянула его руку поближе. Ее пальцы, тонкие и удивительно прохладные, бесцельно забрались в его непослушные, спутанные за ночь волосы. И… начали их слегка натягивать. Не резко, не со злостью, а с рассеянной, сонной нежностью, будто перебирала пряжу или ворошила сухую траву. Это не было больно — скорее, терпимо, настойчиво, назойливо, как тихий стук дождя по крыше. Но что странно — это не раздражало. В этом ритмичном, почти медитативном движении была какая-то своя, смутно угадываемая логика сна, тихое доверие, которое не нарушало покой, а лишь подчеркивало его глубину. И Гримборн, не сопротивляясь, позволил сну вновь накрыть его с головой, унося прочь, в то время как легкое потягивание в корнях волос стало странным, но успокаивающим якорем, связывающим его с этим тихим, дремлющим миром в палатке, где они оба были в безопасности.

...

Элина медленно раскрыла глаза, и её взгляд упал на Вигго. Он ещё спал, тихо-тихо посапывая, губы чуть приоткрыты, а ресницы отбрасывали едва заметные тени на скулы. Она не сразу сообразила, где находится, и несколько секунд просто смотрела в пустоту, машинально перебирая его жестковатые, спутанные за ночь локоны. Пальцы привычно вплетались в тёмные пряди, ощущая их текстуру — суховатую, немного вьющуюся на концах. А потом осознание нахлынуло, как ледяная волна. Рука дёрнулась сама собой, она резко отшатнулась, но сразу же застыла, задержав дыхание. Нельзя было его будить. Ни за что. Элина замерла, прислушиваясь к его ровному дыханию, и лишь когда убедилась, что сон Вигго глубок, позволила себе выдохнуть — медленно, бесшумно, сквозь стиснутые зубы. И тогда на её лицо вернулось выражение — гримаса чистого, концентрированного отвращения. Брови сдвинулись, губы исказились в жёсткую, безрадостную линию, а в глазах, широко раскрытых, вспыхнул холодный, ядовитый огонь. Она смотрела на него не как на человека, а как на нечто отвратительное — липкую, скользкую грязь, мерзкого жука, которого хочется раздавить каблуком и стереть с подошвы. Как на навязчивый, уродливый кошмар, от которого не избавиться. Господи, как же она его ненавидит. Эта ненависть жила в ней глубоко и тихо, как подземный источник, питаемый тысячей мелких родников. Она была её тёмным, неотъемлемым ядром. Элина — ярый, закоренелый ненавистник Вигго, даже если порой, в редкие моменты слабости или рассеянности, она позволяла этой ненависти прятаться под тонкой, прозрачной маской терпимости. Она ненавидела в нём всё — каждую деталь, каждую черту, каждый звук. Его улыбку, эту противную, натянутую улыбку, которая якобы выражала нежность и какую-то дурацкую «радость». Она казалась ей фальшивой, липкой, как патока. Его смех — тихий, бархатный, насмешливый, который бил по её ушам, как набатный колокол, нарушая её внутреннюю тишину, её желание просто исчезнуть, свернуться в тёмный клубок. Его голос, его привычки, сам факт его существования — всё было для неё раздражающим, невыносимым шумом. Но он помогал. Именно это было самым нестерпимым. Вигго обрабатывал её раны — его пальцы, осторожные и умелые, касались её кожи, и она замирала от омерзения и бессильной ярости. Он отвёл её к лекарю, когда она, обессиленная, не могла идти сама. Он утешал — находил какие-то пустые, глупые слова, которые, чёрт возьми, иногда действительно попадали в цель, и это было хуже всего. От этого хотелось кричать. Элина сжала кулаки так сильно, что суставы побелели. Она чувствовала, как уже слегка отросшие за время относительного покоя ногти впиваются в ладони, оставляя на влажной коже глубокие, полукруглые отметины. Её всю трясло от одного желания — ударить его. Резко, со всей дури, кулаком в это ухоженное, спокойное лицо. Стереть с него эту тупую, вечно благостную улыбку. Выкричать всё, что копилось месяцами: все свои ядовитые мысли, всю свою убеждённость в том, что мир был бы куда лучше, чище и проще, если бы Гримборн вообще никогда не рождался на свет божий. Она ненавидела и это — его почти физическое, постоянное присутствие. В какой бы глубокой, безнадёжной жопе она ни оказывалась, он появлялся. Как назойливая тень. Спрашивал о самочувствии с этой притворной заботой. Помогал ей встречаться с Аресом, а потом, как вершину издевательства, ещё и давал «разрешение» видеться с ним почаще. Будто он имел на это право! Будто она была его подружкой, а не пленницей. Они были полными противоположностями. Он — антигерой среди наездников, человек с тёмной репутацией и холодным, расчётливым умом. Она же — подруга героев Олуха, вечно витающая в облаках, эмоциональная, та, кого в летописях, если бы их кто-то вёл, наверняка назвали бы «героиней» с ироничной улыбкой. Героиня, которая могла пропадать на несколько дней, которая по закону подлости влипала во все мыслимые и немыслимые неприятности. И страннее всего было то, что Иккинг и его команда до сих пор её не выгнали. Не махнули рукой, не указали на дверь, не швырнули в след её же потрёпанные ботинки. Может, потому что сблизились? Привыкли? Считают своей? Возможно. Но Элина никогда, ни за что не признает этого вслух, да и себе-то боится признаться. Она будет думать о чём угодно — о случайности, о их снисходительности, о своей временной полезности — лишь бы не допустить страшной мысли, что для неё нет здесь… место. Нет дома. Нет людей, которые терпят её не потому что «надо», а потому что хотят. От этих мыслей становилось душно и страшно. Всё её существование здесь казалось таким зыбким, таким странным и при этом невыносимо тягучим, долгим, как путь через густой, липкий мёд. И, незаметно для себя, уже много минут подряд, глядя в одну точку и закусив губу до крови, она снова медленно, почти бессознательно, перебирала пальцами его волосы. Жёсткие, тёплые, живые, но не замечая давно проснувшегося мужчину.

...

— Дорогая, ты хочешь что-нибудь сделать? — спросил Вигго со своей фирменной улыбкой, которая, слегка натянувшись, создала маленькие ямочки на щеках. Правильные до противности. — Может, хочешь поесть? Я могу принести, — предложил Гримборн, привстав и поднимая руку, на которой, оказывается, всё это время лежала моя голова. Я, устроившись поудобнее и подобрав под себя ноги, позволила взгляду скользнуть по слегка сонному Вигго. Он, всё ещё отрешённый, потёр глаза, взъерошил свои темные волосы и тоже приподнялся, переводя внимание на сундук в углу палатки. Гримборн между тем поднялся, сделал несколько неторопливых шагов к нему и, открыв массивную крышку, стал доставать оттуда снаряжение: наплечники с тупыми шипами, наколенники, меч с красными, сверкающими камнями, а затем и другие мелочи — пряжки, ремни, свертки. Я наблюдала за его движениями, за тем, как ловко и привычно его пальцы скользили по металлу и коже, и вдруг осознала, что смотрю на него слишком пристально, слишком долго. Слегка смутившись, я отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мошки, и снова опустилась на подушку, укутавшись в одеяло с головой, пытаясь спрятаться от колючих струй морозного ветра, пробивавшихся сквозь щели в проходе. — Я принесу еду. Можешь ещё поспать, но когда проснёшься, обязательно поешь. Если захочешь — на полке книги, возьми любую. Скоротаешь время, — его голос прозвучал ровно, почти заботливо. Сказав это, Гримборн перекинул меч через плечо и вышел из палатки умеренным, уверенным шагом. Я ещё какое-то время лежала в тишине, прислушиваясь к шуршанию его удаляющихся шагов по жухлой траве и тихому, едва уловимому бурчанию, что он ворчал себе под нос. — "Бр-р…" — я вздрогнула от нового порыва ветра, заставившего полотно палатки трепетать, и натянула тяжёлое шерстяное одеяло почти до самых глаз, свернувшись калачиком и обхватив собственные колени. — "Интересно, когда наездники обо мне вспомнят? Не хотелось бы провести здесь последние остатки жизни… А как там Арес? Надеюсь, он хоть немного поел, а лучше бы всё съел — для него это благо…" — мысли текли вяло и обрывочно, пока я уткнулась лицом в мягкий мех. Вскоре мои размышления прервал запах — густой, дразнящий, бесповоротно земной. Запах прожаренного на огне мяса. Невольно обернувшись на источник, я сглотнула накопившуюся во рту слюну. В палатку вошёл Вигго, неся в руках простую деревянную тарелку. На ней лежал сочный, покрытый аппетитной корочкой кусок мяса, от одного вида которого в горле встал ком. Оно не было полито соусом, но рядом, будто в верном соседстве, лежала варёная картофелина, утопающая в золотистой, ароматной подливке. Мои мысли окончательно рассеялись. Я приподнялась на локте и с недоверчивой осторожностью покосилась на Гримборна. Тот лишь безобидно улыбнулся, протянув тарелку прямо мне в руки, и посмотрел своими ясными, до жути честными глазами. Взяв вилку, я принялась за ещё тёплую еду, не в силах отвести взгляд от Вигго. Недоверяю я ему. Он, мягко улыбнувшись в ответ, устроился за своим столом и взял в пальцы угольный карандаш. Неужели снова за бумаги? Честно говоря, это даже вызывало небольшое уважение — особенно если учесть, что он наверняка не выспался из-за меня.

...

После разговора с Иккингом тревога Астрид возросла. Еще до того, как шатен переступил порог ее хижины, мысли Хофферсон уже кружились вокруг одной темы: где сейчас Элина, и всё ли с ней в порядке? Эти сомнения, будто тени, сгущались в глубине сознания, отравляя покой. Даже драконы, спустя несколько дней после ухода их друга Ареса, вели себя непривычно беспокойно. Они снисходили до коротких, рассеянных игр, но быстро теряли к ним интерес, и вскоре, с поникшими головами и приспущенными крыльями, возвращались к своим всадникам, будто чувствуя зияющую пустоту в своем драконьем кругу. Прошло некоторое время, и ребята собрались в главном зале, где огонь отбрасывал длинные, пляшущие тени на деревянные стены. Предстояло обсудить дальнейшие шаги. Как выяснилось, Рыбьеног тоже терзался мрачными предчувствиями, в то время как близнецы и Сморкала… Они, в общем-то, и не пытались признаться в собственной тревоге, предпочитая прятать ее под маской привычного, шутливого настроения. — Сначала мы обыщем Северные Рынки, — прозвучал твердый голос Астрид, нарушив тягостное молчание. Ее палец уверенно лег на развернутую карту, указывая на очертания торгового острова, усеянного значками причалов и лавок. — Только после этого станет понятно, какие действия нам предпринимать дальше. — Это-то понятно, — вломился в обсуждение Сморкала, уперев руку в бок и облакотившись на своего дракона. Кривоклык, будто отвечая на настроение хозяина, выпустил струйки пара из широких ноздрей и фыркнул, нервно скребя пол мощными передними когтями, оставляя белые следы. — Но что, если и нас схватят? Возможно охотники ждут нас прям там! — Сморкала, мы пока даже не уверены, атаковали ли Элину вообще, — возразил Иккинг. Его движения были спокойны, но в глазах светилась та же озабоченность, что и у остальных. Ладонь вождя мягко легла на макушку Беззубика, который кружил вокруг стола, прижимая ушные отростки к голове и издавая тихое, беспокойное ворчание. — Иккинг, а что, если там объявился тот самый охотник в плаще? — вступил в разговор Дагур, скрестив на груди массивные руки. Его взгляд перешел на сестру, чье нервное напряжение было заметно невооруженным глазом. — Если ее и вправду схватили, то поиски могут затянуться на недели, если не на месяцы. А как же тогда быть с охотниками? Не думаю, что они резко прекратят наступать. — Можно подать на нее розыск! — воскликнула Забияка, и на ее лице расцвела широкая, полная энтузиазма улыбка. Ее брат лишь закатил глаза и ткнул сестру в плечо. — Ты забыла? Золото Олуха сейчас у Вигго! Какой, по-твоему, простофиля захочет просто так отдать дракона вроде Ареса? — на удивление, его мысль прозвучала здраво и метко. — Мы вообще-то ищем не только его! — начала возражать Забияка, но ее слова утонули в резком, гулком ударе ладони по столу. Звонкая тишина воцарилась в зале. — Спорить бесполезно, — заключил Иккинг, и в его голосе прозвучала непоколебимая решимость вождя. — Сначала — остров. Всё остальное — потом. — Он развернулся и легко взгромоздился на спину Беззубика, который уже расправил крылья, готовый к полету. Его примеру, без лишних слов, последовали и остальные наездники. Одна за другой тени драконов отделились от освещенного порога и растворились в холодной синеве наступающих сумерек, взяв курс на северные рынки, где их ждали ответы, скрытые в шуме чужих пристаней и под сводами незнакомых рынков.

...

Наблюдая за Гримборном краем глаза, я доела принесённую им еду и поднялась со стула. Пустая тарелка с глухим, немного раздражающим стуком опустилась на стол. Вигго даже не повернул головы, лишь чуть заметно кивнул, будто подтверждая: он всё слышал, всё видел, но его внимание сейчас принадлежало не мне. Он был целиком поглощён разложенными перед ним документами, испещрёнными чёткими линиями чертежей и плотными блоками текста. Казалось, он забыл о моём присутствии в палате, о том, что я стою у него за спиной, и весь мир для него сузился до этих листов. Мой взгляд скользнул вслед за движениями его руки, затаив дыхание, выхватывая из перевёрнутого текста знакомые очертания букв. Чернила были тёмными, почти чёрными, и самым ярким пятном среди них стало странное название: «Проект: Кананадо». Рядом не было подробного эскиза, лишь несколько строчек пояснений, которые я не успела как следует рассмотреть. Успела уловить только обрывки фраз: «дракон водного класса», «подводный потрошитель», «корабли». — Знаешь, как некрасиво подглядывать в чужие бумаги? — прозвучал его голос, ровный и спокойный, без единой ноты упрёка. Он по-прежнему не оборачивался, но его ладонь легла поверх другого листа, прикрывая его почти чистым пергаментом. Я застыла, на мгновение растерявшись, а затем, движимая внезапным порывом, запустила пальцы в его волосы. Они были прохладными и густыми. Я осторожно оттянула прядь и принялась заплетать её в неуклюжую, тонкую косичку, стараясь делать вид, что занята лишь этим. Гримборн слабо улыбнулся и тихо хмыкнул, будто смакуя эту сцену. — Увиливаешь от ответа? — Вигго наконец повернулся, и в его глазах светилась тихая, понимающая усмешка. Он оторвал небольшой уголок от чистой бумаги и протянул его мне вместе с коротким угольным карандашом. Его молчаливый взгляд был красноречивее любого вопроса: Ну, что скажешь? Я взяла карандаш. Под его пристальным наблюдением буквы выходили угловатыми и немного дрожащими. «Мне просто нравится заплетать волосы. Даже твои. А текст сам резал глаза. Я почти ничего не прочитала, правда». Закончив, я сунула ему в руку эту жалкую записку и закусила нижнюю губу, с глупой, наивной надеждой, что он хоть на секунду поверит в эту нелепую отговорку. Конечно же, он не поверил. — Ты же понимаешь, как это всё выглядит со стороны? — спросил он, и в его голосе зазвучала мягкая, почти отеческая снисходительность. Он покрутил в пальцах клочок бумаги с моим оправданием, а потом поднял на меня взгляд. В его глазах не было гнева, только усталая ясность. Затем он встал, и его рука легла мне на плечо, лёгкая, но твёрдая. — Думаю, ты просто хочешь увидеть Ареса. Я прав? Я молча кивнула, опустив глаза. Мне вдруг стало неловко смотреть на него. Было ли мне стыдно? Нет, не то чтобы стыдно… Разве что совсем чуть-чуть. И то не из-за подглядывания, а из-за этих его волос, которые я сейчас бесцеремонно трогала, пытаясь спрятать своё любопытство за детской шалостью. — Тогда пойдём, — просто сказал он, и его рука на моём плече мягко подтолкнула меня вперёд. И я послушно пошла за ним, не поднимая глаз, чувствуя, как жар от смущения медленно разливается по щекам. Мы шли по тропе, и только лёгкое покалывание в кончиках пальцев приводило меня в чувство.

...

Индораптор сидел, забившись в самый темный угол каменной клетки, и монотонно, с глухим, навязчивым звуком, выбивал когтем по полу. Тук. Тук. Тук. Каждое касание отдавалось эхом по сводам сырой пещеры, ритмично и неумолимо, словно капающая вода, медленно сводящая с ума. Охранники у входа напряженно переминались с ноги на ногу, стискивая зубы. Внезапно когти замолчали. Арес замер, его ноздри вздрогнули, вбирая воздух. Знакомый, сладковатый шлейф прорезал тяжелую смесь запахов плесени, гнили и человеческого пота. Дракон глухо зарычал, мышцы на спине взметнулись гребнем, и он резко развернулся к скрипу открывающихся железных петель. В проеме возник размытый силуэт, и Арес, ослепленный яростью и инстинктом, рявкнул, готовясь к атаке. Но тут в нос ударил тот самый аромат — чистый, ясный, успокаивающий. Элина. Размытость отступила, уступив место не чётким чертам ее лица, осторожным шагам. Не обращая внимания на его вздыбленную чешую и предупреждающий оскал, девушка вошла, протянула руку и коснулась его шеи. Пальцы скользнули по жестким пластинам, переходя к основанию мощной челюсти, к теплу, скрывавшемуся под шероховатой кожей. Рычание в горле индораптора стихло, превратившись в недовольное, но уже не опасное ворчание. И тут, в глубине прохода, за спиной Элины, заколебался другой силуэт — высокий, мужской. Инстинкт сжал внутренности Ареса стальными тисками. Ревущий вопль, полный немой ярости и предупреждения, вырвался из его глотки. Он инстинктивно обвил хвостом талию наездницы, оттащив ее от угрозы и прижав к себе, к стене клетки. Стоявший в дверном проеме Вигго даже бровью не повел, лишь его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по когтям дракона и вернулся к Элине. Рука невольно потянулась к эфесу меча — на всякий случай, просто чтобы ощутить холодную уверенность стали. Арес, движимый слепым желанием уничтожить угрозу, рванулся вперед, но его собственное тело предало его. Острая, выворачивающая суставы боль пронзила передние лапы, заставив его с хрипом осесть на каменный пол. Элина, увлеченная его порывом, мягко упала рядом, но мгновенно вскочила на колени, ее руки легли на его дергающуюся от напряжения шею. Индораптор болезненно кряхтел, пытаясь понять источник этой внезапной немощи. Боль отступила так же быстро, как и накатила, оставив после себя лишь предательскую дрожь в мышцах и гнетущую, всепоглощающую слабость. Эта слабость была отвратительна. Противней, чем вкус протухшего мяса, горше, чем поражение. Она пожирала его изнутри, лишая силы, гордости, возможности встать на защиту. Он не мог заслонить Элину, не мог даже толкнуть этого человека с его раздражающим, властным запахом. Он был обездвижен, беспомощен — и это бесило больше любой раны. Так прошло три дня. Три долгих, мучительных дня, когда огромный хищник не мог сделать шага без опоры на хрупкие плечи девушки. Она, чувствуя малейшее его пошатывание, мгновенно подставляла свое тело, становясь живым костылем. Кормила его с руки, подносила воду к самой пасти, не отходила ни на шаг, пока он не засыпал беспокойным, тяжелым сном. Возможно, именно в эти дни беспомощности, в этой тихой, упорной заботе и затянулась туже та привязанность, что крепче любых оков.

...

Прошло еще несколько дней. Моя жизнь у Вигго все так же напоминала золотую клетку — просторную, но невыносимую из-за осознания своей несвободы. Попытки сбежать были, конечно, отчаянными и бестолковыми. Однажды, когда Арес уже окреп, я едва не вскочила ему на спину — но стража налетела как коршуны, схватила и почти на руках отнесла обратно в палатку, молчаливую и униженную. Я все еще навещала индораптора, хоть и не каждый день — Вигго то и дело находил причины «занять» меня. Но я видела: Аресу лучше. Взгляд стал яснее, в глазах снова зажегся знакомый огонек неукротимости. Он ел уже не из моих рук, а срывал куски мяса сам, жадно и с аппетитом. Пил, шумно втягивая воду. И снова начал патрулировать границы своей камеры, огрызаясь низким, вибрационным рыком на любого охранника, осмелившегося задержать на нем взгляд или направить в его сторону луч фонаря. Вигго, погруженный в бесконечные свитки, карты и донесения, физически был рядом всегда, но его присутствие не сильно так и ощущалось. Это был тяжелый, незримый взгляд, давление, не дававшее расслабиться ни на миг. Не вздохнуть, не выдохнуть, не сделать шага, не будучи учтенной. Сейчас я сидела на краю подозрительно мягкой кровати. Тарелка с красивой, но пресной едой, которую принес Гримборн, стояла нетронутой. Тренировки прекратились, тело, отвыкшее от нагрузок, начинало мягко терять привычную упругость. Мысль о том, что я могу потерять форму, стать медленнее, слабее, была почти так же невыносима, как и плен. Вигго, словно намеренно, пичкал меня едой, прописанной лекарем — забота, от которой тошнило. Входная шторка палатки откинулась, впуская полосу холодного дневного света. Вигго вошел, деловито собирая со стола последние свертки. — Дорогая, мне придется уплыть на некоторое время. Справишься без меня? — его голос звучал ровно, но в уголках губ играл знакомый, саркастичный огонек. Он перекинул через плечо дорожную сумку. — Не расслабляйся, конечно. За тобой будут наблюдать. Очень, очень внимательно. Трогать без причины не станут, — он подошел вплотную. Его рука тяжело легла мне на макушку, пальцы бесцеремонно взъерошили аккуратно заплетенные волосы. Мне оставалось лишь сидеть, стиснув зубы. — Удачи тебе здесь. Надеюсь, время пройдет с пользой. Он вышел так же быстро, как и появился. Полог упал за его спиной, отсекая мир. Я сидела неподвижно, слушая, как затихают его шаги. Мои глаза были прикованы к тяжелой ткани входа, которая еще слабо колыхалась от ветерка. Медленно, почти механически, я пригладила растрепанные волосы. Тишина в палатке стала иной — напряженной, звенящей, полной невысказанных вопросов. Он уехал. Клетка осталась открытой. Но сколько новых невидимых цепей он успел наложить за эти дни? Главное — не расслабляться. Ни на секунду.