Исповедь

      

7

      

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его

Евангелие от Иоанна 1:5

      1920 год, весна

*

      Сугробы уже сильно таяли, образовывая большие и иногда сложно проходимые лужи, а ветер ещё по-зимнему забирался прямо в сердце. Димитрий в такие пасмурные дни любил сидеть в мастерской у Матфея или в своей келье, и писать в дневнике. Так вышло и сегодня, когда за ворота въехал чёрный автомобиль.       Послушник писал о красивом сне, где он гулял по полю с высокими, светлыми колосьями. Он шёл вперёд и пытался кого-то догнать, но стоило только приблизиться, как силуэт ускользал от него из раза в раз и появлялся в новом месте высконечного поля. Отчего-то, несмотря на тщетные попытки Димитрий продолжал свою погоню за неизвестным, а ветер колыхал траву и, наблюдая за всем, приглушённо гудел в высоте.       Однако мотор машины заставил его оторваться от письма за столом. Он выглянул в окно и увидел, как двое высоких мужчин хлопнули дверью автомобиля и стали о чём-то разговаривать с монахом. Спустя минуту тот куда-то ушёл и привёл игумена. О чём они говорили, Димитрий не слышал, но слегка обеспокоенное чувство закралось к нему в душу.       После изгнания интервенции никто из посторонних не заезжал в приделы обители, а потому новые гости воспринялись с настороженностью. Хотя Димитрий довольно скоро узнал в приезжих по сторогой форме государственных служащих из Советов. Ещё год назад они здорово помогли с американцами, а значит приехали друзья!       Однако причина их появления пока оставалась загадкой для Димитрия, которую он точно сейчас пойдёт разрешать.       Скоро автомобиль повернул из обители, и стоило ему выехать за пределы монастыря, как Димитрий помчался из кельи в мастерскую.       Дёрнув дверь, внутри он никого не обнаружил, так что выбежал обратно и у храма увидел монаха. Послушник, запыхавшись, подошёл к нему с вопрошающим взглядом. Матфей вздохнул.       - Что, интересно узнать, кто к нам пожаловал?       - Да.       - Это люди приезжали на проверку.       Послушник недоумевающе нахмурился.       - Проверку чего?       - Обители, скажем так. Самого монастыря, храмов и какие территории к нему прилагаются.       - Я всё ещё не понимаю.       Матфей пригладил свою бороду и отвёл глаза, явно не желая сообщать новости.       - Как бы ни прискорбно мне было это говорить, Димитрий…Никольский монастырь закрывают. Это окончательное решение от ГПУ.       - Как закрывают? – не верил услышанному послушник – Но что, что будет с обителью, с нами?       - Этого я не знаю – покачал головой монах – Возможно, перешлют в другое место для проживания. Мне очень жаль, Димитрий.       Друзья? Кажется, больше нет. Только сердце вновь застучало, как в это мгновение разбилось на осколки. Дыхание прервалось, а глаза бессмысленно забегали в поисках чего-то.       - И почему закрывают? – глухо спросил Димитрий, хотя какой бы не был ответ, ему уже было неважно.       Монах немного замешкался.       - Понимаешь, Димитрий, такая политика. Всё рано или поздно заканчивается.       Послушник не помнил, как пришёл к ступеням маленькой Сретенской церкви. Больше всего на свете хотелось не верить в происходящее, как и тогда, с Бореевым. Это были чем-то схожие чувства.       Он бесцельно зашёл внутрь и зажёг несколько свечей. Внутри посередине стояла гробница с чугунной плитой и вырезанной на ней надписью, « Какая слава жизни бывает непричастна? Одно мгновенье – и всё это смерть отнимает у нас. Дети знаменитой Марфы Новгородской посадницы Антон и Феликс».       Мыслей было одновременно много и не было совсем. Димитрий пустым взглядом провёл по плите, затем по иконам Николая Чудотворца. Приятно потрескивали свечи.       Разве возможно отказаться от этого? От веры? Послушник думал, как по-варварски незнакомые люди без капли уважения и сочувствия лишили его, отобрали самое лучшее – этот монастырь. И не просто обитель, а его родной дом. Даже если уезжать из него, разве это имело бы значение?       Всю жизнь послушник просыпался и засыпал, смотря на прекрасные пятикупольные храмы, на иконостас, а позже и сам писал иконы. Здесь он обрёл и друзей и семью, научился заботе, ответственности, любви. Его не учили, он учился сам. И теперь – всё это хотят отобрать. Хорошо, что воспоминания не забирают.       Да разве сможет что-то заменить монастырь? И даже если бы Димитрий очень сильно захотел, он не смог бы дать утвердительный ответ.       После этого случая послушник просыпался утром в тревоге, но с облегчением каждый раз не видел чёрную машину во дворе и проживал новый день так, как последний. Он не сказал Ване и Василисе, что приходила с рыбными пирогами и вопросами о новостях.       Димитрий терпеливо ждал и одновременно не хотел этого дня. Он думал, какие вещи заберёт с собой в новое место и будет ли там возможность писать, пока Ванечка мечтал искупаться в первые дни июня в холодной реке, а в тёмные, августовские вечера смотреть с послушником на часовне далёкие и яркие звёзды.       

*

      

Море обнимет, закопает в пески,

Закинут рыболовы лески,

Поймают в сети наши души…

П.М.М.Л. Земфира

      В очередной, даже слишком беззаботный вечер на проездной башне началась суматоха. Димитрий, услышав гудение мотора, отвлёкся от чтения с Ваней. Мальчик обеспокоенно встрепенулся.       - Кто там, Димитрий?       Ворота открылись, и в обитель заехала не слишком новая машина. Двери хлопнули. В душу послушника закралось плохое предчувствие.       - Не выходи отсюда – строго наказал ему Димитрий - Я скоро вернусь.       И быстро выбежал из кельи. Несуразная машина с большими, выпученными вперёд фарами, большими колёсами и пошарпанными задними сидениями, остановилась. Из неё вышла женщина зрелых лет в строгом, чёрном костюме. К ней на встречу подошёл игумен и поприветствовал её.       - Вы, игумен Нафанаил? – холодно спросила она – Государственное политическое управление – она показала удостоверение – Никольский монастырь закрывается, обитель и все прилежащие к ней территории в ближайшее время будут изьяты и переданы под распоряжение народного комиссариата юстиции.       Она обернулась к остальным монахам.       - Все находящиеся здесь арестованы и будут отправлены на соловецкие острова.       Сердце послушника зашлось в бешеном ритме. Он с ужасом посмотрел на отца Матфея, стоящего в противоположной стороне. Их глаза встретились, но монах отвёл взгляд в сторону. Нет, они не поедут в «другое место» и не будет ни окон, ни обители. Это конец.       Из машины вышли вооружённые сопровождающие в такой же строгой форме. Игумен что-то обговаривал с женщиной из ГПУ, но послушник даже не вслушивался в слова.       И внезапно из машины выглянула рыжая голова. Димитрию показалось, что он умер в эту секунду второй раз, когда на землю ловко выскочил Калестин, но теперь едва ли его можно было узнать. Серьёзное, но пустое его выражение, рыжие прилизанные волосы с пару всё-таки выбивающихся кудрявых локонов, тронула тонкая седая прядь. Он вырос ещё на две головы с тех пор, как они в крайний раз прощались на станции, но остался таким же стройным.       В глазах не осталось ни озорства, ни того огненного веселья и лукавства, что увидел Димитрий в нём однажды. Над стеклянными, тёмными глазами нависал лоб с морщинками меж бровей, а на подбородке появилась рыжая, маленькая щетина. Послушник хотел бы думать, что он обознался, но нет. Это был точно Краснов, совершенно новый, усталый и разбитый.       Калестин потянулся, зевнул и довольно выдохнул. Его игриво толкнул в бок подошедший товарищ.       - Ну что, поедешь с нами на соловки, а? - и глухо посмеялся.       - Нет, хватит с меня путешествий – устало улыбнулся он и поднял взгляд вперёд себя.       Вдруг его глаза распахнулись, когда Калестин увидел фигуру Димитрия в дверях. Солдаты уже расходились, водитель повёл машину в сторону и, убедившись, что никто за ним не смотрит, рванул со всех ног к послушнику.       «Убьёт» - почему-то вспыхнуло в голове у Димитрия, и он вбежал обратно в коридор келий. Калестин тут же широко распахнул дверь и ,подлетев, схватил за плечи послушника, тяжело дыша. Он горящим взглядом смотрел на него.       - Димитрий, это ты? – выдохнул он.       Никогда бы в жизни послушник не поверил, если бы ему кто-нибудь сказал, что он будет убегать от Калестина. А именно это сейчас хотелось Димитрию больше всего.       - Зачем ты здесь? – единственное, что смог выпалить из себя послушник и эта фраза, наконец, привела в чувства Краснова. Он расцепил свою жёсткую хватку и отступил на шаг.       - Идём, поговорим – он качнул головой в сторону выхода.       - Я никуда с тобой не пойду – резко отрезал Димитрий, специально понизив голос до суровых тонов.       И что с ним стало? Где он был всё это время и…выжил? Невыразимое бушевало в голове и сердце послушника.       А Калестин поджал губы и умоляюще взглянул на Димитрия.       - Пожалуйста…Ворон.       От последнего слова в душе дрогнуло что-то давно забытое. Послушник смягчился и покорно кивнул головой. Разве не этого он хотел все последние пять лет? Новая встреча, но почему сейчас так страшно?       - Хорошо – сказал Краснов.       Он осторожно выглянул в окно, внимательно оценивая обстановку и шепнул послушнику «сейчас». Он взял его за руку и аккуратно вышел с ним за двери.       Безумный, как и всегда. Хотя бы это оставалось прежним, только стал резче в действиях и жестах. Сейчас послушника заботило только, как уйти незамеченным из обители. Калестин повёл его не к воротам, а к заднему выходу, их «тайнику». Димитрий даже восхитился на мгновение, что Калестин ещё не забыл о нём.       Они вышли на заросшую тропу и Краснов, ни на минуту не останавливаясь, бежал под укрытие ближ лежащего леса. Димитрий старался нагонять его, а когда они вышли к реке, Краснов, наконец, остановился.       Речка журчала и отсвечивала вечернее небо, деревья на неровном берегу и кустарники.       Калестин воровато посмотрел по сторонам и быстро, на тон ниже затараторил.       - Слушай, Димитрий, тебе нужно срочно уходить, бежать прямо сейчас.       - Куда? - усмехнулся послушник.       Калестин, опешив от вида Димитрия, заговорил ещё быстрее и беспокойней.       - Нет, дослушай. Сейчас соберёшь вещи, а потом тайно отправим на вокзал, а потом, потом, я не знаю, но я придумаю, только пожалуйста скорее.       - Ты сошёл с ума.       - Нет, то есть да, но возможно ещё есть шанс уехать за границу.       - За границу? У меня нет ни денег, ни возможности ехать туда. Кто ждёт послушника забытой всеми глуши, даже не монаха? Нет, это невозможно и бессмысленно, Калестин, ты знаешь.       - Тогда ты умрёшь! - сорвался Краснов и тут же пожалел о своих словах.       - Умру - легко бросил Димитрий – Почему ты теперь так заботишься о моей жизни? Приехал убить, так убивай. Ты же за этим здесь.       Калестин мучительно опустился на землю и замолчал. Послушник, вздохнув, молча сел с ним рядом.       - Тогда зачем ты пошёл со мной?       - Наверное, по той же причине, почему ты пригласил.       И вновь повисла тяжёлая пауза. Да,не так Димитрий представлял себе их встречу, что он будет кидаться злыми словами. Хорошо, что река шумно гудела под ногами, иначе молчание стало бы совершенно невыносимым.       - Монахов монастыря…Что будет с ними на островах? – сказал Димитрий то, что больше всего волновало его сейчас.       Калестин только отвернул голову, не ответив на вопрос.       - Ясно – вздохнул послушник и дрожащим голосом продолжил – Тогда нам незачем говорить. Ты меня ненавидишь, правда? Приехал посмотреть, как убьют меня и моих близких?       - Нет, Димитрий – вновь затараторил Калестин - Я здесь по поручению, я не выбираю, понимаешь?       Казалось, что сердце пронзили тысячи иголок. И никогда не было так больно и обидно, как сейчас. Димитрий бы пожелал пережить снова новость о революции и интервентов, Бореева, чем сейчас сидеть на этом проклятом берегу с незнакомцем, который стал слишком знаком.       - Хорошо, пускай. Значит так нужно, но знаешь что? – и Димитрий уже больше не подбирал слова, если подбирал их раньше, говоря вслух давно крутящиеся мысли в голове - Погибну не за ваш флаг, не потому что церковь теперь считается ядом для народа, но из-за собственной гордости. Я пойду вместе со своими самыми близкими, впрочем, единственными оставшимися в живых любимыми.       - Я...       - Дослушай. Я пойду с ними и пускай погибну, но достойно. И мне страшно, да, любой боится умирать, но твоей власти никогда не сжечь надежду у людей. Знаешь почему?       Димитрий коснулся рукой груди Калестина.       - Главная вера здесь, она в сердце. И её не высечь, не сжечь, не закопать, не убить. Для веры не нужна церковь и поверь, так будет всегда. Надежда никогда не покинет мою страну, даже в самые тёмные её времена, будучи под любым флагом.       Калестин ещё долго молчал, смотря на шуршащие под ботинками камни, и между солдатом и послушником повисла тишина. Димитрию не хотелось говорить от обиды и разочарования. Как он посмел после всего, что было, заявиться в его жизнь вот так? Калестин уже сотню раз проклял свой молчащий язык, когда нужно многое сказать. И зачем каждый раз именно так?       Только низовье гудело своей жизнью. Рыбки плескались в воде, играясь с уходящими лучами солнца.       - Я не хотел подобной участи ни одной из церквей, ни для тебя. – начал он - И вот опять мы по разные стороны. Ты думаешь, что я жаждал сжечь Никольский монастырь? Нет, никогда я не хотел причинить тебе боль.       - Тогда почему ты не отвечал мне на письма?       Калестин замялся.       - Пожалуй, что я слишком запутался. Звучит по-детски, знаю, но, подумал, если приму все правила новой жизни, то смогу стать счастливым.       - Без меня?       - Немного не только о тебе речь, а в целом обо всём, что противоречит революции, всё, что отвергается, включая церковь.       - Я понял. Ты смог обрести это желанное счастье?       На языке крутился короткий ответ, но он не решался говорить, как будто это слово будет обозначать его полнейший проигрыш в жизни.       - Нет - наконец признался Калестин.       На какое-то время они замолкли. Солнце уходило и заливалось красным цветом на небе. Но Димитрию вконец надоело молчать, а терять уже было нечего. И только Калестин открыл рот, как послушник заговорил.       - Солнце клонится к закату и нам скоро придётся возвращаться, если тебя ещё не ищут. Я хочу сказать тебе кое-что важное.       Калестин поднял на него трепетный взгляд.       - Мы встретились с тобой такой же холодной весной. Если честно признаться, то я думал тогда, что ты умрёшь у меня на руках, но этого не произошло. И я ни разу не сожалею о том, что встретил тебя и благодарен Господу за то, что он послал мне такого человека, как ты, Калестин.       В глазах солдата задрожала слеза.       - Возможно, мы встретимся с тобой однажды, но, надеюсь, не скоро.       Краснов с рыданием так резко и крепко обнял Димитрия, что второй пошатнулся, но мягко улыбнувшись, погладил его по голове.       - Я ужасный человек. Я так виноват перед тобой за всё. За письма и монастырь. Мне жаль, я не хотел. Мне так жаль…       Калестин поднялся по просьбе Димитрия. Он стыдливо поднял голову, как будто не имел права смотреть в послушника, но тот не ругался и не пытался отчитать Калестина, совсем наоборот улыбался и случайный прохожий принял бы его за совершенно спокойного человека. Извинения было уже достаточно.       Краснов не смог долго выдержать тёплый взгляд зелёных глаз и неловко отвернулся в сторону реки.       - Я никогда не стану винить тебя и прошу, Калестин, не называй себя плохим словом. Что сделано, то сделано.       Калестин нервно со вздохом вновь сел на берег, взглядом приглашая Димитрия сесть поближе. Калестин согнул колени и одной рукой водил по воде, рисуя на ней круги и узоры. Он горько улыбнулся и говорил в сторону реки, как будто общаясь с ней, а не с Димитрием.       - Мне всегда было что сказать, но сейчас я будто сам не свой. Помнишь, мы были здесь пять лет назад? Я ловил рыбу, а ты читал мне Псалтырь - с его кончика пальца скатилась капля и оставила на воде расходящиеся круги.       - Как такие дни можно забыть? - улыбнулся Димитрий.       - Мне бы очень хотелось даже на минуту вернуться в то утро, когда между нами не было пропасти безнадёжности, в которой виноват я - Калестин просящим взглядом посмотрел на Димитрия.       - Ты стал красиво говорить, но, кажется, я слишком привык к твоему говорью. Не забывай его, ладно? - попросил его послушник       - Никогда.       Послушник тихо улыбнулся.       - Теперь я вижу, что ты прежний - Димитрий на секунду задумался, тщательно подбирая нужные слова. Хотелось сказать что-то особенно нежное, доброе, чтобы больше никто такого не говорил и больше не скажет, но на ум пришло простое - Давай представим, что нет ни вчера, ни завтра. Забудем это в сегодняшний день?       На Калестина эти слова мгновенно подействовали, как саое сладкое лекарство. Димитрий увидел, как тот перестал сковывать свои движения, и понял, что сказал правильное.       - Давай - мягко, даже немного по-озорному шепнул Калестин.       И не по годам серое, взрослое его выражение пропало, как будто и не было вовсе. Морщина со лба ушла. Юноша заулыбался, расцветая на глазах от разрешения наконец-то побыть собой.       И они заговорили, как пять лет назад, сидя на этом бережке.       Калестин, по своему обыкновению активно жестикулируя, рассказывал о своих походах на Кавказе, и хорошей подруге Лене. Он рассказал о своих новых сочинениях и песнях, которые успел придумать за эти несколько лет, и звонко, отрывисто смеялся вместе с Димитрием, как будто не было революции и войны и им всё также каких-то восемнадцать лет, а жизнь пышна и все дороги открыты перед ними. Димитрий улыбался и не отставал от активного разговора, с жадностью спрашивая подробности, детали, и делясь своими мыслями и впечатлениями от прошедших лет.       Проходящий мимо офицер с удивлением услышал смех, и заглянув между деревьями, увидел сидящих молодых людей. Он ,наверное, даже не узнал Калестина, но молча решил уйти.       Калестин вытер слёзы от смеха и ойкнул, кое-что вспомнив.       - Так я же ту песню закончил, помнишь?       - Далеко в лазорь? Я иногда напевал её Ване – улыбнулся послушник.       - Да, жаль, гитары нет, но хоть так, послушаешь?       Димитрий удовлетворённо кивнул. Калестин прочистил горло и запел чистым, высоким голосом.       - Далеко в лазорь уходил мой карбас       А накат накрыл ой высокой угор.       И блазниться мне на толкучих горах       Образ милый мне, словно зимний узор.       Морюшко вздыхало, меня не взяло.       А на бережку хивус вьёт до сих пор.       Я клянусь, что видел в буре морской       Образ милый мне, словно зимний узор.       Я летал в горах, по Млечному пути       Перелётных птиц – вечной мой дозор.       Я искал свой дом, не нашёл себя,       Образ милый мне, словно зимний узор.       Сколько я видал, всё бы и отдал       За один лишь взгляд летних глаз укор,       Но тогда сбежал, в ночи тихо звал,       Образ милый мне, словно зимний узор.       Летит бела атва по небу дугой.       Значит, счастье мне постучится во двор.       Я радею, чтоб увидаться с тобой,       Образ милый мне, словно зимний узор.       Калестин обладал удивительным качеством – своим голосом петь о совершенно простых и понятных вещах невероятно красиво и чутко, так, что ты словно вживую видел этих перелётных птиц и вздыхающее море, прекрасный зимний узор. Он оживлял в песнях, что и кого так сильно любил.       Послушник с большим удовольствием открыл глаза и вздохнул. Он бесконечно долго ждал услышать продолжение песни, и оно ни разу не разочаровало его, но закончилась именно так, как и должно была закончиться. Димитрий мягко улыбнулся и взглянул на Калестина, который, как и раньше взволнованно ожидал ответа на свой голос.       - Это прекрасно.       Краснов победно улыбнулся и как бы смущённо отвернулся, теребя в руках маленькую веточку.       - Хочешь, спою ещё новую?       - Я никогда не смогу отказать тебе в этом.       И Калестин запел так, словно делает это в последний раз.       - Дайте мне крылья, чтоб поднебесью пуститься огнивой-стрелой.        Дайте мне клюв, чтобы напиться из моря студёной, солёной водой.        Дайте мне глаз, чтоб по тёмной дороге не сбиться в час роковой,       И дайте мне когти, чтоб уцепиться за веру любою ценой.       Дайте мне в птицу совсем превратиться,       Не вижу на землях покой.       Я бы на север крылом устремился,       Чтоб слышать голос родной.       Они очень долго говорили обо всём. И послушник и солдат,наконец, смогли позабыть обо всём, что раньше вставало преградой для честного слова. Искренность вдруг поразило оба сердца наповал.       - Да, конечно, Василиса навещает нас с Ваней – отвечал Димитрий кажется уже на сотый вопрос Калестина - Он так привязался и привык, что почти не отходит от неё - продолжал он       - Подрос он? Я помню Ванюшу совсем крохотным, худеньким.       Димитрий с гордостью утвердительно кивнул.       - На целых десять сантиметров!       - Я знал, что он будет молодцом - с одобрением отметил Калестин и тут же помрачнел, с большой надеждой посмотрев на Димитрия – Он захочет меня увидеть, как думаешь?       - Я не знаю. Ваня напуган вашим приездом, но он скучал. Ещё есть время попрощаться.       - Его не видели солдаты. Нужно его срочно увезти куда-нибудь.       У послушника кольнуло сердце. Конечно, Ванечка. И как ему только хватило глупости оставить его одного? А что, если увидят? Димитрий проморгался и нахмурился, собравшись с мыслями.       - Я сейчас что-нибудь придумаю, нам пора – он встал с берега и Калестин подскочил за ним, когда послушник быстрым шагом направился к монастырю.       Краснов подбежал и схватил его за руку.       - Постой, я помогу – Калестин в последний раз отчаянно окликнул Димитрия, и послушник обернулся – Но это будет последним, что я у тебя спрошу. Ты помнишь, ты обещал мне однажды рассказать свой главный секрет? Когда если не сейчас? Я понимаю, что совсем не время, но…       Димитрий улыбнулся и на секунду замолчал.       - Чуть не забыл – по-доброму ухмыльнулся он – Столько времени прошло с нашей последней встречи, и я понял главное. Наверное, даже всегда знал, с первой секунды случайного знакомства, а может и ещё раньше. Спасибо тебе за всё, Ястреб. Мой самый главный секрет – это ты.

*

      

Где был дом – станет дым

Если вовсе был дом

Знает ястреб с огненным крылом.

Сердце ястреба. Мельница

             Только они выбрались из леса и перешагнули через тайную дверь, как Димитрий уже хотел бежать в келью к Ване, но Калестин неожиданно одёрнул его. У стены шло трое солдат, всё больше приближаясь к сбежавшим, ещё чуть-чуть и они застанут их врасплох! Димитрий судорожно попятился к двери, а Калестин, заметив его растерянность, подтолкнул его в спину.       - Уйди за дерево, я задержу их и затем вернусь.       Калестин серьёзно и уверенно взглянул на послушника, подгоняя его к действиям, и Димитрий тихо согласился с хоть каким-то планом и притаился, спрятавшись в тени длинных ветвей.       Первым показался кружок дыма, а затем вышли и сами курящие. Солдаты удивлённо окнули и быстро подошли к Калестину, окружая его.       - И ты здесь! А мы уж потеряли – сказал высокий с усами.       Калестин, надев одно из своих доброжательнейших выражений, по-дружески прихватил двоих за спину и повёл их назад.       - Как? – нарочито удивился Краснов – И я вас заискался! Такая обитель большая, легко заплутать, знаете ли – хохотнул он, пока один из товарищей вежливо предложил ему сигарету.       Калестин с некоторой презгливостью отмахнулся от неё.       - Не курю – а сам аккуратно взглянул позади себя на послушника и едва заметно кивнул ему, уводя всё дальше солдат.       Мысленно Димитрий бесконечно благодарил Калестина за быстрый ум, который сейчас спас его и Ваню, а когда все скрылись за поворотом, он скоро проскочил в кельи.       Стояла неприятная тишина, и, посмотрев, что в коридоре никого нет из солдат, Димитрий юркнул в комнату мальчика и тут же закрыл за собою дверь на второй ключ от его комнаты, который всегда носил с собой.       Ваня же сидел на кровати, укутавшись в одеяло с головой, и нервно вздрагивал, то ли от холода, то ли от страха, подобно колыханию свечи на столе. На глазах выступили слёзы и, шмыгая носом, он тихо прошептал Димитрию «мне страшно».       Димитрий крепко прижал его к себе, успокаивая, хотя сам бы с удовольствием поддался чувствам вместе с ним. Но драгоценного времени терять было нельзя. Нужно срочно и прямо сейчас куда-нибудь направить Ванечку, отдать его в надёжные руки. Стараясь утешить мальчика, Димитрий нетерпеливо ждал появления Калестина. Он обещался прийти, казалось, что сейчас обещания он точно не нарушит. Столько эмоций за раз послушник никогда не испытывал, и честно говоря, больше бы не захотел. И всё пошло совсем не так, как он представлял. Ни тёплой встречи, ни писем, но вместо этого бьющая в колокол тревога и несчастье, которое нужно разрешать прямо сейчас, а времени на что-то другое уже нет и больше не будет никогда. Но вот, наконец, долгожданный стук, от которого у послушника зашлось сердце, а у Вани вновь появилась дрожь. - Это я - средним тоном сказал Калестин, и Димитрий быстро открыл ему, впуская в комнату. - Там у ворот толпа такая... И не успел Краснов закончить свою новость, как Ваня кинулся его обнимать, и Калестин, опомнившись от резкого прикосновения, подхватил его на руки. - Калестин, Калестин! Ты приехал! - радостно кричал мальчик вне себя от восторга. Димитрий не смог сдержать улыбки, как и Краснов. Он закружил его в комнате и ещё раз крепко обнял его, прежде чем опять поставить на ноги. - Ты мой хороший - потрепал его по голове Калестин, пока мальчик приходил в себя, до сих пор не веря своим глазам. Краснов вновь обеспокоенно обратился к послушнику. - У ворот люди столпились, я видел Василису с семьёй и Михайло. Конечно! План возник в голове мгновенно. Димитрий, схватив Ванечку за руку, вышел из келий, и Калестин побежал за ними. В открытые ворота действительно заходила большая толпа недовольных людей, пока солдаты пытались по началу унять их громкие возгласы, а затем и угрожать, чтобы те уходили из монастыря. Димитрий тут же заметил Василису, которая грозно ругалась с каким-то офицером и перекрикивала его слова, пока того не толкнули сбоку и он стал повышать голос уже на другого человека. Никогда раньше Димитрий не видел в Василисе столько пылкости и готовности чуть ли не сражаться за своё мнение до конца. Некогда кроткая девушка на глазах превратилась в непреклонную птицу.Димитрий со всех ног бежал к ней, отдав ей в руки Ваню. Василиса непонимающе распахнула глаза. - Димитрий, это просто уму непостижимо! - Забери Ваню, скорее, пожалуйста - говорил он наперебой остальным голосам, пока Ваня испуганно крутил головой и смотрел по сторонам на кричащих людей. Василиса инстинктивно прижала к себе обеими руками мальчика, когда офицер силой толкнул её в плечи назад. - Уходите! Уходите - громко говорил он всем. Люди постепенно сдавались под натиском военных и отходили за ворота. - Димитрий! - отчаянно кричал Ванечка, срывая голос, и его речи сливались с множеством других, никто его не слышал. Василиса крепко держала р уку Вани и уводила его с собой.Ворота обители захлопнулись, а голоса ещё гремели какое-то время, но постепенно затихали, пока вовсе не смолкли совсем.

*

      Рано утром всех быстро погрузили в лодки. От моря веяло холодом. Димитрия посадили вместе с монахом Сергеем.       Калестин держался в стороне, в линии военных, что не едут сопровождающими, и не мог оторвать глаз от послушника. Димитрий, словно почувствовав его тихий взгляд, обернулся и легко улыбнулся ему.       О, как бы многое сейчас отдал Калестин, чтобы иметь возможность не стоять на земле, а вырваться из строя и унести его куда-нибудь далеко в безопасное место. Взлететь в небо вместе с ним ото всех и растерзать несогласных.Но этого не произошло. Лодка качнулась и отплыла вместе с некоторыми сопровождающими. А послушник всё смотрел и смотрел, даже, когда Краснов скрылся из поля зрения, ловя на себе ответный взгляд. Стучали вёсла по воде, море шумело, и послушник взглянул последний раз на уходящий силуэт монастыря.       Купола белокаменного храма сверкнули на прощание ярким светом. И вдруг Димитрию он представился совсем другим - разрушенным, тусклым, обезглавленным. Красивые стёкла из окон выбиты, икон больше не было на стенах, а искусная роспись сморщилась на них и отпала.Секундное видение за кончилось. "И, возможно, это его будущее" - подумал Димитрий.- Прощай, мой монастырь, мой милый дом - порывы ве тра подхватили его тихие слова.А Калестин ещё долго стоял на берегу, не сводя глаз с горизонта.       Солдаты собирались обратно идти в монастырь. Уже уходя, его окликнули.- Калестин Александрович, идёте? - Сейчас. Краснов тяжело вздохнул. Последний шанс и конец. Он упустил, что больше никогда не обретёт снова. Этот тёплый взгляд зелёных глаз и тихий, добрый голос, спокойствие шага. А раньше Калестину хватало секунды, чтобы распознать его походку в гулких коридорах лазарета. Димитрий никогда не осуждал за неверье, смеялся над его дурацкими шутками и безусловно ценил, как будто по-другому и не могло быть. Он ждал его всё это время, такое долгое, ужасное, мучительное время. И неужели зря?- О, Ворон. Я так виноват перед тобой за свою трусость. Я всё понял слишком поздно. Но никто не ответил. Волны с всплеском накатывались на прибрежные камни и отплывали вновь. - Я заслужил эту тишину - наконец сказал Калестин и, закинув сумку на плечо, пошёл прочь от берега с тяжёлым сердцем. Идя по тропинке к монастырю, о н услышал знакомое кряканье. Из-за куста выглянула кошка с пером дикой птицы в зубах.- Усатая! - обрадовался Краснов, даже не секунду забыв о скорбных мыслях - Ты бы знала, как я рад видеть твою белую мордашку. Он присел на корточки и, вытирая тёплые слёзы со щёк, нежно погладил её по голове.Кошка зевнула, замурчала и прищурилась своими зелёными глазами, видимо вспоминая юношу. Рядом раздался командный голос.- Заводи давай! Рабочая машина загудела. Калестин, проглотив подступающий ком в горле, выдохнул и натянуто улыбнулся.- Ну, поехали что ли - сказал он Усатой.       О дальнейшей истории Калестина Краснова известно немногое. Знаем только то, что по возвращению в Москву, он задержался в одной забытой деревушке в церкви. Местные говорили, что он просил об исповеди, а может и спутали его с кем, кто знает?        Калестин вернулся в Москву к невесте Анастасии. Она была очень недовольна тем, что Краснов отложил свадьбу на целый год, но всё-таки весной её сыграли, а пару месяцев спустя Калестин уехал на очередное задание в Тамбов и там же погиб в сражении с остатками немногочисленных белых восставших.       Анастасия Григорьевна в траурном со слезами на глазах плакалась подруге о своём горе.       - Ох, милая, моему муженьку всего 24 было, и такой молодой умер! - она всплакнула и крепко сжала в руке белый платочек - Красивый, умный, озорной, а как забавил всех на свадьбе, помнишь?       Подруга кивала и отвечала ей.       - И без дела никогда не стоял. То починит, там подкрутит и сыграет, а как играл на гитаре, а пел? Словно соловей!       Анастасия вытирала слёзы платком.       -Да, всё так. Милый мой Калестинушка. А всё из-за войны, да разных поручений от командиров. Он как вернулся с того, ну, куда же он там ездил?       - В Архангельск, кажется. Уж прости, я всего не припомню - пожала плечами подруга.       - Да, в Архангельск, наверное. И ведь как вернулся, всё себе места найти не мог. Всё в доме починил, на работе с утра до ночи, даже дополнительные взял. Резьбой занялся, ты подумай! И всё ягодки вырезал, рыбок всяких, даже корабли маленькие. Со мной весел, добр, а как про женитьбу заговорю, так хмурый становится и ответа не даёт. Я уж подумала... Но однажды Калестинушка резко согласился, тут и свадьбу отметили. Гостей столько было! А он крутится всё вокруг них, как волчок. И станцует, и споёт. Всем весело было и ему тоже, но только глаза у него грустные-прегрустные, а сам радуется и смеётся. Ну странно, я подумала и забыла.       - Странно, странно - поддакивала подруга.       - А после свадьбы его как подменили. Печальный ходит, сам не свой, курить снова начал. По вечерам раньше вырезал, а после только в потолок смотрит и думает о чём-то. Я спрашивала его, и уговаривала, а он молчит и отмазками отмахивается - девушка вздохнула.       - А после его кончины так пусто стало в доме. Ни смеха его звонкого, ни шуток и песен. Только эхом отдаётся его прежняя жизнь.       Вдова опять всплакнула.       - Ох, помню, приходила недавно к нему на могилку цветы положить. Иду и вижу – молодая девушка стоит за калиткой у могилы Калестина. Ну я постояла, подождала, а она так с места и не двигается, будто ноги в землю вросли. Я цветы положила, ей в лицо заглядываю, а девушка словно каменная. Молодая, да со шрамом, а её волосы русые чуть ли не седее моих.       - Да ну? – удивилась подруга       - Да, сама тоненькая, но уж я чувствую, что сильная. На меня таким холодным взглядом посмотрела, что я испугалась. Сказала Леной зовут, а как стала расспрашивать кем она моему мужу приходится, да кто она – молчит и стоит дальше. Ну я ушла за ограду, стою за сосенками и смотрю на неё, любопытно же! Эта Лена ещё простояла минут так десять, цветы положила и ушла. На меня не посмотрела даже.       - Военная – заключила подруга       - Уж наверняка. И каких знакомых только и не было у муженька.       Она печально открыла свёрток с печатью, который всё это время лежал у неё на коленях.       - Вот, недавно прибирала его вещи, и вот что нашла в нижних ящиках - она достала письма - у него же вечный бардак был, тут и там столько вещей. Пока приберёшь уже новый появится. А это у мужа была какая-то особенная расстановка, всегда знал, что где лежит - Анастасия горько улыбнулась - А на этой полке чисто и прибрано. Письма эти я даже читать не стала. Как посмотрела адресанта, так и отбросила. Из монастыря пишут, ты подумай.       - Монастыря? - удивилась подруга.       - Да - небрежно бросила ответ Анастасия и кинула письма в мусор – Связался, не пойми с кем.       Тут же откуда-то из-за угла вынырнула потолстевшая Усатая и без капли стеснения запрыгнула на полку со сладким. Анастасия Григорьевна всплеснула руками.       - Брысь ты! – и грозно махнула в её сторону кухонным, цветастым полотенцем.       Кошка недовольно фыркнула и выбежала за дверь.       - Ты только посмотри на неё – заворчала девушка – Я только отвернулась, а она снова за печеньем полезла, чтоб её. Как муженёк мой раз уронил печенье, так и повадилась таскать. И ведь не ест! Раскрошить всё по полу, да и оставит. Ох!       Хитрая мордочка Усатой вновь показалась в дверном проёме, и Анастасия громко хлопнула дверь прямо перед ней.       - Ну, уж нет, Усатая, не сегодня!       Она снова обернулась к подруге.       - Это её так Калестинушка прозвал смешно. Привёз как-то с задания, ничего не объяснил, сказал, мол, будет с нами жить. А эта кошка ну невозможная. Кусачая злючка, только муженька-то и любила, а меня терпеть не может, да и гостей тоже. Тебе ещё повезло, что она тебе подол не сцарапала. А куда её теперь девать?       Подруга на всякий случай поставила кружку чая на блюдце и посмотрела вниз на своё платье.       - Да, ну и кошка. А муж, знаешь, иногда так садился, подзывал её на колени к себе и долго-долго гладил, задумавшись, всё в глаза ей смотрел.       Что касается Никольского монастыря, то скоро после всех произошедших событий, туда было принято решение поселить колонию для дефективных детей «Искра». Но северные морозы ударили неожиданно для новых жителей и многие иконы, стены обители, уникальное деревянное зодчество, были кинуты в печи. Однако, результаты урожая и общего перевоспитания детей не устраивали, так что «Искра» была расформирована, а разграбленный монастырь какое-то время пустовал без хозяев.       В 1939 году началось образование крупного оборонного предприятия-гиганта «СевМаш» на территории Никольского монастыря, остатки комплекса которого использовались под склад, в посёлке Судострой, а позже выросший в большой город Северодвинск. И с тех пор монастырь скрылся навсегда от посторонних глаз в стенах гудящего завода.       

*

      

Не плачь, душа, нам не в первой

Лети легко, как птичье пёрышко,

Лети домой.

Пёрышко

      Он шёл по берегу Белого моря. В тот день был сильный ветер, и он злостными порывами выносил волны на шуршащие камни и бился об них. Димитрий остановился и встал лицом к морю. Он долго всматривался в синий горизонт, о чём-то сильно задумавшись. Его губы тихо шептали. Глядя на вставшее солнце, которое слепило своими белыми лучами, и синеву моря, ему вспоминался близкий образ почти родного человека.       Но, ни тихая слеза, ни молитвы не давали и шанса на ещё одно слово и встречу. Огромная тоска, которая так резко прорвалась в душу Димитрия и заволокла счастье холодным морем, отступила, словно отхлынувшая волна и отдала место смирению.       Стены этого острова не казались ему родными, но от дома больше не осталось ничего. Постоянная грусть, которая больше напоминала Димитрию неумолимую скорбь, крепко взяла его за руку и не хотела отпускать. Он вдруг понял, что никогда не избавиться от неё, как от неизлечимой болезни, а ,впрочем, осталось ощущать её совсем недолго.       Но нужно уже было идти. Димитрий развернулся в сторону монастыря, и удаляясь от раскатов моря, внезапно почувствовал себя спокойно и по-особенному радостно, как после исповеди. И вдруг в мыслях промелькнуло, что он ,наконец, обретает покой спустя такое долгое время тревог войны, и слёз, и никогда насовсем неотступающего страха за своё «завтра».       Но вдруг всё это стало совершенно неважным. И добрые слова Василисы, и большая, искренняя улыбка Ванечки, которой он научился у Калестина, песни и смех молодого солдата, и неожиданно вспыхнувшее чувство, и иконы, и ароматные свечи отца Матфея в мастерской, и яркое, северное созвездие Великого Лося – вот настоящая жизнь, и Димитрий прожил её так, как хотел именно он. И никто не сумел отнять у него это.       В то утро стояло удивительно безоблачное небо, когда Димитрий, отец Матфей, игумен Нафанаил, монах Василий и все прочие жители Никольской обители были расстреляны на соловецких островах.       И долго кричали черноголовые атвы, кружась над шумящим морем, и оплакивая их.       Ох, птица моя добрая, птица-душа смелая. Ты долети далёко, да до неба высоко, до самого Бога.