Глава 3
5 сентября 2025 г., 10:00
***
В тенистом павильоне Водных Садов повисла тишина, нарушаемая лишь плеском далёкого фонтана. Слова Мелларио, сказанные так спокойно и уверенно, словно были естественным продолжением их разговора, эхом отдавались в ушах Дорана и Оберина. Тайна, которую годами скрывала его жена, вдруг стала решением, лучом надежды в нарастающей тьме. Лицо Дорана оставалось задумчивым, но в его глазах теперь горел огонёк нового, отчаянного плана. Первым делом нужно было обеспечить полную конфиденциальность и безопасность для начала нового этапа обучения Аэлианы. Хотя она уже несколько лет находилась в Водных Садах, получая всестороннее образование под неформальным попечительством Дорана, формально её опекунами оставались дальние, весьма престарелые родственники Дома Мартеллов, жившие в уединённом уголке Дорна. Это было удобное прикрытие, которое позволяло Аэлиане пребывать в безопасности, не привлекая излишнего внимания. Но теперь, когда она должна была начать осваивать истинную магию, требовалось прямое и неоспоримое опекунство со стороны Дорана и Мелларио, чтобы полностью контролировать её окружение. И, как по воле судьбы, или по тщательно спланированному стечению обстоятельств, кончина этих самых престарелых родственников предоставила для этого идеальную возможность. Их уход был скор, но безболезнен, и слухи о мирном естественном финале быстро распространились по Дорну, не вызывая никаких вопросов.***
С того дня жизнь Аэлианы приобрела новый, тайный смысл. Официально было объявлено, что её формальные опекуны, дальние родственники, преставились в короткий срок один за другим от старости и болезней, что, безусловно, было весьма своевременно. Доран, демонстрируя свою неизменную благосклонность и заботу о младших ветвях Дома Мартеллов, торжественно объявил о принятии Аэлианы под своё прямое и личное попечительство, вплотную присоединив её к своей собственной семье в Водных Садах. Это было естественным продолжением её пребывания там и не вызвало никаких вопросов среди двора или других благородных домов. Теперь Мелларио могла беспрепятственно стать её главным, самым важным наставником. Никто не мог и подумать, что за обычными уроками этикета, валирийского языка и игры на арфе скрывается нечто гораздо большее. Аэлиане было всего четыре года, и она, конечно, не понимала всей глубины происходящего. Для неё Мелларио была не просто принцессой, а волшебницей, которая объясняла странные вещи, случавшиеся вокруг неё. Она была для Аэлианы воплощением мудрости и спокойствия, её взгляд, всегда глубокий и понимающий, давал девочке чувство безопасности. Уроки проходили в самые уединённые часы: на рассвете, когда сады ещё спали в прохладной тени, или глубокой ночью, под покровом звёздного неба, когда все остальные дети спали безмятежным сном. Эти часы стали для Аэлианы самыми любимыми, наполненными тайной и открытием. Чтобы Аэлиана не переутомлялась и не вызывала подозрений своим необычным режимом, её расписание было скорректировано. После ранних утренних или ночных занятий с Мелларио, Аэлиана часто спала днём, в самое жаркое время, когда остальные дети отдыхали или занимались тихими играми в тени. Это объяснялось её "хрупким здоровьём" или "необходимостью особого режима из-за ранней потери родителей", что было принято с сочувствием. Мейстеры и септы получили указание освободить её от некоторых дневных занятий, особенно тех, что требовали активного участия или могли быть замечены другими. Вместо этого, Аэлиана могла проводить время в уединении, читая или рисуя, что позволяло ей восстанавливаться и усваивать новые знания. Мелларио не использовала пугающих слов вроде "магия" или "заклинания". Вместо этого она говорила об "искусстве гармонии с миром", о "шепоте внутренней силы", о "способности слышать зов земли и воздуха". Она учила Аэлиану медитировать, успокаивать свой разум, сосредотачиваться на своих эмоциях, чтобы они не вырывались наружу неуправляемыми всплесками. -Твои эмоции, моё дитя, подобны ветру, — говорила Мелларио мягким, но твёрдым голосом. — Они могут быть лёгким бризом, приносящим свежесть, или разрушительной бурей. Важно научиться направлять их, а не позволять им управлять тобой. Например, если Аэлиана злилась, Мелларио просила её представить, как холод гнева превращается в спокойную, тёплую воду, которая течёт сквозь неё, а затем рассеивается в земле. Девочка с удивлением замечала, как комната переставала холодеть, а предметы больше не покрывались инеем. С каждым месяцем способности Аэлианы росли. Сначала это были лишь слабые искры или едва заметные изменения, но под чутким руководством Мелларио её дар расцветал. Мелларио учила её чувствовать течение подземных вод, едва уловимое дыхание земли под ногами, шепот ветра в пальмовых листьях. Она могла заставить крошечный ручеёк в садах отклониться от своего пути на несколько дюймов или заставить распуститься бутон лотоса до того, как его лепестки почувствовали первый солнечный луч. Однажды, во время ночного занятия, когда Аэлиана была особенно сосредоточена, Мелларио заметила, как тени вокруг них слегка углубились, словно сгущаясь по её воле. Это было совершенно новое проявление, заставившее Мелларио скрыть легкое удивление. - Тени, моё дитя, тоже часть мира. Они могут быть друзьями или врагами, в зависимости от того, как ты с ними обращаешься. Она учила её не бояться этих проявлений, но понимать их и контролировать. В часы радости Мелларио учила Аэлиану направлять энергию, превращая хаотичные вспышки в контролируемые проявления. Лёгкие золотистые искры на кончиках пальцев теперь появлялись не стихийно, а по её воле, и она могла заставить их медленно танцевать в воздухе, словно крошечные светлячки, а затем исчезнуть. Мелларио показывала ей, как сосредоточить свою волю, чтобы заставить увядший цветок на короткое мгновение расправить лепестки, или как почувствовать едва заметное движение воздуха, чтобы предсказать падение пера до того, как оно коснётся земли. Она учила Аэлиану "слушать" мир, обращать внимание на тончайшие колебания энергии, на невидимые нити, связывающие всё вокруг. Это было тонкое, почти незаметное обучение, которое развивало её природные способности, не привлекая лишнего внимания. Мелларио говорила об Асшае, о древних знаниях, которые передавались там из поколения в поколение, хотя никогда не вдаваясь в подробности о своём собственном детстве. И каждый урок, каждое новое открытие сопровождалось строгим, но любящим наставлением Дорана, Оберина и Мелларио. - Твой дар, Аэлиана, это великая тайна. Никто, кроме нас, не должен знать о нём. Никогда. Это не то, чем можно делиться с друзьями или даже с другими детьми. Мир жесток к тому, что не понимает. Обещай нам, что всегда будешь хранить это в секрете, как самое ценное сокровище. Они не пугали её, но объясняли это как нечто особенное, что нужно оберегать. Аэлиана, видя серьёзность в их глазах и чувствуя их любовь, хоть и не до конца понимала, почему, но твёрдо усвоила это правило. Она кивала, её фиалковые глаза были полны недетской решимости хранить их тайну. Даже в своих детских играх Аэлиана научилась быть осторожной. Если случайно проявлялся какой-то её "фокус" — например, если игрушка внезапно падала с полки или цветок чуть ярче расцветал в её руках — она тут же делала вид, что это случайность, или быстро отвлекала внимание друзей. Она неосознанно училась контролировать не только свой дар, но и его проявления, создавая вокруг себя надёжный занавес обыденности. Оберин, наблюдавший за этими уроками издалека, часто поражался терпению Мелларио и её безграничной преданности Аэлиане. Он понимал, что её знание было глубже, чем любые фокусы, которые он видел в Вольных Городах. Мелларио и Аэлиана проводили вместе часы, и между ними росла глубокая, нежная связь. Аэлиана обожала свою "приёмную мать", видя в ней мудрую и любящую наставницу, которая понимает её так, как никто другой. Она часто прижималась к Мелларио, ища утешения и понимания, и Мелларио всегда отвечала ей тем же теплом. Мелларио же относилась к Аэлиане с подлинной материнской заботой, проявляя ту теплоту и нежность, которая делала их семью с Дораном такой крепкой и нерушимой. Она знала, что обучает не просто талантливого ребёнка, а ключ к нечто гораздо большему, и принимала эту ответственность с благоговением. Доран видел это и был безмерно благодарен своей жене за эту жертву, эту любовь и это удивительное открытие. Другие дети в Водных Садах, которые уже привыкли к Аэлиане и её "особенностям", не заметили никаких резких перемен. Её редкие "странности", теперь гораздо лучше контролируемые, списывались на необычный характер или просто детские фантазии. Аэлиана продолжала играть со всеми, учиться, и ничто в её поведении не выдавало тайны, которую она теперь бережно хранила, сама того не ведая.***
Вдали, за высокими горами и широкими морями, в Красном Замке Королевской Гавани, атмосфера сгущалась. Король Эйрис II Таргариен, прозванный Безумным Королем, всё глубже погружался в пучину паранойи и безумия. Его некогда живые глаза теперь горели лихорадочным, подозрительным огнём. Он видел предателей за каждым углом, за каждым словом, за каждым шорохом. Казни без суда и следствия стали обыденностью, а его одержимость диким огнём росла с каждым днём, пугая даже самых преданных сторонников. Стены Красного Замка, казалось, впитали в себя его безумие, источая постоянное напряжение и страх. Принцесса Элия Мартелл, жена принца Рейгара, жила в постоянном страхе. Её хрупкое здоровье, подорванное родами, было ничто по сравнению с бременем, которое она несла. Каждый день был борьбой, каждое утро она просыпалась с тяжёлым сердцем, не зная, какие новые ужасы принесёт король. Она смотрела на своих детей, Рейнис и крошечного Эйгона, и сердце её сжималось от предчувствия надвигающейся беды. Её больная грудь сдавливалась от тревоги, а порой ей казалось, что она задыхается в стенах этого замка, пропитанного запахом страха и безумия. Элия до мельчайших деталей помнила рождение Аэлианы, их первенца. Её появление на свет было мучительным, но когда Элия впервые увидела её, она почувствовала облегчение, смешанное с удивлением. У Аэлианы были тёмные волосы, как у Мартеллов, но её глаза были фиалковыми, а кожа бледной, выдавая Таргариенскую кровь. Рейгар, когда узнал о её рождении и о тех "странностях", что проявлялись даже в младенчестве, о той особой связи с миром, которую она демонстрировала, воспринял это как знак. Он верил, что она — первая голова дракона, но её смешанная внешность всё равно оставляла в нём зерно сомнения, не до конца удовлетворяя его строгим, фанатичным представлениям о "чистом" драконе. Затем на свет появилась Рейнис, их вторая дочь. Её черты были несомненно дорнийскими – тёмные волосы, карие глаза Мартеллов. Рейгар, одержимый пророчествами о "трёхглавом драконе", искал в своих детях не только валирийские черты, но и некое "чистое" воплощение огня и льда, которое он видел в своих видениях. Рейнис, хотя и была его горячо любимой дочерью, не соответствовала этому мистическому образу в его глазах. Он любил её безмерно, но его фанатизм искажал его восприятие пророчества. Он видел в ней дорнийский цветок, а не чешую дракона. Когда на свет появился Эйгон, их третий ребёнок, но первый сын, его черты были более выраженными Таргариенскими – серебряные волосы и глубокие фиалковые глаза. Рейгар увидел в нём потенциал быть второй, "истинной" головой своего пророческого трио. Но пророчество гласило о трёх, и Рейгар был одержим поиском третьей. Не то чтобы он не любил Рейнис – он обожал её, её живой ум и смелый нрав. Он любил Аэлиану, верил в её дар и фиалковые глаза, но её тёмные волосы и облик Мартеллов всё равно оставляли в нём зерно сомнения. Он был убеждён, что ему нужна ещё одна, третья, идеально соответствующая пророчеству, чтобы его "триглавый дракон" был совершенен и смог спасти династию и мир от надвигающейся тьмы. Его вера в пророчество была сильнее личных чувств, и он отчаянно искал ту, что дополнит его "триглавого дракона", чтобы спасти династию и мир от надвигающейся тьмы. —Три головы дракона, Элия, — повторял он ей в редкие моменты откровенности, его глаза были полны навязчивой идеи, а голос звучал, словно эхо древних древних свитков. — Не две, и не одна. Должен быть третий. Мир требует этого, чтобы выстоять против грядущей тьмы. Рейнис… она наше дитя, но не та, о которой говорит пророчество, не та, что я видел в своих видениях. Аэлиана... её глаза, её дар... да, она близка, но её кровь Мартеллов смешивается с моей. Эйгон — он дракон. Но нужен ещё один. Без третьего всё рухнет. Я должен найти его, пока не поздно. Элия пыталась убедить его, её сердце разрывалось от боли за детей, которых он, казалось, видел не как любящих существ, а как части пророчества. —Рейгар, посмотри на них! Они – наши дети! Она — наша первая, Рейнис — такая яркая, смелая, настоящая принцесса. Эйгон — воплощение надежды, сильный и здоровый мальчик. Ты сам говорил, что она особенная! Возможно, пророчество не о генетическом соответствии, а о наших детях, объединённых одной судьбой, одной кровью Таргариенов и Мартеллов. Они — твой триглавый дракон! Ты ослеплен старыми книгами и не видишь тех, кто перед тобой! Произнести имя их старшей дочери вслух было почти невыносимо, словно каждое упоминание могло привлечь злой рок, словно само его звучание в этих стенах было предательством их тайны. Оно давило на горло, превращаясь в болезненный шепот, лишь понятный им двоим. Но Рейгар, хоть и безмерно любил всех своих детей, не мог отступить от своих убеждений. Он ласково гладил волосы Рейнис, целовал её в лоб, но его взгляд всегда был устремлён вдаль, в поиски того, что он считал недостающим элементом. Он верил, что его долг перед пророчеством превыше всего. Элия страдала от этого. Она видела, как её муж, ослеплённый пророчествами, упускает саму жизнь, упускает счастье, которое было прямо перед ним. А когда он начинал говорить о необходимости найти "кого-то ещё", её сердце сжималось от страха, что Рейгар сделает что-то безрассудное, что подвергнет опасности их и без того хрупкую семью. Особенно ужасными были семейные собрания. Эйрис мог быть милым и почтительным, если хотел, но чаще всего его поведение было непредсказуемым. Элия наблюдала, как его глаза блуждают по лицам сыновей и жен, ища малейшего намёка на предательство. Она видела, как он обвинял Рейгара в заговоре просто за то, что тот предложил новый способ управления казной. На одном ужине, который должен был быть торжественным, Эйрис внезапно взорвался на своего десницу, Тайвина Ланнистера, за "слишком долгое" молчание, обвиняя его в том, что он вынашивает предательские планы. В другой раз он приказал казнить повара за то, что суп был "недостаточно горячим", видя в этом заговор против своей жизни. Она видела, как он унижал свою жену, королеву Рейеллу, на глазах у всех, швыряя в неё еду или злобно высмеивая её полноту и неспособность родить ему "здорового" наследника после Рейгара. Элия едва могла дышать от напряжения, когда он кидал на неё свои безумные взгляды, словно ища в её Мартелловской крови нечто порочное. Она видела, как он сжигал людей, превращая их в живые факелы, и в его глазах не было ни грамма сожаления, лишь дикая, безумная радость. Этот огонь, этот безумный огонь, был постоянной угрозой, нависавшей над ними всеми, и Элия не могла вынести мысли, что он может коснуться Рейнис или Эйгона. Их диалоги с Рейгаром теперь были наполнены не только недомолвками, но и глубокой, общей болью, скрытой от посторонних ушей. — Он совсем потерял рассудок, Рейгар, — прошептала Элия однажды ночью, её голос дрожал от сдерживаемых слёз, когда она смотрела на тлеющие угли в камине. — Я боюсь. За нас, за детей. Мы не можем оставаться здесь. Его паранойя растёт с каждым днём. Сегодня он приказал сжечь ещё одного человека за то, что тот, якобы, "недостаточно почтительно" на него посмотрел. А вчера он угрожал принцу Визерису за то, что тот посмел высказать иное мнение. Он ведь… он ведь однажды сожжёт и наших детей. Рейгар сидел рядом, его взгляд был устремлён вдаль, словно он видел не стены комнаты, а далёкие, туманные образы разрушенного Вестероса. Его лицо было бледным, измученным, но в его фиалковых глазах горел холодный огонь решимости. — Я знаю, Элия. Я чувствую это. Каждый его припадок — удар ножом в сердце. Я пытаюсь, пытаюсь понять, как остановить эту гибель. Пророчества... они говорят о принце, который будет Песней Льда и Пламени, о трёх головах дракона. Он спасёт нас. Я должен найти его, Элия. Я должен. — А что, если он уже здесь? Что, если мы ошибаемся, Рейгар? — тихо спросила она, и в её голосе звучала невыносимая тоска по ребёнку, которого она знала, но не могла назвать. — Ты так погрузился в свои книги и пророчества, что перестал видеть реальность. Твой отец уничтожает всё, что мы любим, он уничтожит твою семью, а вместе с ней и весь Вестерос. Нужно действовать. Рейгар тяжело вздохнул, его пальцы сжались. Он повернулся к ней, и в его фиалковых глазах отразилась не только боль, но и скрытая решимость. — Я знаю, Элия. Я не слеп. И я не собираюсь ждать, пока он сожжёт последний из наших замков. Мои планы... они сложны, опасны. Но они необходимы. Для Рейнис, для Эйгона... и для неё, Элия. Для нашей дочери, где бы она ни была. Я не могу подставить её под его огонь. Я не могу подставить ни одного из наших детей. Мои видения ясны: грядет тьма, и только три головы дракона, три избранных, смогут ей противостоять. Она и Эйгон – две из них. Я должен найти третью, пока не поздно. Элия и Рейгар скучали по своей первой дочери, с невыносимой тоской. Они хранили небольшой, искусно вырезанный деревянный дракончик, который Рейгар подарил ей ещё до её отправки в Дорн. Этот дракончик был для них символом надежды и обещания, напоминанием о ребёнке, которого они вынуждены были отпустить ради её же безопасности. Редкие, короткие письма от Дорана из Дорна были для них единственной связью. Упоминания о ней были тщательно завуалированы: "Ваша племянница Арианна хорошо растёт, и маленькая воспитанница принцессы Мелларио тоже подаёт большие надежды в учёбе и музыке, проявляя необычайный талант". Это было их единственное утешение в этой золотой клетке. Рейгар часто перечитывал эти строки, пытаясь уловить в них нечто большее, чем просто вежливое сообщение. Он молился, чтобы она была в безопасности, и чтобы однажды она, возможно, стала частью той самой "Песни", которую он так отчаянно искал. Мастер над Шептунами, лорд Варис, казалось, был вездесущим, его шёпот проникал в каждую щель Красного Замка. Он плел свою паутину интриг, собирая информацию из всех уголков Вестероса. Его "птички" — дети-шпионы — приносили ему самые невероятные слухи: о растущем недовольстве в Долине, о восстании в Штормовых Землях, о странных смертях в Дорне. Варис прекрасно знал о безумии Эйриса и о напряжении между королём и наследником. Он подозревал о существовании некоего "тайного ребёнка" Рейгара, слухи о котором время от времени просачивались сквозь надёжные барьеры. Шептались о том, что принцесса Элия отправила кого-то "слишком важного" в Дорн, и что Доран Мартелл слишком усердно хранит эту тайну. Слухи о "странностях" в Водных Садах, о необычайной доброте Дорана, принявшего "осиротевшую племянницу" в свою семью, доходили до него, но без достаточных доказательств были лишь догадками, слишком рискованными, чтобы на них опираться. Варис ждал. Он был пауком, который терпеливо выжидал, когда его жертва сама запутается в собственной паутине, или когда королевство достаточно ослабнет, чтобы он мог управлять его судьбой по своему усмотрению. Он знал, что надвигается буря, и стремился быть тем, кто будет управлять её ветрами. Всё громче звучали разговоры о грандиозном турнире, который лорд Уолтер Вент собирался провести в Харренхолле. Королевство гудело от предвкушения этого события. Рейгар тоже собирался туда ехать. Он говорил Элии, что это будет "прекрасная возможность увидеть старых друзей" и "продемонстрировать единство королевства". Но на самом деле, Рейгар видел в Харренхолле не просто турнир, а последнюю надежду. Это была возможность, свободная от всевидящих глаз отца и его безумной паранойи. Он тщательно продумал каждый шаг. На этом турнире он планировал встретиться со своими сторонниками, с теми лордами, которые так же, как и он, страдали от безумия Эйриса и боялись за будущее Вестероса. Среди них был, конечно, лорд Джон Аррен, а также отцы юных Роберта Баратеона и Эддарда Старка, которым Рейгар надеялся передать свои мысли и заручиться их скрытой поддержкой. Рейгар верил, что только смена власти может спасти королевство и его семью от неминуемой гибели. Он готовился к этому турниру не ради славы, а ради того, чтобы заручиться поддержкой и найти союзников для низложения своего отца. Он был убеждён, что действует во благо всех своих детей. Именно эта мысль придавала ему решимости и силы. Но в его глазах Элия видела другое – тот самый навязчивый поиск, то же стремление к пророчествам, переплетённое с отчаянной, почти безнадёжной надеждой на спасение. Она чувствовала, что турнир в Харренхолле станет поворотным моментом, и её сердце сжималось от предчувствия чего-то ужасного, что должно было произойти. Она пыталась отговорить его, умоляла остаться рядом с ней и детьми, но Рейгар был непреклонен, ведомый своей судьбой и своими видениями. Тень Харренхолла уже нависла над Красным Замком, предвещая бурю.***
Долгий путь из Королевской Гавани в Харренхолл был для принцессы Элии Мартелл не просто путешествием, а выстраданной передышкой. Каждая миля, отделявшая её от удушающих стен Красного Замка и лихорадочного взгляда короля Эйриса, казалась глотком свежего воздуха, прохладным бризом после удушливой, отравленной жары. Душные коридоры Красного Замка, пропитанные запахом крови, безумия и дикого огня, остались позади, и это само по себе было невыразимым благословением. Элия, чьё хрупкое здоровье, подорванное родами, постоянно давало о себе знать, находила утешение в равномерном покачивании кареты и меняющихся за окном пейзажах. Даже лёгкая головная боль, ставшая её постоянной спутницей, была ничем по сравнению с тем невыносимым бременем, что она несла на себе. Королевская Гавань превратилась в золотую клетку, из которой ей, казалось, никогда не выбраться. Здесь, вдали от двора, Элия могла хоть на короткое время дышать свободнее. Она наблюдала за своими детьми – Рейнис, уже бойкой и любопытной девчушкой с дорнийскими чертами, и маленьким Эйгоном, который едва держал голову, но уже начинал проявлять фиалковые глаза Таргариенов. Их смех был музыкой, заглушающей тревожные мысли, что роились в её голове, но не до конца способной их развеять. Эйгону было всего несколько месяцев, он был так беспомощен и уязвим, и Элия чувствовала, как материнское сердце разрывается от предчувствия надвигающейся бури. Она смотрела на него, на его крошечные кулачки, на его ещё не до конца проявившиеся черты, и её терзала мысль о его будущем. Её собственное тело, и без того слабое, окончательно истощилось после рождения Эйгона. Мейстеры были категоричны в своих запретах: они строго-настрого запретили ей рожать снова, под угрозой неминуемой смерти. —Ваша Светлость, ещё одна беременность будет для вас фатальной, — эти слова мейстера Пицеля эхом отдавались в её памяти, словно зловещий, неотвратимый приговор. Этот запрет лишал их возможности иметь больше детей, и Элия знала, что это был тяжелейший удар для Рейгара, одержимого пророчеством о "Принце, что был обещан". Она видела, как он страдал от этого, как его взгляд становился всё более отстранённым, когда он думал о "трёхглавом драконе", для которого, по его мнению, не хватало третьей головы. Ей было больно осознавать, что она не может дать ему то, что он так отчаянно ищет. Она смотрела на него, на его сосредоточенное, порой отсутствующее лицо, и в её глазах читалась невыносимая печаль. Она знала, как сильно ему нужен третий ребёнок, чтобы завершить пророчество, и как это мучило его. — Ты выглядишь усталой, моя любовь, — мягко произнёс Рейгар однажды вечером, когда они остановились на постоялом дворе, и Элия прилегла, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. — Дорога оказалась тяжелее, чем я думал. — Я привыкла, — ответила она, стараясь улыбнуться, но её улыбка была хрупкой. — Просто беспокоюсь. За нас, за детей. И… за твой поиск, Рейгар. Я вижу, как он терзает тебя. Рейгар подошёл ближе, опустился на колени у её ложа и взял её ладонь в свою. Его пальцы были тонкими и сильными. — Мне нужно найти ответы, Элия. Нам всем это нужно. Пророчество... оно говорит о трёх, но у нас... Он замолчал, не договаривая. Оба знали о запрете мейстеров, который стоял между Рейгаром и его одержимостью. — Наши дети – они уже здесь, Рейгар. Они – твоя кровь и твоя судьба. Разве этого недостаточно? – её голос был полон мольбы. Он лишь покачал головой, и в его глазах блеснуло болезненное упрямство. — Пророчество... оно требует большего. Я чувствую это. И я должен найти путь, пока не стало слишком поздно.***
Её мысли часто возвращались к Аэлиане, их первенцу. Ей было всего три года, и она жила в Дорне, в Солнечном Копье, под присмотром своего дяди Оберина. Решение отправить её туда было болезненным, но необходимым. После рождения Рейнис, Эйрис стал ещё более непредсказуемым, его паранойя усиливалась. Рейгар боялся за жизнь своей дочери, за её безопасность в Красном Замке. Он убедил Элию, что в Дорне, среди песков и змеиных ям, где Таргариены не пользовались особой любовью, Аэлиана будет в большей безопасности, скрытая от безумного взгляда деда. Элия скучала по ней до боли. Ей так хотелось видеть её озорные глаза, слышать её звонкий смех. Но она знала, что там, в Дорне, Аэлиана училась ездить на лошадях, ловко управлялась с копьями и, возможно, уже осваивала яды под присмотром дяди Оберина и её двоюродных сестёр, которым не было дела до придворных условностей и Таргариенской власти. Элия представляла её резвящейся под жарким дорнийским солнцем, свободной от тени, которая сгущалась над ними в Королевской Гавани. Эта мысль давала ей некоторое утешение, но и добавляла горечи: она не могла быть рядом со своей дочерью, потому что их мир был слишком опасен. Рейгар тоже часто говорил об Аэлиане. Для него она была первым воплощением его пророчества. "Огненная", как он её называл, намекая на её страстный дорнийский характер. Но ему требовались "ещё двое", чтобы пророчество исполнилось полностью, чтобы "дракон" обрёл свои три головы. И невозможность Элии родить третьего ребёнка, как он видел, была для него не просто личной трагедией, а преградой на пути к спасению мира. Этот груз давил на него невыносимо, делая его ещё более отстранённым и сосредоточенным на своей миссии.
