Королева-дракон и Цареубийца

***

      В то же время, в Красном Замке, куда более страшные дни переживали королева Рейелла и её младший сын, принц Визерис. Они остались в эпицентре безумия Эйриса, который теперь практически не покидал свою комнату и был одержим "шпионами" и "заговорами". Его суждения становились всё более иррациональными, а гнев — всё более непредсказуемым.       Незадолго до турнира до Харренхолла дошли слухи о том, что Эйрис казнил своего мастера над монетой, лорда Челстеда, не за воровство, а за "недостаточное рвение" в поиске золота, и просто сжёг его диким огнём. Это был не единичный случай. С каждым месяцем король находил всё новые и новые причины для казней, сжигая людей живьём по малейшему подозрению или просто по прихоти.       Королева Рейелла, когда-то цветущая женщина, теперь была бледной и испуганной, её глаза всегда искали спасения, но не находили его. Она жила в постоянном страхе за себя и за своего последнего, ещё совсем маленького, сына.       Визерис рос в этой атмосфере террора, и его детство было отравлено постоянным страхом и непредсказуемостью отца. Эйрис часто напоминал ему, что он "не дракон", дразнил его, унижал, а порой даже бил, видя в ребёнке лишь слабое подобие себя. Он заставлял Визериса смотреть на казни, чтобы "укрепить его дух".       Их выживание было чудом, и каждый новый день был испытанием их духа, доказывая правоту Рейгара в его желании покинуть Королевскую Гавань и искать перемен. Это было не просто желание, а отчаянная необходимость.

***

      Харренхолл, некогда величественный, но теперь проклятый замок, гудел словно улей, принимая гостей со всех Семи Королевств. Тысячи рыцарей, лордов и простолюдинов стекались сюда, привлечённые обещаниями величайшего турнира в истории. Сам замок, с его почерневшими от драконьего огня стенами, казалось, сам источал зловещее предчувствие, но это не останавливало поток желающих стать частью этого грандиозного зрелища. Огромный лагерь раскинулся на многие мили вокруг, шатры всех цветов и гербов теснились рядом, перемешиваясь с лавками торговцев, харчевнями и шатрами менестрелей. Воздух был пропитан запахом жареного мяса, свежего хлеба, пота и конского навоза, смешиваясь с ароматами дорогого вина и духов благородных дам.       Лорд Уолтер Вент, устроитель турнира, не жалел ни серебра, ни усилий, превратив мрачные руины в центр празднования. Менестрели играли от рассвета до заката, шуты веселили толпу, а на ристалище грохотали копья, поднимая клубы золотистой пыли. Но под этим флёром веселья и доблести, скрывалась другая, куда более тёмная цель.       Для принца Рейгара Таргариена Харренхолл был не просто турниром. Это была его последняя надежда, тщательно спланированная возможность, свободная от всевидящих глаз отца и его безумной паранойи. Он прекрасно понимал, что открытый мятеж против Эйриса был бы самоубийством.       Король, несмотря на своё безумие, всё ещё обладал поддержкой некоторых великих домов, а его одержимость диким огнём делала его непредсказуемо опасным. Он мог сжечь кого угодно, в любой момент, даже своих ближайших родственников. Рейгар видел себя спасителем, единственным, кто мог остановить погружение династии и всего королевства в хаос. Его видения о принце, который будет Песней Льда и Пламени, о трёхглавом драконе, стали навязчивой идеей, оправдывающей любые средства.       И эта одержимость была усилена запретом мейстеров. Он нуждался в третьей "голове дракона", но Элия больше не могла родить. Это был тупик, который сжимал его сердце льдом. Он метался, ища выход из этого пророческого лабиринта, и Харренхолл представлялся ему последним шансом. Он надеялся, что здесь, среди самых влиятельных лордов, он сможет найти ответ, или хотя бы соратников, способных помочь ему преодолеть этот тупик, даже если это будет означать совершенно непредсказуемые шаги, противоречащие традициям и чести.       Каждую ночь, когда турнирные шатры озарялись тусклым светом факелов, и большинство лордов предавалось пьянству и разврату, Рейгар проводил тайные встречи вдали от любопытных глаз. В маленьком, неприметном шатре, глубоко в лесу за пределами лагеря, он встречался с теми, кто разделял его тревогу, с теми, кто уже не мог терпеть безумия Эйриса.       Лорд Джон Аррен, старый, но несгибаемый глава Долины, был одним из первых и самых надёжных его собеседников. Его гнев на короля был тих, но глубок, особенно после нескольких публичных унижений, которым Эйрис подверг его при дворе, и намеков на то, что Джон Аррен якобы готовит заговор. — Мой принц, его безумие растёт с каждым днём, — тихо произнёс Джон Аррен, его голос был едва слышен за шумом ночного лагеря и отдалёнными звуками пиршества. — Он уже не король, а кара богов. Вестерос задыхается под его властью. Мои люди, мои лорды... они устали бояться, они хотят перемен.       Рейгар кивнул, его фиалковые глаза горели нездоровым огнём, отражая усталость и отчаяние, что грызли его изнутри. — Я знаю, милорд. Я видел то, что грядет. Тьма надвигается, и если мы не будем готовы, она поглотит нас всех. Мой отец... он сжигает королевство дотла, сжигает собственную кровь, сжигает всё, что ему дорого. Он уже угрожает мне, он угрожает даже моей матери, Рейелле, и Визерису. Мы не можем ждать, пока он сожжёт и нас. Королевство нуждается в сильной руке, в порядке, прежде чем оно рухнет.       Он говорил о необходимости "регентства", о "временном отстранении" короля от власти, до тех пор, пока он не "поправится". Это было эвфемизм для заговора, облечённое в форму заботы о короле. Он предлагал свои планы, убеждая их в легитимности своих действий, ссылаясь на древние традиции и необходимость сохранения династии. Он указывал на недавние события, вроде жестокого подавления Братства Королевского Леса, как на пример того, к чему приводит хаос и безумие.       Многие лорды, приехавшие на турнир, были утомлены и напуганы правлением Эйриса. Они видели будущее, где их дома и семьи будут уничтожены капризами безумца. Они слушали Рейгара, но не все были готовы к действиям. Ему нужна была не просто поддержка, а полная преданность, готовность к риску, которая пока отсутствовала у многих. Каждый шаг должен был быть осторожным, каждое слово — тщательно взвешенным.       Среди прочих, он беседовал с отцами юных Роберта Баратеона и Эддарда Старка, лордами Стеффоном Баратеоном и Рикардом Старком. Стеффон Баратеон, чей дом был тесно связан с Таргариенами через кровные узы, был обеспокоен, но ещё не готов к открытым действиям против короны. Он выслушал Рейгара, его взгляд метался между принцем и мыслями о своём сыне, Роберте, чья буйная натура могла привести его в беду.       Рикард Старк, молчаливый и прямой лорд Севера, слушал внимательно, его взгляд был проницательным, но его ответы были осторожными, его лояльность короне традиционно сильной. Он ценил честь и порядок, и идея заговора, даже ради спасения, была ему чужда. Он выразил свою тревогу за будущее королевства, но не дал прямых обещаний, ссылаясь на необходимость "обдумать всё как следует".       Рейгар также провел несколько встреч с лордом Мейсом Тиреллом, который прибыл со всей пышностью Простора, окруженный своими рыцарями и менестрелями. Мейс был воплощением высокомерия и стремления к власти, но его истинные намерения всегда были тщательно скрыты за учтивыми улыбками и многословными комплиментами. Он слушал Рейгара с вниманием, кивал в нужных местах, но его слова никогда не давали твёрдых обязательств. — Мой принц, ситуация, безусловно, вызывает глубочайшую озабоченность, — говорил Тирелл, разглаживая свою тунику и поглаживая двойной подбородок. — Король Эйрис, конечно, переживает... непростые времена. Но мы, верные вассалы, должны проявить мудрость и терпение. Времена перемен требуют величайшей осторожности, не так ли?       Он говорил о "сложности ситуации", о "необходимости проявить мудрость", всегда находя пути уйти от прямого ответа или отложить решение, вежливо, но твёрдо. Рейгар понимал, что Тирелл ждет, кто выйдет победителем, чтобы примкнуть к сильному. Он ценил свою безопасность превыше всего, и его осторожность граничила с малодушием.       Рейгар, однако, чувствовал, что лёд трещит под ногами. Безумие Эйриса затрагивало всех, и даже самые лояльные начинали сомневаться, осознавая, что нынешний порядок не может длиться вечно.       Элия наблюдала за Рейгаром со стороны, её сердце было наполнено тихой, глубокой печалью и чувством неотвратимости. Она видела его одержимость, его страстное желание спасти королевство, но также и его наивность в отношении того, насколько глубоко он готов зайти, и какие последствия это повлечёт. Он так глубоко верил в пророчества, что, казалось, терял связь с реальностью, видя в людях лишь фигуры на шахматной доске судьбы, а не живых людей со своими интересами и страхами.       Она понимала, что Рейгар не мог просто сидеть сложа руки, пока его отец разрушает их мир. Но каждый его шаг, каждое секретное собрание приближало их к неминуемой катастрофе, и она чувствовала это каждой клеточкой своего измученного тела. Она видела тени на его лице, усталость в глазах. Он был словно обречённый рыцарь, который идёт на битву, зная, что победа почти невозможна, но долг зовёт его. Она лишь могла молиться за него и за их детей, за её, далёкую и неведомую им, о которой она так редко могла говорить, даже в мыслях.

***

      Дни турнира мелькали один за другим, наполненные грохотом копий, рёвом толпы и суетой лагерей. Рыцари падали с коней под восторженные крики, менестрели слагали песни о доблести и чести. Рейгар, как и ожидалось, блистал на ристалище, его мастерство было неоспоримым. Он был воплощением рыцарской доблести, его доспехи с алым драконом сверкали на солнце, и толпа боготворила его. Он побеждал одного противника за другим, двигаясь с грацией и силой, которые захватывали дух.       Он проиграл лишь один поединок, чтобы позже триумфально вернуться, словно сам путь его был извилист и полон испытаний, ведущих к неизбежному финалу. Но даже среди этой славы, его мысли оставались сосредоточены на его миссии, на пророчестве и на нехватке "третьей головы" дракона. Он искал, он чувствовал, что что-то или кто-то может быть ответом, но не мог определить, что именно.       Среди суматохи турнира, Рейгар стал замечать её снова и снова. Он видел её на трибунах в разные дни, всегда в обществе её братьев, Эддарда и Бенджена, и их друзей. Однажды, во время перерыва между поединками, когда Рейгар отдыхал в своём шатре, потягивая охлаждённое вино, его взгляд случайно поднялся к трибунам. Он наблюдал за общим возбуждением, за мельканием лиц, когда его взгляд зацепился за одну фигуру, которая совершенно не вписывалась в привычную картину южных дворов.       Среди нарядных платьев и богатых одежд южных лордов, среди тех, кто лишь жаждал развлечений и лести, он увидел небольшую группу людей с Севера. Они выделялись своими простыми, но практичными нарядами из шерсти и кожи, а их лица были суровыми, но честными, без лишнего притворства. И среди них была она.       Она была тонкой, но удивительно сильной, с дикими, как у волчицы, глазами цвета осеннего леса, в которых плясали живые огоньки озорства и непокорности. Её каштановые волосы, свободно рассыпанные по плечам, были спутанны ветром, словно она только что примчалась верхом сквозь лесную чащу, а не сидела среди пыльной толпы. В ней не было той изысканной, приторной красоты, которую он привык видеть при дворе, ни манерной грации южных леди, чья улыбка всегда что-то скрывала за собой.       Вместо этого, в её каждом движении, в каждом взгляде была необузданная свобода, непокорность, что-то первобытное и живое. Она была полной противоположностью Элии, её спокойной, изящной красоте, но в то же время – она была тем, что, как он вдруг осознал, было ему так необходимо. Эта девушка смеялась над чем-то, что сказал ей мужчина рядом с ней (её брат, Эддард, как он позже узнал), и её смех был звонким, искренним, наполняющим воздух, как песня свободного ветра. Она была настоящей, без притворства и масок, открытой и смелой, словно само воплощение Севера.       Ещё один день, он увидел её на тренировочном поле, не смотрящей на рыцарей, а наблюдающей за поединком её брата, лорда Брандона, с редкой сосредоточенностью и пониманием. Её глаза следили за каждым ударом, за каждым движением меча, как у хищницы, оценивающей добычу. Она не кричала и не визжала, как другие дамы, а лишь слегка сжимала кулаки, её взгляд был полон какой-то суровой, но благородной решимости. В ней было то, что он видел в своих видениях – лед, не холодный и мёртвый, а чистый и сильный, способный выдержать любой натиск.       Рейгар смотрел на неё, не отрываясь, заворожённый. Это был не удар молнии, не мгновенная влюбленность, а скорее глубокое, почти мистическое узнавание, словно часть его души наконец-то обрела своё отражение. Словно он всю жизнь искал этот образ, эту суть, которую теперь, наконец, нашёл.       В ней было то, чего так не хватало его жизни, его пророчеству, его "трёхглавому дракону" — дикий, непокорный дух, чистота Севера, нетронутая южной изнеженностью. Это было то, что он не смог найти в себе, несмотря на всю свою валирийскую кровь, и что, он верил, было необходимо для баланса "Песни Льда и Пламени". Он не знал её имени в тот момент, но он знал, что она была тем недостающим элементом, о котором говорили его видения. В её глазах, в её смехе, в её необузданной грации он увидел ответ на свои самые сокровенные молитвы и отчаянные поиски.       В тот вечер, когда огни в Харренхолле зажглись вновь, а Рейгар размышлял о последнем дне турнира и о том, кто станет его победителями, он уже знал, кто будет его королевой любви и красоты. Не та, кто была рядом с ним по праву, а та, кто только что вошла в его мысли, перевернув его мир. Он ещё не знал, как это осуществить, как это согласуется с его долгом, но предчувствовал, что его судьба, и судьба всего Вестероса, отныне навсегда связана с этой юной волчицей.       Великая игра только начиналась, и её первый, самый роковой ход был сделан этим самым взглядом.Турнир в Харренхолле продолжился с новой силой, но для принца Рейгара Таргариена он уже не был просто чередой поединков и пиров. Теперь каждое его движение, каждая мысль были подчинены одной цели – подойти ближе к девушке, что явилась ему как ответ на его самые отчаянные молитвы.       Лианна Старк.       Он узнал её имя, её род, и каждый новый день лишь укреплял его в уверенности, что она — та самая недостающая часть его пророчества, "Песнь Льда и Пламени", воплощение Севера, силы и дикой свободы.       Он наблюдал за ней издалека, пока ещё не рискуя открыто приближаться. Видел, как она смеется с братьями, Эддардом и Бендженом, как она легко и непринужденно держится в седле, обгоняя даже опытных наездников. В её движениях не было чопорности южных леди, а в глазах — той показной вежливости, за которой часто скрывались холод и расчёт. Она была живой, настоящей, полной огня, который был так похож на его собственный, но при этом имела в себе что-то холодное, как Северный ветер, что и должно было стать "льдом" в его пророчестве.       Порой Рейгар замечал, как её глаза останавливаются на нём, пока он выступал на ристалище. В них не было ни обожания, ни робости, ни даже явной заинтересованности, лишь какое-то оценивающее, отстранённое внимание, словно она видела его насквозь, или просто не придавала его титулу особого значения. Это лишь разжигало его интерес. Она не была как все остальные. Она была иной.       Элия Мартелл, в своей тенистой ложе, сидела рядом с Рейгаром, наблюдая за турниром, но её взгляд всё чаще останавливался не на пыльных поединках, а на своём муже. Она видела, как изменился его взгляд, как он стал чаще отвлекаться, скользя взглядом по трибунам. Её сердце сжималось от предчувствия.       Она знала его слишком хорошо, знала его одержимость пророчествами, его склонность к поиску "великой цели". И она видела, как он ищет. Она чувствовала, что его поиск находит нечто, что отдаляет его от неё всё дальше и дальше.       Однажды вечером, во время праздничного пира, Рейгар решился. Он не стал посылать гонца или устраивать пышное представление. Он просто подошёл к столу Старков, когда менестрель играл одну из его любимых песен. Он попросил разрешения сыграть на арфе, и ему, конечно, не отказали. Его музыка всегда была прекрасна, полна меланхолии и глубоких чувств.       Он заиграл одну из своих новых песен, которая была посвящена не драконам и героям, а чему-то более тонкому, более дикому – ветру, вольным птицам, далёким землям. Его взгляд, играя, несколько раз встретился с глазами Лианны. Впервые он увидел в них нечто похожее на интерес, на тонкое, едва уловимое понимание. Она не аплодировала громче всех, не бросала ему восхищенных взглядов, но её молчание, её прямой, оценивающий взгляд были для него важнее любых криков.       После песни он подошёл к столу Старков. — Могу я представиться, миледи? — Его голос был тих, но полон необычайной силы. — Принц Рейгар Таргариен.       Лианна подняла на него свои волчьи глаза. — Лианна Старк, мой принц. Мои братья, лорд Брандон, лорд Эддард и Бенджен.       Брандон Старк, старший, Неистовый Волк, кивнул, его взгляд был прямым и оценивающим, не скрывая настороженности. Эддард был более сдержан, но также держался настороже. Роберт Баратеон, сидевший рядом, фыркнул, слишком пьяный, чтобы скрыть своё недовольство вниманием принца к его невесте. Рейгар проигнорировал Роберта. — В вас, миледи, есть нечто, что редко встретишь на Юге, — произнёс Рейгар, его взгляд задержался на Лианне, пытаясь понять её. — Какая-то дикая, неукротимая искра.       Лианна лишь слегка склонила голову, её губы изогнулись в лёгкой, но колкой усмешке. — А вы, мой принц, умеете видеть то, что другие предпочитают не замечать. Но Север не так прост, как кажется в песнях и легендах. Мы, Старки, – не розы из Простора, мой принц. Мы – волки. А волки не танцуют под чужую дудку. — И это видно, — Рейгар задумчиво кивнул, не смутившись её дерзостью. — Ваши глаза, миледи… в них нечто дикое, как в ветрах вашего края. Нечто непокорное. Я это ценю. Больше, чем вежливость.       Их разговор был коротким, но Рейгар почувствовал, что барьер сломлен. Она не трепетала перед ним, не искала его благосклонности. Это лишь ещё больше убедило его. Она была именно той "неукротимой силой", которую он искал.

***

      С тех пор Рейгар стал искать её общества, хотя и осторожно, чтобы не вызвать слишком много толков. Он разговаривал с ней после поединков, спрашивал о Севере, о его обычаях, о Старых Богах. Лианна, хоть и была сначала сдержанна, постепенно начала отвечать. Она видела его меланхолию, его странную печаль, его отличие от других, более грубых мужчин.       Его музыка, его глубокие, задумчивые речи затрагивали в ней что-то, чего она сама не понимала. Это не была любовь в обычном понимании, но глубокое, необъяснимое притяжение к родственной душе, к тому, кто, как и она, чувствовал себя чужим в этом мире лжи и притворства.       Их встречи становились чаще, их разговоры – глубже. Они находили уединение в дальних уголках замка или на тихих тропинках за его пределами. Лианна, обычно недоверчивая и колкая с посторонними, неожиданно открылась принцу. Она говорила о своей жажде свободы, о нежелании быть привязанной к чужому двору, о своей любви к ветрам и лесам Севера. — Я не рождена для шелков и комплиментов, мой принц, — говорила она ему однажды, когда они наблюдали за полётом сокола. — Моё место на коне, с луком в руках, а не в башне, ожидающей знаков внимания.       Рейгар смотрел на неё с восхищением, которого не испытывал ни к одной женщине. — А я не рождён для трона, миледи, — отвечал он с печальной улыбкой. — Я рождён для пророчеств, для борьбы с надвигающейся тьмой. И я вижу в тебе… силу, которая может изменить мир. Не просто силу воина, но силу духа, что не гнётся.       Она посмотрела на него с удивлением, затем прищурилась, её взгляд был проницательным. — Все видят во мне лишь дикую девчонку, которой нельзя доверять. А ты… ты видишь что-то ещё. Что же ты видишь, принц, чего не видят другие? — Я вижу то, что необходимо, — прошептал он, и в этот момент его голос был наполнен не только одержимостью пророчеством, но и искренним, нарастающим восхищением. — Я вижу тот лёд, который необходим, чтобы Песнь была спета. И я вижу… пламя, что горит в твоих глазах. Оно похоже на моё.       Лианна отвернулась, её щёки слегка порозовели. — Моё пламя лишь сжигает то, что мне не по нраву, принц. А твоё, говорят, такое же, как у безумного короля.       Рейгар покачал головой. — Моё пламя – это желание исправить то, что сломано. Мой отец… он не видит истинной угрозы. Он лишь усугубляет хаос. И я, Лианна, ищу способ спасти королевство, а не сжечь его.       Её взгляд снова встретился с его. В нём была теперь не только настороженность, но и зарождающееся доверие. Она чувствовала, что он, в своей странной одержимости, был искренен.       Рейгар же, с каждым днём, с каждым разговором, всё больше убеждался, что она – его судьба. В ней он видел не просто красивую женщину, а часть великого пророчества, ключ к спасению мира. Он убедил себя, что его брак с Элией был лишь шагом на пути к этому, а теперь пришло время сделать следующий, необходимый шаг. Он постоянно возвращался к мыслям о пророчестве, о том, что для "Песни Льда и Пламени" нужен и лед, и огонь.       Его жена была дорнийским огнем, но Лианна была истинным, чистым льдом Севера, диким и могучим. А неспособность Элии родить третьего ребенка лишь подтверждала его убеждение, что боги ведут его к Лианне. И теперь, помимо одержимости, Рейгар чувствовал к ней настоящую, глубокую привязанность, влечение, которое выходило за рамки пророчеств. Его сердце, измученное пророчествами и обязанностями, находило покой и истинное родство только рядом с ней.       Элия видела всё. Она видела, как меняется Рейгар, как его взгляд задерживается на Лианне Старк дольше, чем следовало. Она видела их редкие, но наполненные странным напряжением разговоры. Она знала своего мужа, его вечные поиски смысла, его одержимость предназначением. И она, как жена, как женщина, как дорнийская принцесса, чувствовала, что теряет его.       Её сердце сжималось от ревности, но больше – от предчувствия беды. Она понимала, что дело не в простой страсти, а в чём-то более глубоком, что коренилось в его вере в пророчество, и это делало её боль ещё более острой. Она пыталась поговорить с ним, но он лишь отмахивался, говоря о "судьбе" и "долге". Её бессилие росло с каждым днём.

***

      Турнир близился к завершению. Рейгар, как и ожидалось, победил всех рыцарей, в том числе и знаменитого Артура Дейна, своего верного соратника. Зрители ревели от восторга. Настал кульминационный момент – принц, как чемпион, должен был назвать свою королеву любви и красоты.       Все ожидали, что это будет Элия, принцесса Дорна, его законная жена, мать его детей. Она сидела на трибунах, бледная, но с достоинством, сжав губы в тонкую нить.       Рейгар опустил шлем, и толпа замерла в ожидании. Барабаны умолкли. Воздух наполнился напряжением. Он проехал мимо Элии, его взгляд лишь скользнул по ней, полный сложной смеси вины и незыблемой решимости. Элия видела этот взгляд и почувствовала, как лёд сковывает её вены. Она поняла.       Он проехал мимо всех других дам, мимо королевской ложи, мимо всех, кто жаждал его внимания, и остановился перед ложей Старков. Толпа выдохнула единым вздохом. Лианна Старк сидела там, прямая и неподвижная, её серые глаза широко распахнулись, встретив его взгляд. В них не было ни удивления, ни триумфа, лишь какая-то глубокая печаль и, возможно, понимание неотвратимости. Её братья, Брандон, Эддард и Бенджен, напряглись, предчувствуя скандал.       Рейгар снял с себя лавровый венок, украшенный яркими зимними розами, которые он специально приказал привезти с Севера, чтобы их белизна выделялась на фоне зелени. Он медленно опустился на одно колено перед Лианной, и, к ужасу всех присутствующих, передал венок ей.