Глава 9
29 сентября 2025 г., 11:55
Тем временем, в далёком Эссосе, за Узким морем, судьба последней Таргариенской принцессы только начинала свой путь. Доран и Оберин Мартеллы, тщательно продумав каждый шаг, отправили Дейнерис в Вольные города. Они выбрали город, не слишком удалённый от Дорна, чтобы иметь возможность следить за ней, но достаточно большой и космополитичный, чтобы её происхождение оставалось в тайне, а слухи о её существовании не достигали Вестероса.
Это был Лис, известный своими красивыми городами и свободными нравами, где множество рас и культур смешивались, делая её серебряные волосы менее примечательными.
Мартеллы организовали её отправку с невероятной тщательностью. Сначала был путь морем на незаметном купеческом корабле, чей капитан был обязан. Записи в судовом журнале были подделаны, чтобы указать другое происхождение и пункт назначения. Затем был длительный период адаптации в новом городе, поиск надёжного укрытия.
С ней отправились несколько доверенных слуг и наставников, тщательно отобранных Мартеллами. Среди них была старая кормилица, преданная дому Таргариенов до глубины души, чьи руки были изрезаны шрамами от старых битв, и несколько воинов-телохранителей, выдающих себя за купцов или путешественников. Эти люди были не просто слугами; они были глазами и ушами Дорна, их главной задачей было не только защита принцессы, но и её правильное воспитание, направленное на её будущее.
— Она должна быть готова, — говорил Доран Оберину в одной из их тайных бесед. — Мир жесток. Она должна знать, кто она, но и знать, когда молчать. И она должна быть сильной, как драконы её предков.
— Мы дадим ей всё, что нужно, брат, — отвечал Оберин, его взгляд был полон холодной решимости. — И пусть её сила растёт в тени. Когда придёт время, она восстанет из пепла, и тогда никто не сможет её остановить.
Дейнерис, хоть и была младенцем, должна была расти, осознавая свою истинную кровь и предназначение. Её учили языкам, от высокого валирийского до общего языка Вестероса и диалектов Лиса. Ей рассказывали историю Вестероса и древней Валирии, но не как сказки, а как уроки из прошлого. Ей прививали этикет принцессы, правила поведения в высшем обществе, но также и тонкости выживания в чужих землях.
Ей не позволяли излишнюю роскошь, чтобы она не стала избалованной, но и не лишали необходимого, чтобы она знала ценность каждого дара. Её воспитывали как надежду династии, которая однажды может вернуться, как феникс из огня.
В первые годы её жизни Дейнерис больше всего проводила время с кормилицей, которая пела ей древние валирийские колыбельные и рассказывала о величественных замках и доблестных рыцарях, не упоминая, что это были её предки. Она росла любознательной девочкой, с серебряными волосами, которые всегда привлекали взгляды, и пронзительными фиалковыми глазами, скрывающими её истинную сущность.
Под присмотром дорнийских посланников, инкогнито живущих неподалёку, и верных слуг, Дейнерис росла в ожидании дня, когда её имя будет произнесено в полный голос. Её будущее было туманно, но Мартеллы были полны решимости сделать его ярким, даже если для этого требовались годы терпения и десятилетия планирования. Они ждали, когда дракон проснется.
***
Годы тянулись в Красном Замке, словно вязкий, душистый мед, приторный и липкий. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет пронеслись с момента, как Джейме Ланнистер, Златокудрый Лев, вернулся из жаркого Дорна. Каждый из этих лет, каждый день, проведённый под палящим солнцем Королевской Гавани, стирал последние иллюзии, заменяя их горькой, как желчь, правдой. Его дни были однообразны, наполнены бессмысленной рутиной, которая душила его, словно тугой воротник. Стоять на страже у дверей тронного зала, где восседал вечно пьяный и брюзжащий король Роберт. Сопровождать его на бесконечные охоты, слушая грубые шутки и хвастовство. Выслушивать мелочные жалобы лордов, которые смотрели на него сквозь призму презрения, или разнимать пьяные потасовки мелких рыцарей, чьи амбиции были ничтожнее их талантов. Меч в его руке казался бесполезным, его золотой плащ Королевской Гвардии – лишь пустой оболочкой. Его некогда блистательная слава померкла, заменённая презрительным шёпотом "Цареубийца". Он спас город от огня, от безумного короля, который готов был сжечь всех дотла, но никто не знал об этом, и никто не хотел знать. Для них он был лишь предателем клятвы, и эта несправедливость давила на него тяжелым камнем на сердце, с каждым годом делая его взгляд всё более циничным. Серсея, его сестра-близнец, вначале пыталась играть роль королевы, искренне, как ему казалось. Она вышла замуж за Роберта, пытаясь найти в этом союзе хоть крупицу счастья или удовлетворения, хоть какую-то опору в чужом для неё мире. Он помнил, как она говорила о Роберте, молодом и пылком, в самом начале их брака – с нотками надежды, даже восхищения его мощью. Она верила, что сможет приручить его, завоевать его внимание, стать для него чем-то большим, чем просто Ланнистером, купленной за богатство. Но Роберт был ужасен. Он пил, гулял с проститутками, проводил ночи с другими женщинами, пренебрегая ею, своей законной королевой, не замечая её красоты, её ума, её одиночества. Он видел в ней лишь средство для производства наследников, а не женщину, которую стоит любить или уважать. Самым жестоким было то, что он часто называл её "Лианной", особенно когда был пьян, и эти слова, словно кинжалы, вонзались в Серсею, оставляя её опустошенной и ожесточенной. Джейме наблюдал за всем этим издалека, с болью видя, как его сестра, его близнец, увядает в этой золотой клетке, превращаясь из надменной принцессы в загнанную в угол львицу. Её первоначальная решимость становилась всё более хрупкой, уступая место чувству глубокого одиночества, унижения и растущей горечи. Именно тогда, в условиях этого эмоционального вакуума и отчаянной жажды хоть какой-то близости, хоть какого-то подтверждения своей значимости, Серсея начала проявлять ту маниакальную привязанность к Джейме, которая с годами переросла в одержимость. Он был единственным человеком в её жизни, который, как ей казалось, понимал её, разделял её кровь, её амбиции, её ненависть к Роберту. Серсея была одержима Джейме, он это знал, чувствовал её всепоглощающую потребность быть с ним, владеть им, словно он был её собственностью, её тенью, её зеркальным отражением. Она видела в нём идеальное продолжение себя, единственного человека, который мог бы разделить её ложе, не предавая её душой, и который был бы достоин её. Джейме же, напротив, никогда не испытывал к Серсее сексуального влечения. Его любовь была глубокой, но чисто братской, усиленной их уникальной близнецовой связью. Он был предан ей, готов был защищать и поддерживать её, но не как любовник. Его решение вступить в Королевскую Гвардию, когда Тайвин задумал отправить её фрейлиной к принцессе Элии из Дорна, было чистым актом отчаяния – попыткой остаться рядом, предотвратить разлуку, защитить её от мира, который, как ему казалось, хотел их разделить. Он хотел быть её опорой, её щитом, её единственным надёжным человеком в мире, но не её супругом. Он был её рыцарем, но не её мужчиной. Но годы при дворе Роберта сняли пелену с его глаз. Серсея менялась, становилась холоднее, расчётливее. Её жажда власти, её амбиции росли, пожирая всё, что некогда делало её "его Серсеей". Он видел, как она манипулирует Робертом, как шепчет яд в уши придворных, как её улыбка становится всё более пустой, а глаза – хищными, словно у львицы, что загоняет добычу. Её одержимость им становилась всё более удушающей, и он чувствовал себя в ловушке, запертым в золотой клетке её притязаний. Он всё яснее понимал, что она использует его как прикрытие. Он был для неё удобной фигурой, идеальной ширмой для прикрытия что дети могут быть не от Роберта и еслибы правда вскрылась она бы указала на брата. Но он наивно полагал, что она не будет иметь связей ни с кем другим, что её одержимость им исключает других, чтобы Серсея не принесла вред другим членам их семьи. После того случая, когда Джейме случайно застал Серсею с Ланселем Ланнистером, тогда ещё юным, но уже наглым, с глазами, полными покорности и вожделения, он начал приглядываться. Это было не открытие того, что он отец — Джейме всегда знал, что не спал с сестрой и потому не мог быть отцом её детей. Он никогда не разделял с ней ложе. Но то, что он увидел, было болезненным подтверждением её обмана. Сначала к Джоффри. Золотые волосы, зеленые глаза – классические Ланнистеры. Но была в Джоффри какая-то злоба, какой-то огонек, которого Джейме не узнавал, какая-то жестокость, которой не было в нем самом. И чем старше становился мальчик, тем яснее проступали черты другого Ланнистера. Он начал сравнивать черты Джоффри, а потом и Мирцеллы, и Томмена, с лицами других Ланнистеров, что приезжали в Красный Замок – отдаленные кузены, дальние дяди. Он видел сходство, неуловимое, но настойчивое. А потом, всё чаще, он ловил взгляды Ланселя. Взгляды, полные вины и страха, когда он видел детей Серсеи, особенно Джоффри, с которым Лансель проводил много времени. И Джейме всё понял: она не просто родила детей не от него, она использовала его имя, его репутацию близнеца, который всегда рядом, как ширму. Она позволяла всем думать, что он является отцом, чтобы скрыть истинного отца — Ланселя или другого Ланнистера — и выдать чужих детей за законных Баратеонов. Он был её публичным фасадом для этой грандиозной лжи. Это было предательством не его тела, а его души, его чести, его преданности. Один из их редких диалогов, произошедший, когда Джоффри был уже подростком, стал последним гвоздем в гроб их связи. Джейме застал Серсею в её покоях, она сидела у камина, её профиль был выточен из мрамора, и её красота казалась холодной и безжизненной, как у статуи, на которую смотреть можно, но прикоснуться нельзя. — Ты отдалился от меня, Джейме, — сказала Серсея, её голос был холоден, как зимний ветер, но в нём слышались нотки разочарования и даже обиды. — Ты проводишь дни, глядя на стены, когда мог бы быть рядом со мной. Быть моим королем. Ты Королевский Гвардеец, но где твоя преданность мне? Джейме лишь горько усмехнулся, потягивая вино, которое казалось безвкусным в этот вечер. Он видел, что она не понимает глубины его разочарования, или не хочет понимать. — Рядом с тобой? — его голос был тих, но в нём звенела сталь, острые края накопившейся за годы обиды. — Ты даже не видишь меня, Серсея. Никогда не видела. Для тебя я был лишь инструментом. Брат, который должен быть рядом, чтобы ты не была одинока. И удобной тенью, за которой ты прятала свои… настоящие ошибки. Свои… настоящие связи. Он взглянул на неё, его золотые глаза были полны немой укоризны, смешанной с отвращением. — Эти дети. Ты прекрасно знаешь, что я никогда не делил с тобой ложе, Серсея. Ты думала, я слепой? Или глухой к шепоту дворца? К тому, как Джоффри похож на… других? Серсея вздрогнула, её рука с бокалом замерла в воздухе. Она медленно повернулась к нему, её лицо стало непроницаемым, как камень, но в глубине глаз мелькнула не раздраженная искра, а холодная, расчётливая угроза. — О чём ты говоришь? — её голос был едва слышен, но в нём уже чувствовался скрытый вызов, обещание возмездия. — Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю, — Джейме встал, его высокая фигура нависла над ней, отбрасывая тень на её лицо. Его голос звучал тихо, но твёрдо, как звук падающего камня. — Я всегда был рядом. Я защищал тебя. Я убил короля ради тебя, ради нас, ради этой нелепой клятвы, которой ты так легко пренебрегла. А ты… ты даже не можешь сказать мне правду о детях, которых я вынужден называть своими племянниками. Я видел Джоффри. Я видел Ланселя. И я видел тебя. Твою ложь, Серсея. Она воняла до небес. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и давящее, словно предгрозовая туча. Серсея медленно поставила бокал на стол, её пальцы сжались на хрустале так, что побелели костяшки. Её взгляд стал жёстким, как обсидиан, в нём плясали тени безумия. — И что же ты сделаешь, славный Королевский Гвардеец? — прошептала она, её голос был полон яда, каждая буква была отточена, как лезвие. — Пойдёшь к Роберту? Выдашь свою королеву? Уничтожишь и себя, и наш дом, и все те годы, что мы строили, только потому, что тебе не нравится, как я живу? Ты разрушишь всё? — Нет, — ответил Джейме, его голос был полом от усталости, словно из него выкачали всю жизненную силу, оставив лишь пустую оболочку. — Я не предаю свою семью. Хотя ты, кажется, забыла, что это значит. Ты больше не моя семья, Серсея. Ты мой долг. Моё проклятие. И ты останешься моей тайной. Но это всё, что осталось. И не жди от меня ничего большего. Ничего. Он отвернулся от неё, не желая больше видеть её лицо, полное гнева и презрения. Он вышел из покоев, чувствуя себя опустошённым, выпотрошенным. Иллюзии разбились вдребезги. Отныне он был лишь рыцарем Королевской Гвардии, защитником престола, но не близнецом Серсеи, не её преданным возлюбленным, не её пособником. Его преданность ей умерла, оставив после себя лишь горький пепел и понимание, что он провёл тринадцать лет в иллюзии, обманутый сестрой, которую он любил больше всего на свете .***
На протяжении тринадцати лет в суровом, но родном Винтерфелле, Эйгон Таргариен, известный миру как Джон Сноу, рос, зная свою истинную сущность. С тех пор, как он был достаточно взрослым, чтобы понять простые истины, его дядя Нед и тётя Кейтилин постепенно раскрывали ему правду: он не бастард, а законный сын Рейгара Таргариена и Лианны Старк. Они рассказывали ему о клятве, которую его дядя дал умирающей матери, о чудовищной тайне, которая стоила жизни многим и продолжала висеть над их домом, словно дамоклов меч. В Винтерфелле, за исключением публичных выступлений, где Кейтилин поддерживала видимость "бастардства" ради его безопасности, он всегда был любимым племянником. Кейтилин, хоть и сдержанная по натуре, проявляла к нему глубокую, порой почти материнскую заботу, которая отличалась от её обращения с другими детьми, но ни на мгновение не заставляла Джона сомневаться в её любви. А для Робба, Арьи, Сансы и даже Брана с Риконом – он был любимым братом. Эта осведомлённость о своём происхождении давала ему чувство уникальности, но и тяжкое бремя, ощущение ответственности, которую он пока не мог осознать. Он носил имя Джона Сноу, но в душе всегда был Эйгоном Таргариеном. Примерно с десяти лет это бремя стало ощущаться не только морально, но и физически. С Эйгоном начали происходить вещи, которые он не мог объяснить, даже зная о своей драконьей крови. Первыми были сны – не обычные детские фантазии, а яркие, живые, порой пугающие видения, которые оставляли после себя ощущение глубокой реальности и физическую усталость, словно он пробежал сотни миль. Он видел пламя, не обжигающее, а манящее, танцующее, словно древнее, живое существо, и чувствовал его тепло на коже. Слышал рёв, не звериный, а что-то гораздо более могущественное, сотрясающее самую его душу, и это был рёв, который вызывал в нём странное, но мощное чувство принадлежности. Он видел заснеженные пики гор, купающиеся в свете далёкого солнца, и тельца в вихре мечей, в схватках, где каждый удар отдавался болью в его собственном теле. Эти сны были хаотичны, обрывочны, словно кусочки разбитого зеркала, но их настойчивость и яркость были несомненны. Джон начал рисовать их на полях своих книг или на обрывках пергамента, пытаясь запечатлеть эти ускользающие образы. Он спрашивал у мейстера Лювина, но тот лишь пожимал плечами, списывая это на буйное воображение. С годами эти "зелёные сны" становились всё чётче и мучительнее, раскрывая перед Эйгоном фрагменты прошлого, которого он не переживал, но которое, казалось, текло в его венах. Он видел женщину с тёмными волосами и дикими, но любящими глазами, которая лежала в луже крови, а её губы шептали что-то ему, слова, которые он не мог разобрать, но которые отзывались глубоко внутри, вызывая одновременно и боль, и странную привязанность – это была его мать, Лианна, в последние минуты её жизни. Он видел человека с серебряными волосами, высокого и печального, играющего на арфе так, что струны, казалось, пели самую грустную песню, а потом — с горящими фиалковыми глазами, бросающегося в битву, окружённого яркими вспышками мечей и криками умирающих – его отец, Рейгар Таргариен. Он видел драконов, настоящих, живых, что парили над руинами древнего города, над руинами Валирии, их тени скользили по земле, и их рёв был музыкой для его сердца, хоть и пугал его до дрожи, обещая силу, которую он не мог постичь. Иногда, наяву, у него были короткие, мимолётные провидения – внезапный холод, чувство опасности, или образ чьего-то лица, которое он никогда не видел, но которое казалось знакомым до боли. Головные боли становились всё сильнее, особенно после таких снов, и его тело дрожало, но он упорно молчал, не желая тревожить ни Неда, ни Кейтилин, которые и так несли такой тяжёлый груз из-за него. Когда Эйгону исполнилось четырнадцать, один из снов стал невыносимо ясным, собрав воедино все фрагменты в полную картину, от которой перехватывало дыхание. Он видел Башню Радости, её полуразрушенные стены, мелькающие лица трёх рыцарей Королевской Гвардии, пыль и кровь, оседающие на траве, запах которых он чувствовал даже сквозь сон. Он пережил эти последние минуты через свой сон, чувствуя отчаяние матери, её любовь, её страх, её решимость. Он проснулся в холодном поту, его сердце колотилось, а голова раскалывалась от боли и осознания. Эти сны были не просто отражением прошлого; они были проявлением его силы, доказательством того, что драконья кровь в нём не просто имя, а живая, пульсирующая магия, которая теперь требовала своего выхода. В тот же день, когда солнце уже клонилось к закату, Эйгон нашёл дядю Неда в богороще, сидевшего у чардрева. Его лицо было спокойным, но глаза – задумчивыми, словно он нёс на себе весь груз мира, который вдруг стал тяжелее. — Дядя, — голос Эйгона дрожал, но в нём звучала невиданная прежде решимость, которую Нед сразу уловил. Он подошёл ближе, его тень упала на лицо Неда. — Мои сны… они становятся яснее. Я видел Башню Радости. Я видел её. Мою мать. Её последние минуты. Голос Эйгона оборвался, полный невысказанной боли и вопросов. Нед поднял на него глаза, и Эйгон увидел в них смесь тревоги и… глубокого, усталого понимания, смирения с неизбежным. Он знал, что этот день рано или поздно настанет. — Я знаю, Джон, — прошептал Нед, его голос был глухим, почти неслышным, как шепот ветра в листьях чардрева, несущий древние тайны. — Ты унаследовал дар своей крови. Это не просто сны, это провидения. У твоей матери были подобные. У твоего отца, говорят, тоже были эти вещие видения, которые порой сводили его с ума. Это часть твоей судьбы. — Я видел её последние минуты, — продолжил Эйгон, его голос был полон боли и недоумения. — Я чувствовал её страх, её любовь. Это… это тяжело, дядя. Что это значит? Могу ли я контролировать это? Или это будет сводить меня с ума, как говорили о некоторых Таргариенах? Нед тяжело вздохнул. — Это часть тебя, Эйгон. Часть крови Таргариенов. Она даёт огромную силу, но и приносит тяжёлое бремя. Ты тот, кто был обещан, Эйгон. Возможно, тот, кто принесет мир, или огонь. Но пока это лишь предзнаменования. Твоя сила будет расти. И, возможно, тебе потребуется кто-то, кто понимает её лучше, чем я, кто сможет научить тебя ею управлять, а не быть её рабом. Нед сделал паузу, его взгляд устремился на юг, словно он видел далёкие, залитые солнцем земли. — Твоя сестра, Аэлиана Таргариен, жива. Её спасли Мартеллы. Она сейчас в Дорне. И у твоего деда, Эйриса, есть младшая дочь, Дейнерис Таргариен. Её Мартеллы переправили в Эссос. Твоя тетя. Они живы. Они — твоя кровь, Эйгон. И они, возможно, понимают больше о силе Таргариенов, чем мы, Старки, которые жили вдали от всех этих древних тайн. Они укрывали твою мать, твоего отца… они знают многое. Возможно, они знают, как тебе управлять этими видениями. Эйгон пошатнулся. Сестра. Тётя. Он не один Таргариен. Мир вокруг него вдруг расширился, перестал быть ограниченным стенами Винтерфелла, став гораздо больше, древнее и наполненнее. Его судьба была не только в снегах Севера. — Дорн… — прошептал он, его голос был полон нового, странного предвкушения, смесью страха и надежды. — Они знают. Они могут… они могут помочь мне понять это. Понять себя. Понять, кто я на самом деле и что со мной происходит. Он поднял взгляд на Неда. — Я должен пойти туда, дядя. Я должен найти их. Нед кивнул, его рука всё ещё лежала на плече Эйгона, крепко, как никогда. В его глазах читалась боль от предстоящей разлуки, но и понимание неизбежного. — Они знают. И они всегда были верны Таргариенам. Возможно, пришло время, чтобы ты нашёл свою настоящую семью, сын. Я всегда буду любить тебя как своего сына, Джон Сноу. И Кейтилин тоже. Но теперь… ты должен идти своей дорогой. Дорогой, которую уготовила тебе судьба. Возможно, в Дорне ты найдёшь ответы на все свои вопросы. И, возможно, там ты найдёшь своё место. Место, которое предназначено тебе. Для Эйгона это был не момент откровения о его рождении, ведь он знал это. Это был момент осознания своего предназначения и необходимости действий. Он был не просто принцем, он был носителем древней, пробуждающейся силы, которую ему предстояло понять и обуздать. Винтерфелл, хоть и был его домом, местом, где он был любим и защищен, теперь казался слишком мал, слишком далёк от той судьбы, что ждала его. Ему нужно было идти. И его путь лежал на юг, в далёкий, солнечный Дорн, навстречу неизвестности, но и надежде.
