Join Me In Love

Опять это время года. Вилле вздыхает, собирая последнюю охапку красных роз. Осталось замотать последний куст и можно будет не беспокоиться о них всю зиму. Он вдыхает аромат побитых холодом лепестков. Сладкая примесь смерти в густом свежем запахе отчаянной последней алой вспышки жизни. Ещё и шипы эти. Царапают одежду, руки. Увядают и всё равно цепляются. Больно. Поэтично. Мама смотрит с укором на вваливающегося на нетвёрдых ногах с улицы сына, на израненные руки. Вздыхает и забирает охапку. И велит идти есть фёзелек. – Я не голоден, мама. – Не спорь с матерью, – отрезает она, распихивая последние розы по вёдрам. – Витамины же. Иди, поешь. Вилле густо кашляет. С губ срывается вязкая кровавая слюна. Он аккуратно стирает след, чтобы мама не видела. Она знает, что будет. Но Вилле всё равно старательно прячет капли крови. Губы печёт. Нарывы от частого вытирания снова раздражаются, больно щипает трещины. Недолго осталось. Потерпеть чуть-чуть. Почему переход должен быть таким унылым и болючим? Как проклятый холод в ноябре. Вилле давно не смотрел в зеркало. Собственный вид сейчас пугает его. Он отмахивается от мыслей о том, как сейчас выглядит. Это не важно. Немного осталось. Вечером в дом собираются все женщины общины. Делят нетронутый фёзелек, потому что мать наварила его на целую деревню. Она даже не заметила, что он не притронулся к еде. – Мой мальчик, – гордо говорит мама, поглаживая его по редким выпадающим волосам. Женщины пьют самодельное гранатовое вино и прославляют Богиню. Передают друг другу чаши с красным, густым как кровь напитком. Это тоже поэтично, думает Вилле, лёжа головой у мамы на коленях. От мамы пахнет вином, сладкими пряностями и грустью. Богиня благословила их несколько лет назад. Теперь Вилле носит её в себе. К утру его тело умрёт. Его положат в короб на зиму. Укроют саваном как куст розы и оставят в холодной комнате. А весной он должен ожить. Чем громче песни, тем грустнее глаза мамы. Вилле знает, что она боится, что он не вернётся к ней. – Сомнение, – мягко укоряет он мать, вытирая слезу с её щеки. Мама качает головой и улыбается. Гладит его сухие, истерзанные шипами пальцы. Ему нельзя рассказывать ей, как прекрасно благословение Богини на самом деле. А так хочется. Хочется обнять её и успокоить. – Ильма, – зовёт он старейшину. Женщина с седой копной волос садится рядом с мамой и берёт её за руку. Ильма успокоит её за него. Он закрывает глаза. В темноте сквозь ритуальную песню проступает лай. Вилле кожей чувствует прохладу, тёплый запах матери рассеивается. Снова этот запах смерти. Он успевает пробормотать: – Пока, мама. Лай постепенно заглушает другие звуки. Он идёт по тёмному длинному коридору навстречу скулежу и громкому гавканью. Боли нет. Вилле вдыхает полной грудью впервые за месяц. Он выпрямляется и проводит рукой по волосам. Густые волны там, где минуту назад были редкие слипшиеся пряди. Только губы ещё покрыты трещинами, кожа - рубцами и струпьями. Он слышит топот сильных лап. Огромный пёс быстро приближается к нему, упирается передними, оцарапывая страшными когтями, толкает в грудь, пытается свалить с ног. А потом ласково лижет руку языком правой головы. Вилле смеётся и гладит его под ухом левой, уворачивается от средней пасти. – Привет, мальчик, – смеётся он, отталкивая пса. – Какой ты здоровенный! Чем он тебя кормил? Шаги. Лёгкие, быстрые. Он.  Аид, властитель теней, Плутон, хранитель подземных сокровищ, Зевс Хтоний, хозяин царства душ, Полидект, множество принимающий, Адмет, непобедимый, бессмертный. – Джейми, – почти не произносит, выдыхает Вилле его человеческое имя, предназначенное только для него. Тот, кем благословила его Богиня на самом деле. Не великим счастьем для всех людей, не процветанием общины, не яркими вёснами, полными жизни. Смертью, приходящей с холодами. Смертью, сладко пахнущей любовью. – Цербер! Место! – быстро говорит Джейми. Пёс скулит двумя голосами, третья морда всё ещё мокро тычется в руку Вилле. Джейми тянется к нему, обнимает ладонями лицо. Сухая кожа сыпется под пальцами, трещины расходятся, обнажая новую кожу под ними. Наверное, это выглядит жутко. Джейми припадает губами к губам. Вилле тут же забывает о том, что умер несколько минут назад. Поцелуй. Сладкий, как вино, как запах полуживых роз. Вилле девять месяцев мечтал о нём. Прижимал пальцы к губам, касался себя, пытаясь вспомнить.  – Ты здесь, – шепчет между поцелуями Джейми. Разглядывает внимательно. – Это ты. – Вытирает пальцами хлопья мёртвой кожи. – Больно? Вилле качает головой: – Уже нет. Он был живой среди живых, мечтающий попасть в преисподнюю ради призрачных воспоминаний о том, как Джейми обнимает его. Одни только воспоминания, которые бледнеют от солнечного света, ускользают от разговоров с живыми людьми – поддерживают его осенью, когда он снова медленно умирает. В преисподней нельзя сделать фото. Невозможно запечатлеть мгновение. Здесь всё мертво. И всё так любимо им. Он пытается вспомнить, как оказался здесь в первый раз. Притаившиеся во тьме воспоминания оживают с каждым прикосновением Джейми. Богиня явилась ему голосом во снах и наяву в ответ на мольбы её последователей. На его мольбы. Он так хотел спасения для мира, для мамы. Всю осень, пока он медленно умирал, богиня приносила ему и людям вокруг дары. Исполнение бескорыстных желаний, щедрый урожай на полях, знамения и знаки. Счастье и удачу там, где их не могло быть. И всё шептала ему, чтобы не боялся. Он всё равно бы умер. Он пришёл к матери в слезах и рассказал, что умрёт. Но что тело его не истлеет и оживёт весной. Мама горевала и боялась с ним вместе. Первая осень была самой мучительной и страшной. И первый день зимы был самым холодным на его памяти. Он стоял как сейчас, испуганно наблюдая за странной тварью с тремя головами и её мрачным хозяином. В холодных ясных глазах не было ни интереса, ни тепла. Только бесконечная боль. Вилле вспоминает его первое касание. Как незнакомая ещё, прохладная рука ложится на плечо. – Это ты? – в глазах мелькает вспышкой что-то. Надежда. Голос в голове кричит, умоляет: – Ответь, скажи! Да! Вилле зажмуривается от криков: – Д-да... Она говорит... да... Мрачный человек осматривает его с головы до ног. Как дар. Как драгоценность. – Ты един с ней, – он отпускает тварь и падает на колени. – Любовь моя. Любовь? Вилле удивляется. Потом  в с п о м и н а е т, как гладить странного трёхголового пса – и удивляется ещё больше. Человек проползает на коленях ближе, отталкивает пса, обнимает ноги Вилле. Так отчаянно, что остатки страха куда-то исчезают. – Я думал, что потерял тебя, – голос ломкий, низкий. Как будто кто-то тяжёлой ногой пустил трещину по льду на озере. Почему от ледяного голоса так тепло в груди? Вилле опускает руку на его голову и чувствует что-то. Он знает его. Знает, как его зовут. Он частично ужасается всем его именам, таким великим, что даже смерть – у него в услужении. Но называет только то, которое было выбрано для Вилле: – Джейми. Властитель душ поднимает глаза: – Каким ты видишь меня? Вилле не может отнять руку от его волос, впутывает пальцы. Мягкие, почти золотые нити. – Красивым, – говорит он. – Таким красивым. Таким, что кружится голова, думает Вилле через месяц, лёжа на золотом ложе в бесконечных простынях и покрывалах. Таким, что мурашки бегут по спине, думает он в конце января, касаясь его бледных губ, с которых быстро сходит цвет от долгих поцелуев. Таким, что можно не захотеть вернуться на поверхность к живым, думает он в конце зимы. И почему февраль такой короткий. Он даже не верит, что оживает. И первые дни думает, что это сон. Община смотрит на него как на чудо. Посвежевшего, прекрасного. Воплотившего в себе щедрую Богиню, несущего настоящее чудо. Вилле оживает в ярком цвете жизни, в раю на земле. И больше всего хочет вернуться в ад. Чувствовать. Жить по-настоящему, для себя, для него. Джейми возвращает его из воспоминаний, тянет за руку: – Я так ждал тебя. Он увлекает его за собой, заводит в чёрную купель, сбрасывая одежды. Вилле хочет рассмеяться его нетерпению, сказать, что у них впереди целая зима. Но он тоже слишком хорошо знает, как на самом деле она коротка. Особенно февраль. Губы печёт. Но теперь не от трещин и кашля. От жарких поцелуев. Тело ноет, но не от предсмертных мук, а от того, как сильно он сжимает в руках Джейми, как долго любит его. Сладкий запах разносится вокруг. Запах спелого граната, а не увядающих роз. Джейми собирает губами пот с его шеи. Ласкает руками снова. Такой жадный, такой неутомимый. Бог преисподней всё-таки. Вилле может только мечтать остаться с ним здесь навсегда. Это его мечты или мечты Богини? – Это проклятие, – говорит Вилле, сидя на троне из чёрного оникса, пока Аид принимает новые души и каждой раздаёт обязанности и строго-настрого запрещает покидать своё царство. Джейми смотрит на него вопросительно. – Мы прокляты, – продолжает Вилле. – Эти души иногда так хотят вернуться обратно к жизни. И не имеют права. А я так хочу остаться с тобой. И не могу остаться. – Да, – вздыхает Джейми, – проклятие. Но если меня прокляли тобой, пусть так, – улыбается он. Его улыбка светлая, добрая. Он в такие мгновения совсем не похож на сурового безразличного бога. Мысли о проклятии – его собственные или её? Вилле иногда завидует ей. Она провела здесь на тысячи месяцев больше. Он иногда спрашивает Аида об этом. Нравится ли ему это тело? Бог неизменно отвечает "да". Не решаясь спросить, какое тело лучше, он уточняет: – А что тебе нравится больше всего? – Веди себя достойно, – смеётся Джейми, целуя его колени. Проводит ногтями по бёдрам. – Мне нравится всё. Это всё, - он касается языком его рёбер, – просто телесные ощущения, Вилле. Любовь внутри неизменна. Любовь Аида неизменна. А Благословение Богини прекрасно. Да, приходится умирать раз за разом. Но Вилле готов умирать. Двадцать восьмое февраля наступает слишком быстро. Вилле прижимается всем телом к Джейми, накручивает на пальцы золотые пряди, молясь, чтобы этот год оказался високосным вне очереди. Джейми обнимает его. Вздыхает, вероятно, в сотый раз за день. Взгляд голубых глаз бегает потерянно, будто ищет, за что будет держаться ещё три сезона в ожидании. Они почти не говорят, чтобы не делать друг другу больнее. Он ничего не может забрать с собой на память. Даже рассвет придёт внезапно, без предупреждения, ведь под землёй этого не видно. Поэтому в этот день Джейми целует его как обречённый, ласкает его бесстыднее, врезаясь в его тело до почернения в глазах. Так, чтобы остаться сладкой тьмой под веками на долгие месяцы. – Каждый раз, закрывая глаза, ты будешь видеть меня, – шепчет он отчаянно. – Ты мой, мой навсегда. Вилле глохнет от счастья, от шёпота, отражённого от холодых чёрных стен. – Я твой. Опять это время года. Солнечные лучи пробиваются сквозь саван. В холодной комнате с рассветом Вилле делает свой первый вдох среди живых в этом году. Он чувствует силу в теле, жизнь в каждой своей частице. По дому плывёт запах маминой стряпни. Вилле вздыхает, начиная мечтать о смерти с самого первого рассвета, всё ещё слыша призрачное "Ты мой, мой навсегда".