До встречи в следующей жизни

Жизнь 2

1731

Совсем ещё юный омежка пятнадцати лет от роду с деланно важным выражением лица вслушивается в оживленный разговор взрослых касаемо внешней политики новой императрицы. Сам Антон ничего им сказать не может – в столь молодом возрасте у него ещё не сформировалось собственного мнения о достижениях правителей, посему он предпочитал соглашаться с позицией баронессы, восхваляющей рвение Анны Иоановны в дела внутренние Речи Посполитой. – Это совершенно неразумно, – качает головой князь. – Помяните моё слово, эта война за польское наследство принесет только потери. – Отнюдь, Ваша Светлость, – вскидывается баронесса, и весь посторонний гам в зале затихает. Антон всегда восхищался способностью матери-альфы вызывать в окружающих трепет, даже в тех кто выше нее титулом. – Саксонский князь наилучший кандидат на престол, об этом известно всем. Риск императрицы оправдан. – Но ведь ее Императорское Величество не сможет заполучить польский трон, не развязав войну на Северном Кавказе, – уверенный голос на другом конце залы заставляет всех присутствующих изумлённо обернуться на его молодого владельца. Даже баронесса вскидывает брови, не ожидая столь открытых пререканий. – Уверен, она прекрасно осведомлена об активности Крымского ханства и Османской империи. Антон был прекрасно наслышан о семнадцатилетнем виконте, посмевшем так дерзко высказать свое мнение об императрице – единственный наследник графа, чей особняк сегодня принимал гостей, гвардейский лейтенант Преображенского полка и единственный альфа, помимо матери Антона, на сегодняшнем вечере. Разумеется, единственный омега в зале не мог проигнорировать присутствие обаятельного брюнета, с первых секунд завладевшего вниманием большинства гостей. И в отличии от неразборчивого в политике юноши, виконт рьяно поддерживал беседу, подогревая задор публики дерзкими высказываниями. Хотел бы Антон сказать, что ничуть не поддался очарованию молодого графа, но учащенный пульс и скромная улыбка говорили сами за себя, наверняка выдавая омегу с потрохами. Он уже не раз сталкивался с альфами. Более того – кое-кто уже успел попросить его руки. Однако баронесса не торопилась отдавать любимого сына за первого встречного, за что Антон был глубоко признателен матери. Впервые юноша чувствовал себя столь странно в присутствии альфы. К привычному смущению и робости, добавились непонятная тяга и интерес. Это одновременно пугало и раззадоривало. Однако харизматичный голубоглазый гвардеец не переставал притягивать взгляд. Пару раз они пересеклись глазами – Антон в эти мгновения едва держал себя в руках. Единожды альфа одарил его приветливой улыбкой – омега сбился с дыхания. В какой-то момент ему даже начинает мерещиться неведомая болезнь. Виконт в это время как раз заканчивает шуточную перепалку с его матерью на тему невозможности союза Османской империи и Крымского ханства. Антон тихо осведомляет баронессу о своем желании посетить сад при поместье и поднимается со своего пуфа, тенью выскальзывая из залы. От зорких зелёных глаз не укрывается беспокойный блеск в глазах лейтенанта гвардии. Он старается не придавать этому значения, но даже вид роскошной оранжереи не отвлекает его от мыслей о молодом графе. Антон медленно прогуливается вокруг мраморного фонтана. С восторгом разглядывает идеально остриженные зелёные кусты. В их доме тоже имеется небольшой сад, но о таком великолепии не идёт и речи. На улице несмотря на довольно теплую погоду нет ни души. Наверное все присутствующие на вечере увлечены политическими беседами, хотя как может быть интересно обсуждать одно и то же из раза в раз Антон не понимает. Он даже жалеет в некоторой степени, что потратил столько времени на бессмысленные разговоры, когда мог дышать свежим июньским воздухом и наслаждаться потрясающим видом. – Неужели вам так скучна наша беседа, баронет? – юноша вздрагивает и тут же оборачивается на незаметно подкравшегося молодого человека, которого Антону представили то ли двоюродным племянником графа, то ли правнуком сестры его матери. Антон не пытался запомнить и имени беты, что уж говорить о каких-то подробностях. – О, нет, что вы. Мне просто захотелось подышать свежим воздухом, – Антон невольно отодвигается от беты, чересчур бесцеремонно нарушившего его личное пространство. – Смею ли я предложить вам свою компанию? – не отступает молодой человек, на вид чуть старше самого омеги. – Простите мне мою настойчивость, просто я весь вечер не мог отвести от вас глаз. Антон делает над собой усилие и остаётся на месте, позволяя парню ласково дотронуться до своей руки. Бета, видимо расценив этот жест вежливости за согласие, обхватывает его ладонь и мягко приобнимает за талию. Антон и глазом моргнуть не успевает, как наглец уже утягивает его вглубь сада, откуда уже не видно поместья. – Пойдёмте со мной, я покажу вам одно укромное место... – Не стоит, правда, – лопочет омега, испуганно пытаясь отодвинуться от беты. – Я уже собираюсь возвращаться, матушка потеряет... – Полно вам, идёмте, не унижайте меня отказом, – молодой человек настойчиво тянет его на себя, и у юноши просто не хватает силы воли сопротивляться. Он колеблется, смотрит на бету оленьими глазами и от нервов слегка прикусывает губу, как является его спасение. – Как некрасиво принуждать к чему-то это хрупкое создание, кузен. Руки с тела Антона исчезают в мгновенье ока. От предостерегающего рокота альфы по спине, рукам и ногам расползаются мурашки. Омега даже не пытается сдержать облегченный вздох, оборачиваясь к стоящему поодаль виконту. – Я лишь хотел показать баронету чудный сад твоих родителей, – оправдывается бета, отступая от Антона на несколько шагов. – Я не стану смущать гостя нашими распрями, мы поговорим и об этом, и о прошлых твоих проступках наедине. Завтра же. Я предупреждал тебя, кузен, так что не смей мне перечить и возвращайся в поместье сейчас же. Альфа выглядит угрожающе. Никто в здравом уме не осмелился бы сказать хоть слово против, и видимо у наглого беты мозг все же есть. Он смиренно кивает и, сжав челюсти, плетется мимо кузена, стараясь сохранять приличную дистанцию. Виконт, вместо того чтобы последовать за ним, поворачивается к сжавшемуся на своем месте Антону и участливо заглядывает в удивлённые зелёные глаза. – Прошу простить меня и моего непутёвого кузена за этот инцидент. Между нами говоря, он уже достаточно натворил, чтобы у меня появилась веская причина отправить его обратно в пригород к дяде, так что боле, клянусь, вы его не увидите. – Ой, все в порядке, Ваше Сиятельство, – смущённо отмахивается Антон, расслабляясь от понимания, что альфа сердился не на него. – Я не настолько беззащитен, как принято думать у общества. – блеф, но показаться перед сильным альфой слабаком почему-то очень не хочется. Молодой граф мягко улыбается и кивает, делая пару шагов ближе к Антону, но не влезая в его личное пространство. – Нравится сад? – переводит тему виконт, за что омега ему благодарен. – Изначально я вышел во двор, чтобы убедиться, что всем гостям поместья моего отца комфортно, и видимо я появился вовремя. – Ох, да, Ваше Сиятельство, я в полном порядке, а сад и правда великолепен. – Под стать вам, – ухмыляется гвардеец и приближается к застывшему на месте Антону. – Не возражаете, я проведу вам экскурсию? – Буду признателен, – виконт заворачивает на широкую тропинку уходящую вглубь маленькой яблоневой рощи, и омега следует за ним. Почему-то рядом с альфой ему не становится так же некомфортно как с его кузеном. Даже наоборот. Возможно, его крепкий кофейный запах так влияет на состояние омеги. А может Антон подсознательно принял альфу, спасшего его от назойливого беты, за защитника или даже... потенциальную пару? – Вы сказали, это поместье вашего отца, но разве вы в нем не живёте? – Нет, вот уже год как я переселился поближе к Петербургу. Мой дом не столь роскошен, но для одного меня большего и не надо. – Отчего же вы не заведете семью? Кто угодно желает обзавестись такой выгодной партией. – Даже вы? – граф красноречиво ухмыляется, многозначительно косясь на зардевшегося омегу. – Я... Я ещё не... То есть... – Антон путается в словах и краснеет ещё сильнее. – Простите меня, когда я волнуюсь, то постоянно путаюсь во французском. Ох, если бы меня увидела мама́... – Перестаньте, баронет, – неожиданно перейдя на русский, виконт снисходительно качает головой, прерывая поток слов омеги, – давайте хоть наедине не будем корчить из себя изысканных вельмож. Не нужно так переживать из-за такой мелочи. Антон впадает в ступор. С того момента как император ввел моду на французский в высших кругах общества, юношу ежедневно наставляли, что приличная омега обязана изъясняться исключительно на французском. Даже дома он редко переходил на русский, отчего иногда стал путаться и в родном языке. Поэтому вот так заговорить с почти незнакомым альфой на русском ему представляется до одури неприличным и... невероятно заманчивым. Виконт словно тщательно анализирует его, Антона, реакцию на родную речь, поэтому заметно меняется в лице, видя выводы, сделанные в голове омеги, насквозь. Тонкие губы растягиваются в чеширской ухмылке, а глаза приобретают хитрый, заинтересованный блеск. – Как вам угодно, Ваше Сиятельство, – смущённо отвечает Антон. Граф на эти слова по-мальчишески хмыкает и с ещё большим энтузиазмом шагает по саду. – Папа́ заставляет всегда говорить на французском, а мне он уже, признаться, осточертел, – неожиданно статный лейтенант гвардейского полка превращается в озорного юношу, пинающего мелкие камушки на дороге и не соблюдающего общепринятых правил поведения. Антона это преображение поистине завораживает. Они уже успели зайти в самую глубь сада, где найти их будет невероятно сложно, но омегу это отнюдь не пугает. – Ох, ну что вы, Ваше Сиятельство, вам невероятно идёт французский, – скромно улыбается Антон. – Благодарю, mon biscuit, – виконт останавливается, и омега удивлённо следует его примеру. Граф аккуратно протягивает раскрытую ладонь, и Антон, словно в трансе, вкладывает в нее свою руку в тонкой перчатке, позволяя альфе одарить ее лёгким поцелуем. – Ваш чудный аромат напоминает мне какую-то сладкую выпечку, и я не могу перестать им наслаждаться, – поясняет он, и юноша чувствует как полыхают кончики его ушей. – Что вы, лейтенант, ваш аромат ничуть не уступает моему, – чистая правда. Свежесваренные кофейные зерна заполняют лёгкие омеги, вынуждая сдерживать себя от непреодолимого желания прижаться к альфе как можно теснее. Граф на это благодарно улыбается и ведёт Антона дальше по саду. Около часа они беседуют на русском, прогуливаясь по узким и широким тропинкам и совсем не следя за временем. На улице окончательно темнеет, становится холоднее и граф отдает омеге свой плотный кафтан, оставшись в камзоле – Антон очарован его галантностью. Альфа забавно шутит – Антон пытается сдержать свой, как говорит мать, "лошадиный ржач". Весь мир сужается до небольшого сада и двоих молодых людей, с обоюдной симпатией раскрывающих друг другу свои души. Омеге ещё ни с кем не было так легко говорить. Все стеснение испаряется, настороженность сходит на нет. Остаётся только сладостная тяга и дурманящий запах кофе. – Знаете, я не могу сдержать перед вами своего непреодолимого желания кое-что проверить, – они возвращаются к поместью и останавливаются у фонтана, не желая возвращаться к остальным. Омега заинтересованно дёргает бровями. – О чем же вы говорите? – Об истинности, mon biscuit, – альфа понижает голос до интригующего полушепота. – Вы наверняка слышали об этом? – Конечно, Ваше Сиятельство, – замешкавшись, Антон тупит взгляд, – но разве истинность не большая редкость в наше время? – Именно, однако она случается. Позволите вашу ручку? Антон опускает взгляд на свои руки в светло-серых перчатках, а затем медленно стягивает одну с правой руки. Он нерешительно мнется с минуту, стараясь не верить в сие маловероятное предположение, но сердце сжимается в тисках слабой надежды, и омега протягивает ладонь виконту. Гвардеец сию же секунду трепетно обхватывает ее своей рукой, а второй накрывает холодные пальцы сверху, грея своим теплом. Мощный разряд нещадно проходится по их телам. Дыхание перехватывает, а глаза застилает пеленой, сквозь которую проглядывают не всегда четкие картинки. Звон в ушах постепенно образуется в голоса прошлого, а время окончательно останавливается. Живые картинки мелькают. Там граф – беспощадный опричник, Сатана в человеческом образе, но ласковый лишь с ним одним. Там их встреча, их помолвка, их дети и общий дом. Там любовь столь сильная, что ее волны едва не сбивают с ног. Там расставание, горькое, омрачающее всю оставшуюся жизнь. Антон не успевает осознать эту данность. Она вспыхивает в голове яркой, но очень короткой искрой и оседает в голове воспоминанием как влитая. Словно эти воспоминания были с Антоном всегда или же с раннего детства: не очень четкие, местами искаженные, но с большой долей важных деталей – моментов. Проходит разве что пять секунд, когда виконт, уже придя в себя, неверяще выдыхает. Антон отмирает вслед за ним. – Вы... Вы мой истинный! – О, mon biscuit, – альфа смотрит сквозь юношу, но шокированная улыбка на его губах не оставляет сомнений во взаимной радости графа. – И что же нам теперь делать? – взбудоражено вопрошает омега, пытаясь словить взгляд небесного цвета глаз. Лейтенант некоторое время молчит. Затем переводит осоловелый взгляд на встревоженного Антона и наконец открывает рот: – Я знаю, что я буду делать. – И что же? – Вернусь в поместье, – граф выпускает из рук ладошку омеги и делает шаг в сторону. Сердце Антона падает в бездну. Он собирается что-то сказать, но не успевает, – и попрошу вашей руки у баронессы. Вы согласитесь выйти за меня?

***

Омега со скоростью, непозволительной в его состоянии, вбегает в восточное крыло особняка и преодолевает небольшое расстояние до своих покоев. Где-то позади за ним едва поспевают его доктор и пара слуг, крича ему вдогонку об опасности подобных нагрузок, но Антон их не слышит. Он слышит только стук своего сердца, когда настеж распахивает дверь и вваливается в спальню, заставая весьма удручающую картину. Дорожный врач с очень серьезным лицом склонился над грудью бледного как мел альфы, стараясь уловить слабое биение сердца. Он напряжённо дёргается при появлении омеги и строго зыркает на него, но Антону не до этого. – Ну чего ты молчишь? Скажи, что с ним! – он бросается к кровати и опускается на колени совсем рядом с изголовьем, вглядываясь в посеревшее, но всё ещё прекрасное лицо графа. Он неподвижен и абсолютно расслаблен. Со стороны могло бы показаться, что молодой человек просто спит, а не упал в беспамятство от страшного ранения, но вблизи слишком уж видны были синяки под глазами, неестественно мраморная кожа и тяжело вздымающаяся грудь. Антон боится даже прикоснуться к нему, сделать ещё хуже, но не может не попытаться позвать мужа по имени. Он не ждёт от него ответа, но жутко расстраивается, когда альфа не шевелит и пальцем. Врач в это время отходит в сторону к стоящей на подоконнике сумке с лекарствами, а возвращается уже со стаканом какой-то зелёной жидкости. – Ты скажешь хоть что-нибудь? – нетерпеливо шипит омега, но бета не реагирует, протягивая барину стакан. – Я скажу Ваше Сиятельство, но только после того, как вы выпьете это. – Я? Зачем? – Вы, барин, на сносях. Не могу я рисковать здоровьем вашего ребёночка. – Причём тут ребенок? – Ну разве ж я вас не знаю, вы распереживаетесь, поплохеет вам чего доброго. – Ладно, – Антон залпом вливает в себя горькую жижу и впихивает стакан в руки доктору, готовясь услышать новости. В глубине души ещё теплится надежда, что рана не столь серьезная, какой описал ее слуга, оповестивший омегу о скоропостижном возвращении графа с линии фронта. Однако ужасное состояние альфы гасит ее последние искры. Антон не хотел отпускать мужа на войну. Воспоминания о прошлом таком расставании гноились в душе и в памяти, поселяя в юной голове безутешный страх будущего. К тому же тогда они только узнали о маленькой жизни, зародившейся в животе омеги, что сделало расставание ещё более невыносимым. Но ни у кого из них не было выбора. Граф был обречён выдвинуться на фронт под знаменем Преображенского полка, облачившись в лейтенантский мундир. А его молодой супруг – остаться в поместье в окружении слуг и лучших врачей Петербурга, отслеживающих его беременность. Разлука в полгода казалась вечной. Но сейчас, когда она грозила продлиться до момента перерождения их душ, Антон не мог позволить себе радоваться долгожданному воссоединению с истинным. Чутье подсказывало, что дело было плохо. – Он выживет? – не сводя глаз с альфы шепчет омега, обращаясь к доктору. – Это зависит от того, каким будет его самочувствие, когда он придет в сознание, – расплывчато отвечает бета. – А ты как считаешь? Какие у него шансы? – Ваше Сиятельство... – Отвечай прямо, – строго обрубает его замешательство Антон. – Невелики шансы. Не будь Его Сиятельство крепким альфой в расцвете сил, не дожил бы и до дому. Но ежели уж дышит пока, то, глядишь, и в себя придет скоро. Антон сдержанно кивает, стараясь не выдать дрожь во всем теле. Он спешно выгоняет врача и обещает ему самостоятельно ночью следить за самочувствием мужа. Однако уже к полуночи графа лихорадит так сильно, что даже самые проверенные средства не спасают положения. Вокруг кровати носятся врачи и слуги, а Антон так и сидит на коленях перед осунувшимся лицом своего истинного, наблюдая как медленно и мучительно он сгорает от жара собственного тела. Он хочет почувствовать тоже, что и он. Разделить с любимым его боль, забрать хотя бы часть, если не всё, себе. Но он может только смотреть, отрывая кусочек от своего сердца каждый раз, когда альфа издает болезненный стон. К утру ситуация не улучшается, поэтому доктора довольствуются тем, что графу не стало хуже. Все удаляются из покоев, удостоверившись, что температура не уменьшается и не увеличивается, оставив господ наедине со скользящими по комнате рассветными лучами солнца. Антон едва ли держится бодрым. За прошедшую ночь у него не было возможности и прикорнуть, что уж говорить о нормальном сне. Голова становится чугунной. Веки опускаются сами собой. Омега роняет голову на постель, рядом с неподвижной рукой графа, и пропадает в поверхностной дреме, позволяя светлым сновидениям чуть приукрасить гнетущую обстановку в доме и в душе молодого барина. Он ощущает тяжёлое дыхание совсем рядом, чувствует тепло, даже жар чужого тела. Слышит такой родной и любимый голос, едва различимый, но предельно ясный: – Проснись, mon biscuit. Антон не хочет покидать такой прекрасный, лечебный сон. Однако длинные пальцы, нежно прочесавшие пряди его светлых волос ощущаются слишком реальными, несовместимыми более со сном. Омега вздрагивает и вскидывает голову, круглыми глазами осматривая альфу, повернувшего к нему голову. Живого. Он смотрит на своего беременного мужа из под полуприкрытых век и улыбается так светло и счастливо, словно не мучается от ужасной раны, приведшей его в такое состояние. Антон подскакивает на одеревеневших ногах и опускается на край постели, с участием пытаясь разглядеть отголоски боли мужа в его глазах. Альфа ему не мешает: в свою очередь любуется омегой, с которым так долго не виделся. Взгляд его медленно перетекает на выпуклый животик и, кажется, смягчается ещё больше. – Как вы оба? – чудовищно хриплым, но всё ещё родным голосом он выводит Антона из оцепенения. – Уж получше чем ты. – Хорошо себя чувствуешь? – Это я должен спрашивать, тебе не кажется? – нервно дёргает уголком губ омега. – Я в порядке. – Неправда. – Всё будет хорошо. У вас так точно, – граф снова улыбается, а Антон хочет выдрать из груди невыносимое ощущение неизбежно грядущего краха. Краха всего. – И у тебя тоже, – жалобно всхлипывает он, изо всех сил стараясь держаться ради любимого. – Думаю, моя песенка уже спета, – альфа тянет к нему руку, и Антон цепляется за нее как за последнюю дощечку, оставшуюся после кораблекрушения. По щекам стекают первые капли, он жмурится и мотает головой, силясь проснуться от дурного кошмара. – Нет, пожалуйста, – бормочет как в бреду, – ты не можешь. – Не горюй, душа моя, – он блестяще играет беспечность, слегка пожимая плечом. – Мы ведь ещё встретимся. – Но ведь это будет не скоро. – Не скоро. Но я тебя дождусь. И найду обязательно, веришь? – граф дотрагивается до мокрой от слез скулы, заставляя омегу посмотреть на него. – Верю, – задыхаясь от подступающей истерики, выдавливает Антон. – Но я не смогу без тебя! Как я без тебя? Он снова забывается в рыданиях, опуская тяжёлую голову на живот альфы. Дышит им, стараясь запомнить его запах. Граф мягко гладит его по голове, и Антон чувствует всю правдивость его слов. Он горит. Практически буквально: каждое лёгкое прикосновение ощущается жаром на нежной коже юноши. Лихорадка берет своё, и никто больше не сможет ей помешать. – Вот увидишь, в следующей жизни ничто не омрачит наше счастье, – шепчет альфа, и Антон приподнимает голову, вглядываясь в остекленевшие глаза истинного. – И умрем мы в один день? – едва заметно улыбается, смаргивая с ресниц слезы. Слабый смешок мужа определенно стоил этой еле выдавленной шутки. – Было бы славно, – его дыхание становится тяжелее. Глаза почти закрываются. Рука безвольно опускается на колени омеги. Он держится как может, но силы покидают ослабленное тело некогда стойкого альфы. – Я люблю тебя. – Нет, – Антон в ужасе хватается за широкие плечи и трясет парня, пытаясь вернуть его в сознание, но тот почти не реагирует. – Нет, нет, нет. – До встречи, mon biscuit. – сухой хрип, наверняка раздирающий горло, вырывается с последним мучительным вдохом. Страшное горе Антона успокаивает только то, что его паре больше не больно. – Я тоже тебя люблю, – шепчет омега в пустоту, обхватив рукой живот – единственное, что осталось от истинного. В этой жизни.