Лисья нора

Содержимое котла, как и полагалось, испускало бледно-голубой дым аккуратными завихрениями, уходящими куда-то под потолок. Дарья осторожно помешала булькающую жидкость ложкой из червлёного серебра — пять раз по солнцу, к сердцу, и два — против, отпуская лишнее. Стоял сложный запах: горьковатая полынь, сладковатый донник и лёгкая дымка смолы ладана, которую она добавила для чистоты эксперимента. — Так... — бормотала волшебница под нос, вслушиваясь в "голос" зелья — в его бульканье и шипение, — теперь надо добавить стабилизатор... Иван-чай, не аконит. Не убивать боль, а договориться с ней. Дарья не любила классическое волчье противоядие, хотя на Западе его и считали венцом алхимической мысли. Оно было подобно хирургу-мяснику: отрубало поражённый орган, не заботясь о последствиях для всего тела. Аконит обладал токсическими свойствами и при неправильном приготовлении легко превращался в яд. И проблема была вовсе не в сложности, а в самой философии. Иногда древние знания, выверенные веками, слепо отметались в угоду новомодным, брутально-эффективным теориям. — "Прогресс нельзя остановить, это факт, — думала Дарья, не растирая, а почти что лаская пестиком в ступке сочные янтарные ягоды облепихи, — однако часто мы путаем первопричину, с которой боремся. Не изменить природу, а помочь ей самой исцелиться". Её вариант был не усовершенствованным и вовсе не претендовал на исключительность. Но он был нацеленным не на то, чтобы "вылечить" или "подавить", а на то, чтобы дать телу силу принять превращение, а душе не сломаться в нём. Перед глазами начало мутно проглядываться старое, давно забытое воспоминание... Пахло воском, сушёным чабрецом и мелом. Старый класс, на табличке у входа славянскими буквами выведено: "Ведовство и Зелейное дело". Резные дубовые парты тихо скрипят от каждого движения. За учительским столом сидит молодая женщина с косой, белой как лён, уложенной в тяжёлую корону. Её тонкие пальцы старательно выводят руны на берестяной грамоте живым, изогнутым почерком. — Варвара... — произнесла пятнадцатилетняя Дарья, стоявшая на пороге. Её собственные рыжие волосы были заплетены в две непослушные косы, а на плече уже красовалась первая, ещё неокрепшая метка рода. Варвара подняла глаза, цвета летней грозовой тучи, и в них мелькнуло спокойное знание, будто она ждала именно Ланскую. — Твой вопрос висит в воздухе меж нами, словно маятник, Дарья. Что тревожит? — она отложило гусиное перо в сторону и сложила руки на столе, ладонями вверх. — Да. Сегодня мы готовили отвар Солнечной устойчивости от душевной боли. Я нашла другую книгу, привезённую купцом, на немецком, и... — она неуверенно поджала губы, — их рецепт Эликсира радости значительно отличается. Они используют перегнанный алкоголь и экстракт южноамериканского кактуса, вызывающий яркие видения. Почему так? Почему мы держимся за старое? Ведь их отвар готовится проще, быстрее, а эффект эйфории наступает практически сразу. Нашему же аналогу нужно настаиваться под лучами полной луны, чтобы дать малейшую искорку внутреннего покоя. — Мы держимся за старое, Дарья, не потому что отрицаем науку, — голос учительницы был тихим, но таким плотным, что слова казались осязаемыми, — а потому что соблюдаем принцип "не навреди". Наше зельеварение — это не химия, это диалог с душой мира. Ты не владыка, ты — участник. — Диалог? — переспросила Дарья. — Именно так. Методы западные... они нередко действуют как таран. Безапеляционные, резкие, сокрушающие стену боли, но не заботящиеся о том, что останется на её месте. — Она провела рукой над свечой на столе, и пламя на миг застыло, превратившись в синий, неподвижный цветок. — Цель не всегда оправдывает средства. Сильнейшее средство часто оставляет за собой пустыню. Нельзя кормить тигра сеном только потому, что оно удобно в производстве и богато клетчаткой. Тигру нужно мясо. Душе — время и понимание, а не грубая сила. Понимаешь, о чём я? Она посмотрела на Дарью так, что та почувствовала, как метка на её плече отозвалась лёгким теплом от глубокого понимания истины. — Их зелье даёт яркую вспышку, но за неё придётся платить опустошением и зависимостью. Наше не даст забыть о боли, но поможет её пережить и стать сильнее. Выбирай, кем ты хочешь быть: ремесленником, штампующим костыли, или целителем, помогающим душе научиться ходить самостоятельно. Внезапно нахлынувшие воспоминания вывели её из реальности, оставляя странный горький осадок. Но это не единственное, о чём она помнила. Дарья нырнула рукой под блузку и достала оттуда небольшой медальон, что всегда покоился на тонкой цепи. Ведьма уловила маленький блик света в полумраке своей комнаты, и из центра медальона вырвался луч. В воздухе, прямо из ниоткуда возникло большое колдофото, больше похожее на видение. На ней рыжий юноша лет шестнадцати, стоя по колено в водной глади реки, играет с такой же рыжей десятилетней девочкой. Он подбрасывает её на руках, а она хохочет, разбрызгивая воду в разные стороны. Их лица залиты неподдельным безмятежным счастьем. Яков Ланский, старший брат Дарьи. Её лучший друг и первая жертва. Уехал в Британию по обмену много лет назад и пропал без вести в этих несчастных туманах. Так, словно этого человека никогда и не было на белом свете. Ни следов, ни писем, ни даже намёка во снах. Все эти годы Дарью не покидало острое, щемящее под ложечкой чувство, что его исчезновение — не нелепая случайность, а акт чьей-то воли. Тайна, окутанная не просто мраком, а колдовской тишиной, противной самой природе их рода. — "Он не мог нас просто забыть и уйти, он не мог... – горькая мысль заложила ком в горле, – Я найду тебя, обещаю. Я найду, Яков". Пальцы сильнее сжали медальон, и жгучая волна тоски и отчаяния накрыла рыжую ведьму. Теперь уже взрослая и сильная, познавшая магию рода, она наконец-то сможет отыскать все ответы. По крайней мере ей в это верилось. Она сделала полшага вперёд и протянула ладонь к лицу старшего брата на фото, как бы пытаясь погладить его по щеке. Вдруг зелье издало какой-то нехороший шипящий звук. Дарья дёрнулась, свет из подвески рассеялся, и фото мгновенно пропало. — Блять... — выругалась Дарья на чистом русском и принялась вновь корпеть над зельем для Люпина. Работа не ждала, а день проходил за днём в новых хлопотах. Она никогда не забывала о том, зачем она здесь. Но где пока искать, Дарье всё ещё было непонятно...

***

Вечерняя тьма легла в коридорах Хогвартса, как уснувший медведь в берлоге. Дарья плыла призраком, рассекая территорию замка. Её поступь была мягкой, неслышной, отработанной техниками ближнего боя в старых традициях. В руках она держала небольшую термокружку. Любовь профессора Ланской к странного сорта кофе сейчас делала её "подарок" Люпину практически не примечательным глазу. Ну, кружка и кружка. Кому какое дело, что она даже гулять с ней ходит? — Правильно говорят: "Хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место", — пробормотала она одними губами. Дарья шла вальяжной, неспешной походкой, но внутренне несла флягу так, словно это была какая-то крайне опасная контрабанда, а не новый вариант антиликантропного зелья. Жидкость бултыхалась в сосуде при резких движениях с характерным звуком, и Дарья изо всех сил старалась обходить стороной всех потенциальных свидетелей. Когда она всё так же осторожно подошла к двери в кабинет Люпина и посмотрела по сторонам, проверяя, не заметил ли вдруг кто-то её чрезмерно скрытные телодвижения, то не стала стучать, а провела по двери Римуса рукой со скрипящим звуком — условный знак, о котором они договорились заранее. Щёлкнул замок, и в проёме показалось настороженное лицо Римуса. Увидев её, его глаза широко раскрылись — он, кажется, всё ещё не до конца верил, что она придёт на самом деле. – Дарья? — шёпотом спросил он. — Нет, чёрт возьми, фея крёстная! — зашипела она на него. — Быстрее, пока никто не увидел! — И с этими словами она юркнула в глубь комнаты. Внутри кабинета царил уютный полумрак, освещённый лишь несколькими свечами. Комната была обставлена скудно, но аккуратно. Она поставила термокружку на стол и открутила крышку с небольшим хлопком, впуская в комнату запах диких трав с кислинкой. — Примешь за день до полнолуния и после, — с важным видом указывала Дарья, — эффект наступит не сразу, не как у Снейпа. Сначала, скорее всего, ты даже ничего не почувствуешь, свойства отвара начнут раскрываться каскадом, по мере нарастания симптомов. Но голова точно болеть не будет, это я тебе гарантирую. Если что, поступаешь так, как мы договаривались. Римус завороженно смотрел на Дарью, ему казалось, что всё это сон, его собственная больная фантазия. Он несколько раз проморгался, пытаясь сбить наваждение. Но это была реальность. Она, совершенно осязаемая, стояла здесь, в его небольшом кабинете, и рассказывала ему тоном, полным абсолютного спокойствия, как правильно принимать зелье. Римус прислушался к запаху: мягкий аромат щекотал ноздри, лёгкий, травяной, почти медовый аромат — разительный контраст с горькой отравой Снейпа, вызывавшей лишь убийственную волну отвращения. — Спасибо, — прошептал он, и это одно слово значило для него больше, чем все остальные. — Я... не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — махнула рукой Дарья, и её лицо озарила та самая хитрая улыбка. — Просто попробуй. А там посмотрим. Она снова говорила о его проклятии так просто, будто обсуждала прогноз погоды или рецепт тыквенного пирога. — А теперь мне пора, — она поправила полы мантии и накинула капюшон на голову, превращаясь в тень. — Не провожай. И помни — никому ни слова. Особенно нашему другу с горьким вкусом, — подмигнула Римусу. И прежде чем он успел что-либо ответить, она так же бесшумно выскользнула из его кабинета, растворившись в тёмном коридоре, оставив его наедине с маленькой фляжкой, пахнущей мёдом и надеждой.

***

Вскоре Дарья Ланская начала потихоньку осваиваться в Хогвартсе. Её медленное выстраивание отношений с обитателями замка было неотвратимым, можно даже сказать, стратегически точным. В целом, как и всё, что она делала. Одним из первых, кто оценил её навыки, оказался профессор Флитвик. Общий язык они смогли найти практически мгновенно. Дарье вообще нравилось приходить к нему на занятия, однако чаще она там была молчаливым слушателем, нежели новатором. И всё же добродушие и тактичность Филиуса вызывали у неё восхищение, поэтому в один из дней она не смогла отказать себе в удовольствии остаться после урока для обсуждения системы заклинаний. — Учителей вашего уровня редко встретишь, профессор, — начала Дарья, собирая учебники в аккуратную стопку. — Чары требуют удивительной техники, иначе заклинание легко может угаснуть. До вас я подобную чёткость видела лишь однажды. Флитвик чуть лукаво прищурился, но уголки его губ взметнулись вверх сами собой в робкой улыбке. — Вы мне льстите, профессор Ланская, — он поправил пенсне на носу. — Хотя должен признаться, похвала от выпускницы Колдовстворца дорогого стоит. Говорят, ваши школы делают упор на интуицию и внутренний резонанс с магией. Это... не похоже на классические техники. — Классика — это основа, — Ланская собрала пальцами пыль с какой-то полки. Глаза её сверкнули живым интересом. — Выверенная, надёжная, но иногда... — она сделала паузу, подбирая слова, — слишком стерильная. То, что делается сложным жестом, можно сократить до импульса. Прямо как переменную в уравнении Филиус чуть изумлённо приподнял брови, привставая за кафедрой. — О-о-о, вы говорите об экономии магического усилия? — Именно, — Дарья хитро улыбнулась. Из рукава она достала волшебную палочку из виноградной лозы. — Вы позволите? — спросила она скорее из вежливости, уже зная ответ. Флитвик жестом пригласил её к центру аудитории, с неподдельным азартом смахнув со стола несколько свитков. Ланская покрепче обхватила пальцами древесину, ощущая неподдельный дискомфорт, но останавливаться была не намерена. Взмах вышел резкий, рубленый, рукой она будто делала укол шпагой. — Редукто! Небольшая чернильница, стоявшая в самом дальнем углу на парте, дрогнула от волны магии и тут же взорвалась в крохотном вакууме, рассыпаясь в пыль. — Удивительно, — возбуждённо пискнул Флитвик, — частицы расщепились изнутри, не разлетаясь в стороны. Дарья вернула чернильницу в исходную форму и убрала палочку. — Более мелкий жест позволяет сэкономить пространство. Будь это не чернильница, а, скажем, стена, безопаснее для заклинателя, чтобы она именно рассыпалась, а не взлетела на воздух. — Консультант Ланская, — сказал он уже совсем без игры, серьёзно. — Это уже не "новаторство". Это высокая школа. Если у вас есть желание поделиться этими принципами в рамках моих лекций для старшекурсников, я буду только благодарен. Равно как и за возможность обсудить теорию лично. — С превеликим удовольствием, — ответила ведьма, растягивая гласные. С Помоной Спраут Дарью свела не столько любовь к растениям, сколько необходимость периодически пополнять запас ингредиентов и выращивать этот несчастный гибридный кофе, который Ланская привезла с собой. Дарья зашла в специально отведённую комнату в оранжерее, где её, как обычно, уже ждала небольшая коробка с аккуратно сложенными побегами и листьями из списка, что она отправила с совой пару дней назад. — Так, эхинацея есть, листья алихоции есть, стебли руты есть... — Дарья нахмурилась в недоумении и покопалась чуть более настойчиво в коробке. — А где мои зёрна?.. Найти Помону оказалось достаточно легко — просто надо было пройти на звук недовольного ворчания, доносящегося из соседнего сектора с влаголюбивыми побегами. Профессор Спраут, сгорбившись над грядкой, что-то яростно поправляла в почве, и её тон, обычно такой добродушный, сейчас напоминал предгрозовое рычание. — Профессор Спраут, добрый день, — осторожно окликнула её Дарья, оставаясь в дверном проёме. — В коробке не хватает кофейных зёрен. Помона резко обернулась, и на её лице на мгновение мелькнуло раздражение, тут же сменившееся привычной, но несколько уставшей приветливостью. — Ах, профессор Ланская, простите, совсем закрутилась! — Она отряхнула землю с перчаток и махнула рукой в сторону дальнего столика. — Вон там, в синей ткани. Не успела в общую коробку сложить. Эти капризницы сегодня все нервы истрепали, — она снова бросила негодующий взгляд на грядку. — Никак влажность не держится, будто сам воздух её выпивает. Дарья направилась к столу, взяла завёрнутый в лён свёрточек и уже собиралась было удалиться, но в этот момент в её горле неприятно запершило. Сухой, резкий кашель вырвался сам собой. — Простите, — она прикрыла рот тыльной стороной ладони, — что-то у вас сегодня... кхе-кхе... воздух колючий. Вчера ведь не было такого? — Её голос звучал сипло. Горло действительно ужасно саднило. Помона тяжело вздохнула, снимая перчатки. — В том-то и беда, что не было. Зато сегодня — на тебе. Будто кто-то подменил атмосферу в секторе. Вентиляционное заклинание не помогает — влага уходит, а сухость остаётся. Я уже думала, не завелась ли какая сухопуть... — Аквилегию попробуйте. Должна помочь, — почти шёпотом проговорила Ланская. — Она, зараза, токсичная для людей, но её если в грядке закопать, то воду хорошо удерживает. Не знаю, правда, пользуются ли ей здесь или нет. Помона резко обернулась, и её доброе лицо стало непроницаемым. — Лунная аквилегия? В моей оранжерее? Это же сорняк! — Сорняк — это растение не на своём месте, — Дарья оглядела увядающие побеги. — Посадите один куст в центр. Обложите камнем с изоляционным чарам. Будет как насос — воду тянет, но расползтись не сможет. — Это... против всех правил, — пробормотала Помона, но взгляд её уже аналитично скользил по грядке. — Тогда посочувствуйте вашей слизистой. И вашим растениям. Помона на секунду задумалась, потом тяжело вздохнула. — Камни какие? — Речной голыш. И посадить нужно в полнолуние, чтобы корни сразу в рост пошли. — Безумие, — сказала Спраут, но уже доставала пустую кадку. — Принесёте один куст из соседнего отдела? Только один. — Если не упаду без чувств от засухи. С учениками она вела себя по-разному, но всегда — с лёгкой, снисходительной улыбкой взрослой женщины, которая видит их наивность и старается её не задеть. С младшекурсниками была строгой, но справедливой, с старшими — позволяла себе лёгкий, почти дружеский флирт, который заставлял мальчиков краснеть, а девочек — смотреть на неё с восхищением. Она никогда не высмеивала их ошибки, но могла одним метким, ироничным замечанием поставить на место зазнайку. Да, формально она была всего лишь консультантом, но кому, чёрт возьми, нужны эти глупые устои? С привидениями она и вовсе вела себя особенным образом. Почтительски кивала Почти Безголовому Нику, как старому аристократу, а с дамой в сером как-то раз завела длинную беседу о "русской тоске", которая, по её словам, "вашей меланхолии в подмётки не годится". Та даже перестала на время стонать, слушая её с искренним интересом. Особое удовольствие Дарье доставляли портреты: ворчливые, задорные, учтивые и не очень, они вдыхали в этот замок жизнь, и Ланская это ценила. Пару раз, правда, она поцапалась с Филчем. Завхоз вообще не любил всё яркое и кричащее, а странный профессор вызывала у него сплошное негодование. Инцидент произошёл утром в понедельник, когда Дарья шла по коридору, читая журнал "Современный зельевар". И когда она, не заметив трещины в плитке, по неосторожности, споткнулась, то пролила свой кофе из термокружки на каменный пол. — Вот чёрт... — Консультант! — донёсся за спиной хриплый голос, полный такого праведного гнева, что в ушах звенело. — Беспорядок! Умышленная порча школьного имущества! Я запишу это... в специальный журнал! Дарья, не успев толком сообразить, что происходит, чуть отшатнулась в сторону. — Мистер Филч, вы так озабочены чистотой полов... Что ж, это похвально. Тергео... — Кофе, собравшись из лужицы в плотную массу, запрыгнул обратно в кружку. — И нечего так кричать. Портреты пугаются. Она с невозмутимым видом кивнула завхозу и направилась в противоположную от него сторону. С тех самых пор Филч её люто возненавидел. И каждый раз при встрече лишь ядовито косился и бормотал что-то себе под нос, крепче сжимая метлу. С Дамблдором у них сложились не то что бы тесные, но во всяком случае тёплые отношения, полные взаимного уважения и какой-то странной тонкой игры. Часто они обменивались взглядами за столом в большом зале, во время совещаний он мог улыбнуться ей своей загадочной улыбкой. Альбус будто бы наблюдал за ней, за тем, как она привносит свою лепту в химию внутри Хогвартса. Дамблдор никогда не вмешивался в её дела, но всегда был готов предложить леденец или дать мудрый совет, если она сама заходила к нему в кабинет. Дарье старый директор виделся иногда чудаковатым (как и многим другим), но это вызывало в Ланской лишь чувство тихого понимания и какого-то сладкого любопытства. Она не пыталась понравиться всем. Но её уверенность, острый ум и абсолютная непохожесть на других делали своё дело. К ней привыкали. Её начинали уважать. А некоторые даже побаивались, чувствуя в ней силу, которую она не стремилась демонстрировать без нужды. Хогвартс постепенно принимал её, а она изучала его, как интересную, сложную, а иногда и очень забавную книгу, в которой она сама решила написать несколько новых глав. Особо близкие отношения у неё сложились с Минервой и Римусом. Минерва, всегда строгая и сдержанная, осторожная в проявлении эмоций испытывала к Дарье смесь яркого восхищения, беспокойства и какого-то смутного чувства гордости за её смелость и скрытую силу. Их связь была, как между матерью и дочкой, хотя они тщательно скрывали это под маской уважительного профессионализма. Тем не менее, они часто сидели вечерами вдвоём за проверкой работ или за чашкой насыщенного английского чая, обсуждая научную литературу или просто по-женски сплетничая. Это всегда напоминало особый диалог из понимания, взаимопомощи и открытости, наполненный молчаливой солидарностью. С Римусом дружба расцвела, как гордый горицвет, стремительно и быстро. Они стали союзниками, опорой и поддержкой в этом месте, полного скрытых опасностей и предрассудков. Они ходили вместе в библиотеку в поисках интересных книг, патрулировали территорию Хогвартса по ночам, она продолжала снабжать его своим зельем, и с каждым месяцем тень под его глазами становилась чуть менее тёмной. Их связывало общее понимание боли, ношенной под маской, и ирония, спасающая от отчаяния. Эта близость была настолько очевидной, что среди студентов и даже некоторых преподавателей поползли слухи: "А вы видели, профессор Ланская опять к Люпину пошла? Уж не крутится ли у них роман?" Эти сплетни доставляли им обоим немало хлопот, но они и не думали их опровергать — им было просто хорошо вместе. Но был ещё один человек, которому яркая Дарья Ланская не просто не понравилась, а прямо-таки встала поперёк горла. В сумрачных подземельях Северус Снейп сидел в своём гордом одиночестве, захлёбываясь собственной желчью. Он стоял около своего письменного стола, сжимая в тонких пальцах стеклянный пузырёк с какой-то жидкостью с нарастающей злостью. — Дарья Ланская... Наша новая звезда, — прошипел он сам себе с издёвкой, и его лицо исказилось гримасой крайнего отвращения, словно он проглотил очень горькую пилюлю. Пузырёк в его руке растрескался от напряжения и едкая ярко-зелёная капля просочилась сквозь битое стекло, капая на поверхность стола и прожигая её. Он не обратил внимания. — "Флитвик чуть ли не прыгал от восторга, обсуждая с ней своим визглявым голосом её же дешёвые фокусы с палочкой вместо внедрения нормальных заклинаний. Спраут во время обеда вскользь упомянула про эти аквилегии... Рассаживает сорняк, лишь потому что "консультант Ланская посоветовала". Ну, что за бессмыслица!" — Снейп скривился. Мысли непослушным роем крутились в его голове, быстрые и навязчивые, они вызывали с каждой секундой всё больше и больше раздражения: — "Дети-то, конечно, её обожают, ведь так просто задурить юный ум яркими фейерверками и панибратским общением! Это возмутительно! — он потёр переносицу. — Мерлин... Даже Дамблдор, как старый дурак, просто молча смотрит на всю эту вакханалию..." Он небрежно отбросил склянку, и она, вконец, разбилась на десятки осколков с оглушительным звуком, оставляя на полу лужицу эликсира. Его глаза горели холодной ненавистью. Эта яркая, самоуверенная выскочка с дурацким акцентом портила всё, к чему прикасалась. Она была, как болезнь. Она нарушала весь естественный порядок вещей и делала это так легко и беззаботно, словно всегда была частью этого маленького мира. Перекроила все правила с наглой, почти оскорбительной лёгкостью. — Такая странная особенность... Всегда делает паузу, когда её спрашивают, будто что-то осмысливает. Инфантилизм и глупость Северус презирал, но это хотя бы можно было игнорировать. Игнорировать Ланскую не получалось. В ней таилось что-то совершенно иное, опасное своей неочевидностью и скрытое под маской игривого озорства. Его нервы, натянутые, как струны, рядом с ней начинали фальшивить, издавая гадкую волну необъяснимой тревоги перед неизвестностью. А эта её дружба с Люпином... Всего-то пару месяцев знакомы, и уже такие близкие? С чего бы вдруг? Снейп видел, как они смеются в коридоре, склонив головы друг к другу, и от этого воспоминания он непроизвольно постучал пальцами по столу. Он замечал, как её рыжая голова мелькала в дверях кабинета Люпина поздним вечером. — Всегда ходит с этой проклятой кружкой... — голос его был плоским, но мысль била по вискам, не отступая. — А из кабинета вышла уже без неё. Люпин... Люпин чай пьёт слабозаваренный или воду. А эту дурно пахнущую бурду только сама Ланская может пить, — он гадко ухмыльнулся. — Значит... Она что-то носила ему. Какое-то зелье или отвар ручного приготовления. — И запах этот в лаборатории с утра... Снейп мгновенно мысленно прикинул, когда это было, и глаза его тут же сощурились. Неделя перед полнолунием... — Ну, кто бы сомневался, что наша одарённая Ланская не сможет со своим шаманством пройти мимо такой... интимной проблемы, — в голосе начало накатывать раздражение. Только это ничего не меняло, а только открывало ящик Пандоры из новых вопросов. — "Откуда узнала? Вынюхала? Даже если так, то как он в этом признался? Этот вечный затворник, десятилетиями дрожащий от своих же секретов, доверился ей?" Мысль начала раскручиваться дальше, приобретая всё более и более извилистую форму. — Шантаж? С шантажисткой не смеются так искренне в коридорах, — он поджал губы. — Искренняя симпатия? — Северус хмыкнул. — Не смешите меня. Разве могла бы женщина, вроде Ланской, желать близости с Люпином? Люпин был сломанным тростником. И эта ведьма, с её стальным стержнем и острым как бритва умом, предпочитала общество тростника? — "Почему она с ним? — мысль жужжала в его сознании назойливой, ядовитой мухой, нарушая его концентрацию даже во время самой сложной варки. — Не может же она искренне восхищаться этим слабаком, этим вечным страдальцем... Нет. Здесь что-то не так. Что-то... скрытое". И его мозг, привыкший к самым мрачным интерпретациям, выдал логичный, с его точки зрения, вердикт. — "Только если она... из того же зверинца, — пронеслось в его голове с леденящей ясностью. — Она скрывает это. Всё сходится. Её странная сила, её метки, пристрастие к ночным прогулкам... Она не просто ведьма. Она... тварь. Как и он". Мысль казалась ему гениальной в своей простоте. Это объясняло всё! Их мгновенное доверие, её снисходительность к его состоянию, её интерес к зельям, облегчающим боль... Они были одного поля ягодами. Чудовищами, притворяющимися людьми. — "Или... — его паранойя, достигнув пика, родила новую, ещё более дикую теорию, — ...или она какая-то другая тварь. Не оборотень, может, нечто иное. Пришедшее из тех самых диких русских лесов, о которых ходят такие тёмные слухи. Нечто хитрое и опасное, что притворяется человеком, чтобы втереться в доверие". Он почти убедил себя в этом. Это было куда проще, чем принять, что она может искренне симпатизировать Люпину за его ум, доброту и чувство юмора. Нет, для Снейпа всё должно было быть облечено в тёмные, готические тона предательства, скрытых сущностей и смертельной опасности. Эта "логичная" мысль не принесла ему успокоения. Напротив. Она наполнила его новым, леденящим напряжением и жгучей ненавистью. Теперь он видел в ней не просто выскочку, а хищника, возможно, даже более опасного, чем он сам. И его миссия заключалась уже не только в том, чтобы её унизить, но и чтобы разоблачить. Сорвать с неё маску и показать всем её истинное, уродливое лицо. — За вами уже наблюдают, мадам Ланская. Ошибка — вопрос времени. А у меня, что касается времени и ошибок… терпения всегда хватает с избытком.