Лисья нора

Прошло две недели. Недели, в течение которых профессор Северус Снейп практиковал идеальное, безупречное искусство избегания. Его чёрная мантия, обычно развевающаяся подобно крыльям летучей мыши, теперь скользила по коридорам Хогвартса бесшумно и стремительно, растворяясь в тенях раньше, чем в поле зрения мог появиться малейший намёк на рыжий цвет. В Большом зале он занимал место на самом краю преподавательского стола, упираясь взглядом в край своей тарелки, словно в бездонную пропасть, и покидал его, едва заканчивалась трапеза. Если их пути всё же пересекались, его взгляд становился стеклянным и пустым — он смотрел на Дарью Ланскую, как сквозь пыльную вазу в самом дальнем углу кладовки, не заслуживающую ни малейшего внимания. Если раньше Северус был колючий, то сейчас стал попросту безмолвным. Он был воплощённым небытием. В её присутствии он замолкал и будто физически переставал существовать, растворяясь в пространстве, как призрак, оставляя после себя лишь вакуум, в котором застревало дыхание. От него не исходило ни привычной ядовитой насмешки, ни сдерживаемой ярости, ни даже лёгкого раздражения. Пустота. Он возвёл вокруг себя непробиваемую цитадель из молчания, и каждый кирпич в ней был выточен из льда и отточенного безразличия. Сначала опьяняющее чувство победы сладостной волной разлилось по жилам Дарьи, кружа голову, как дешёвое вино. Недовольное выражение лица Снейпа, его отстранённость и молчание дарили Ланской такое неподдельное счастье, что она была готова порхать. Ведьма этим даже упивалась — ну, наконец-то она поставила его на место! Да ещё и так изящно. Но очень скоро хмель выветрился, обнажив голую, тревожную, неприглядную реальность. Веселье, яркое и дерзкое всего пару дней назад, теперь казалось натужным и плоским, оставляя на душе противный, липкий осадок, похожий на сажу. Она добилась своего — унизила его, доказала его неправоту, — так почему же внутри скреблось это мерзкое, тошнотворное чувство вины? В груди поселилась унылая тяжесть. Она сковывала движения, заставляла сутулиться. Точно невидимый камень волочился за ней по пятам, с каждым шагом увлекая всё глубже на илистое дно собственных сомнений. Мысленно Дарья пыталась оправдаться, и тем самым только сильнее затягивала удавку на собственной порядочности. В её молодом, но всё-таки уже не наивном возрасте постепенно перестаёшь бояться собственных когтей, и это облегчает жизнь. Потому что мир редко наказывает за удар, нанесённый первым. Но была ли в этих действиях оборона? Именно в таком состоянии Ланская и забрела в запретный отдел библиотеки, надеясь, что пыль веков и запах старого пергамента вытеснят из головы навязчивые мысли. Узкие проходы между стеллажами были пустынны и погружены в гробовую тишину. Дарья потянулась за толстым фолиантом в потрёпанном переплёте на самой верхней полке, едва доставая кончиками пальцев, как с другой стороны того же стеллажа протянулась длинная, бледная рука в чёрном рукаве и легко сняла книгу. Сердце Дарьи на мгновение замерло. Она узнала бы эти худые пальцы с вдавленными по бокам чернильными пятнами где угодно. Она медленно обогнула стеллаж, уже зная, кого увидит. Снейп стоял спиной к ней, погружённый в чтение, совершенно неподвижный. Казалось, он врос в каменные плиты пола, стал ещё одной мрачной статуей в этой аллее знаний. Дарья сделала шаг. Скрипнула половица. Он не обернулся. Не подал и признака, что заметил её присутствие. Только движения его стали чуть более скованными. Воздух вокруг него был ледяным и разреженным, дышать им было почти невозможно. — Профессор... — начала она. — Насчёт того вечера... Дарья так и не успела договорить. Он тут же закрыл книку с отсекающим ударом, словно захлопнув крышку гроба. Снейп медленно повернул голову, и его чёрные глаза наконец упали на неё с нечитаемой эмоцией. — Мне нечего обсуждать с вами, — сказал он хриплым голосом. Северус даже не произнёс своё пресловутое "мисс Ланская" с выражением крайнего презрения, как часто позволял себе ранее. Он отвёл взгляд, словно стёр её из реальности, развернулся и бесшумно растворился в полумраке между стеллажами. Стоило ему уйти, как Дарья почувствовала резкое дуновение сквозняка, от которого её, видимо, загораживала высокая фигура зельевара. Она осталась стоять, чувствуя себя невероятно глупой, одинокой и по-детски обиженной. Несмотря на то, что этот поединок Дарья выиграла, она чувствовала себя проигравшей.

***

После всего произошедшего Дарья не пыталась больше пробить брешь в ледяной стене молчания Северуса Снейпа. Она не искала встреч, не бросала в его сторону колких или примирительных фраз. Она приняла его правила игры, и правила эти оказались куда суровее её собственных. Искорки озорного огня в её глазах сперва потухли, застыв в ледяной глади озера, а затем и вовсе превратились в острые, безжизненные осколки льда. Хищная, уверенная улыбка появлялась на её лице всё реже, а голос, всегда такой твёрдый и звучный, потерял сталь и стал глухим, будто завёрнутым в вату. Она продолжала вести занятия с прежней, почти маниакальной, эффективностью, но из них ушла душа. Магия на её уроках стала бездушным ремеслом, сводом правил, не терпящих импровизации. Блеск и игра сменились сухой, безапелляционной точностью, требования стали жёстче, а манера преподавания — отстранённой и бесконечно формальной. Ученики, привыкшие к её энергичной страсти, теперь сидели в лёгком напряжении, ощущая исходящий от неё холод. Они были благодарны разве за то, что в Хогвартсе не стало на одного тирана больше, но скучали по той, кто зажигала в них искру азарта. После очередного урока, больше похожего на экзамен, она вышла из кабинета, резким взмахом палочки захлопнув за собой дверь. Ноги сами понесли её прочь, спасая от давящих стен пустого класса. Она шла, не видя ничего вокруг, не замечая удивлённых взглядов студентов. Мир вокруг потерял краски, превратившись в запылённую чёрно-белую киноленту, где каждый звук отдавался гулко и неприятно. Метки на плечах ныли тупой, назойливой болью, отдаваясь неприятной слабостью в кончиках пальцев. — Соберись, тряпка, — прошипела она сама себе, вгрызаясь в собственную слабость. — Сначала думают, потом стреляют. А ты... ты просто выпалила, не целясь. Теперь расхлёбывай. Ей до тошноты не нравилась мысль, что она действительно, по-настоящему задела его. Не просто досадила коллеге, а пнула сапогом по открытой ране, о которой лишь смутно догадывалась. Но ещё больше её бесило осознание, что ей было не плевать. Что эта ледяная стена между ними причиняла ей физическую боль. Теперь между ними лежала не просто пропасть непонимания — целая вселенная отчуждения. — Но почему... почему это так ранит? — продолжала она бормотать, обращаясь к пустым стенам. Стук её каблуков отдавался в пустом коридоре гулкими, одинокими ударами, будто отсчитывая такты её смятения. Она почти не чувствовала своего тела, будто плыла в толще холодной воды, запертая в ловушке собственных мыслей. Она вроде бы была здесь, но самая важная часть её — та, что смеялась, дерзила и чувствовала, — осталась там, в том коридоре, где он посмотрел на неё пустым взглядом, и казалось, навсегда утратила способность к полёту. Люпин видел. Он видел, как яркие всполохи её настроения сменились глубокой, бездонной тишиной, как живой блеск в глазах угас, оставив после себя лишь пустой, отрешенный взгляд, устремленный в никуда. Он понимал, что формальных слов утешения или действий здесь не существует, а потому выбирал тактичное, бережное молчание. Он просто знал. И был рядом. Даже когда её молчаливая агония становилась невыносимой для восприятия. Их вечера теперь проходили в приглушённой тишине, лишённой прежней лёгкости и тёплого доверия; даже ароматный чай в кружке казался горьким и пресным. Она подолгу сидела, свернувшись калачиком в его потёртом кресле, уйдя глубоко в себя. А он в это время молча подливал в её чашку горячей воды, а потом накидывал на её плечи мягкий плед. В этих простых, почти ритуальных жестах заключалась безмолвная солидарность и поддержка, понятная им обоим без лишних слов. — Мне нужно выйти... — внезапно прошептала Дарья. Римус, погружённый в проверку стопки студенческих работ о боггартах, мгновенно оторвался от пергаментов и встревоженно посмотрел на неё, а затем — на окно. — Дарья, ты меня пугаешь... Сейчас ночь, — за окном ливень яростно барабанил по стёклам, и сквозь мутные потоки воды едва угадывались тёмные очертания замка. — Мне необходимо пройтись, иначе я сойду с ума. Тебе не обязательно идти, я справлюсь одна. Он тяжело вздохнул, потирая переносицу кончиками пальцев и ненадолго зажмурившись, будто пытаясь стереть накопившуюся усталость. — Куда? — спросил он на выдохе, уже зная, что не сможет её отпустить одну. — В библиотеку, — коротко бросила она, и в её глазах мелькнуло нечто твёрдое, почти одержимое. Ночные коридоры Хогвартса уплывали в темноту, словно бесконечные чёрные тоннели. Высокие своды тонули в бархатной тьме, и лишь кое-где в арочных окнах мерцали отблески далёких звёзд. Замок спал глубоким, заслуженным сном. Лишь две фигуры нарушали это царящее безмолвие, спешно двигаясь в сторону библиотеки. Дарья буквально рассекала пространство широкими, порывистыми шагами, почти переходя на бег. Казалось, что она не просто куда-то шла, а бежала от чего-то, отчаянно пытаясь разорвать невидимые путы. Её рыжие волосы развевались за ней, а подбородок был высоко поднят в горделивом, почти вызывающем жесте. Никаких эмоций. Только вперёд. В двух шагах за ней, молча и тяжело дыша, следовал Люпин. Его встревоженный взгляд не отрывался от её напряжённой спины. Он видел эту лихорадочную скорость, это отчаянное стремление вперёд, и мысленно благодарил себя за решение пойти с ней. Внезапно она резко замерла перед массивными дубовыми дверями библиотеки, обрамлёнными стеклянными вставками. Двери были заперты, и от них веяло тихим, но ощутимым магическим барьером. Дарья сделала какой-то необычный каст рукой, так, словно поворачивала невидимую круглую дверную ручку, затем её ладонь резко сжалась в кулак и так же резко отпустила, растопыривая пальцы. Посыпались искры. — Алохомора... — прошептала Дарья, совершая уже точный взмах палочкой, — ...если не обойти побочные чары, то мистер Филч уже бежал бы сюда со своей вонючей метлой, ведром ледяной воды и драной кошкой. Дверь с тихим щелчком поддалась. Воздух, хлынувший навстречу, был густым и спёртым, пахнущим пылью веков, воском и старой кожей переплётов. Бесконечные стеллажи, уходящие в темноту, сливались в единое, монолитное полотно тайны. Она двигалась между полками с уверенностью человека, который знает, что ищет. Её пальцы скользили по корешкам, смахивая вековую пыль. И вот он — толстый, потрёпанный фолиант в зелёном переплёте. "Реестр. Ученики по обмену. 1970-1980". Сердце её бешено заколотилось. Она лихорадочно пролистала страницы, пока её взгляд не упал на знакомую фамилию, выведную аккуратным почерком писца: Ланский Якоб. Колдовстворец. 1977-1978 уч. год. Даже имя его звучало иначе... Не Яков — Якоб. Будто заменили на кого-то другого. А чуть ниже, на полях, чужой, неровный и торопливый почерк вывел чернилами, которые со временем стали ржаво-коричневыми: "Всё чисто. Рекомендован к знакомству. Л.С." Дарья замерла, не в силах оторвать взгляд от этой пометки. "Л.С."? Сердце ушло в пятки. И тогда её взгляд упал на маленький, пожелтевший клочок бумаги, вложенный между страниц и почти слившийся с корешком. Аккуратно развернув его, она прочитала выцветшие строки, написанные другим почерком: "Встреча у "Заикающегося Сыча" сегодня. Л. говорит, у него есть для меня возможность. Наконец-то что-то настоящее." Мир перевернулся. Звуки исчезли. Дарья не слышала ни собственного дыхания, ни тревожного шёпота Люпина. В ушах стоял лишь оглушительный звон. Вся её игра со Снейпом, всё кокетство, вся боль от его молчания — всё это мгновенно обесценилось, рассыпалось в прах, показалось жалким и ничтожным детским лепетом. Она стояла здесь, среди пыльных книг, разыгрывая любовные драмы, в то время как её брат... её Яша... шёл на какую-то тайную встречу, и его след оборвался на этой самой записке. — Что я здесь делаю? — прошептала она, и голос её был чужим, разбитым. — Я устроила цирк, пока он пропал... Я забыла. Я забыла, зачем я здесь! Волна такой всепоглощающей вины и стыда накатила на неё, что она едва удержалась на ногах. Она сжала журнал так, что затрещал корешок, а в глазах, широко распахнутых от ужаса, плескалось ледяное, беспощадное осознание. Римус заметил перемены сразу. Раненая лиса больше не скулила. Её сменила тень — сосредоточенная, молчаливая, с глазами, в которых бушевала тихая буря. Он видел, как она шла к определённому стеллажу, как её пальцы быстро листали страницы, не для спора или изучения, а в отчаянном, лихорадочном поиске. Как переменился её взгляд, как он упал на дно отчаяния, а затем зажёгся нехорошим, злым, но отчего-то не пугающим огнём. Он подошёл к ней осторожно, как к раненому зверю. — Дарья, — его голос был тише обычного. — Что случилось? Это из-за... Что ты увидела? Она подняла на него взгляд. В её глазах не было и тени былой игры, только усталость и стальная решимость. — Я вспомнила, Римус, — тихо сказала она. — Вспомнила, что я здесь не для игр. Я ищу брата. И я позволяла себе забывать об этом. Он не стал спрашивать, кто и как напомнил ей об этом. Он всё понял. И вместо упрёков или советов быть осторожнее, он просто кивнул. — Чем я могу помочь? – спросил он ровным тоном. — Вот, — она протянула ему выцветшую от времени записку вместе с журналом, — здесь наша зацепка. Мы должны выяснить, кто или что скрывается за исчезновением Якова. Римус взял из её рук и книгу, и записку, пробегаясь по ним глазами. Дарья принялась нервно расхаживать из стороны в сторону, попеременно то ругая себя за беспечность, то строя теории о пропаже брата. — Я знала! Я всегда знала, что он не мог просто взять и исчезнуть! Он был здесь — значит ещё не всё потеряно. Боже, столько бессонных ночей, столько поисков, и наконец-то зацепка! Надо скорее... — Дарья, подожди, — оборвал этот поток Люпин. — Ну, что ещё? — она нахмурилась. — Тут... что-то не так. — В смысле? О чём ты? — Твой брат. Здесь указано, что он прибыл в Хогвартс в 1977. Сколько ему было лет? — Шестнадцать. — То есть... практически мой ровесник, — Римус провёл пальцем по бумаге. — В семьдесят седьмом я перешёл на седьмой курс, — продолжил он, вглядываясь в запись, как если бы она вела куда-то далеко в прошлое. — И я не помню ни одного студента по имени Якоб Ланский. — Может, ты просто не обратил внимания. В Хогвартс, как я заметила, приглашают много студентов, — Дарья хоть и упорствовала, но уже с меньшей уверенностью. — Если твой брат обладает той же внешностью, что и ты... — Люпин окинул её взглядом с головы до ног, — ...то я вряд ли бы не заметил. Тем более, Дарья, Колдовстворец. Программа обмена. Да это было бы местной сенсацией, об этом говорили бы на каждом углу. Я бы запомнил каждого такого студента, его акцент, манеры. Я... — он наконец оторвал взгляд от книги и посмотрел на неё, и в его глазах читалась тревожная ясность. — Я не просто не помню. Я с абсолютной уверенностью могу сказать: в Хогвартсе во времена моего обучения не было ни одного официального ученика из русской школы. С минуту они молчали. — Но... запись, — слабо прошептала Дарья, — инициалы, печать... — В этом и проблема: кто-то нарочно подсунул в официальный документ фальшивку. И сделал это, кстати, довольно мастерски. Час от часу становилось не легче. Худшие опасения Дарьи начинали сбываться. — Значит, его не просто стёрли, — проговорила наконец она. — О нём позаботились так тщательно, что создали доказательство обратного. Чтобы любой, кто начнёт искать, как я... наткнулся на это и успокоился. "А, он был по обмену. Наверное, просто сбежал, загулял, потерялся". Тупик с печатью и подписью. — Что такого мог сделать или узнать твой брат, что о нём создали такую сложную легенду? — Я... Я не знаю... Люпин повертел в руках пожелтевший вкладыш. — Л. С. Кто это? — спросил Римус, оглядывая клочок бумаги. — Пока вопросов больше чем ответов, — она сказала это, потупив взгляд. — Дарья, ты же понимаешь, что всё это уже на уровне заговора, до которого нам с тобой... — он не договорил, но смысл был ясен: до которого нам с тобой не стоит дотрагиваться. Глаза у Ланской загорелись холодным огнём. Римус, увидев это, обречённо произнёс: — Я так понимаю, останавливать тебя не следует, значит мы отправляемся... — В "Заикающийся сыч", — договорила она за него.