Лисья нора

Они вошли в родные стены уже молчаливого Хогвартса, и обволакивающее чувство безопасности стало медленно разливаться по телу, забирая остатки адреналина. Дарью била мелкая дрожь, её безобразный балахон местами изорвался, цепляясь и сковывая движения, и волшебница больше стала похожа на мрачного дементора. Пёстрый платок с бахромой сполз на шею, рыжие волосы вздыбились от ветра. Руки всё ещё были покрыты какой-то чёрной вонючей смолой, кожа между пальцев неприятно слипалась. И лишь в ярко-голубых глазах победно искрилась жизнь. Римус, жадно глотая ледяной воздух, встал напротив, и его вид был не лучше: его потрёпанная мантия висела клочьями, на щеке краснела свежая царапина от падения на скользких камнях, а в обычно мягких глазах читалась та же дикая, первобытная радость выживания, что и у неё. Они стояли в пустом коридоре, освещённые лишь лунным светом из арочного окна, два загнанных, грязных, но невероятно живых существа. Их взгляды встретились. И вдруг их накрыло одновременно. Сначала тихий смешок вырвался у Дарьи, потом Римус фыркнул, и через секунду они уже хохотали беззвучно, давясь смехом и слезами, держась за стены и сползая на холодный каменный пол. Они смеялись над своим видом, над барменом, забрызганным соплями, над нелепостью всей ситуации. — Ты... ты видела его лицо! — выдохнул Римус, вытирая слезу. — Я думал, у него глаза на лоб вылезут! — Я думала, он сейчас Аваду Кедавру нам в спину швырнёт! — выдавила Дарья, схватившись за бок. — А ты ему эти галеоны под ноги — я чуть не взвыла! Постепенно смех стих, оставив после себя лёгкую, почти невесомую эйфорию и лёгкость в душе. Они сидели на полу, плечом к плечу, дыша в унисон, и тишина между ними была тёплой, наполненной пониманием. — Знаешь, — проговорил Римус, всё ещё сидя с улыбкой, – я, кажется, много лет так не смеялся. Со времён... — он запнулся, но на этот раз боль в глазах была приглушённой, — ...со времён марафонов по квиддичу с Джеймсом. Дарья посмотрела на него, на его уставшее, но просветлённое лицо, и её собственная улыбка стала мягче. — Что, и ты тоже гонял на метле за каким-нибудь мячиком? — поддразнила она. — Не верю. — О, ты удивишься, — он покачал головой, слегка подмигивая ей с озорством, которого она раньше не видела. — Я был ужасен. Но очень азартен. Просиживал штаны на трибунах, пока они тренировались. — Он замолчал, но на этот раз не потому, что воспоминания были болезненны, а потому, что ими хотелось поделиться. — Сириус как-то раз... — он снова засмеялся, тихо, про себя, — ...подменил мою зубную пасту на пасту для полировки серебра. Я три дня ходил с сияющей, как зеркало, улыбкой. Все думали, это новое веяние моды. Дарья фыркнула, представив это. — А ты? — спросил он вдруг. — В Колдовстворце? На чём там свет клином сошёлся? Она откинулась на холодную стену, и её голос приобрёл ностальгические нотки. — О, у нас было проще. Меньше пафоса, больше... практической магии. Мой брат, — она на мгновение замолкла, но имя уже не резало так остро, — ...Якоб, как-то умудрился при помощи только лишь зелья для роста и пары заклинаний вырастить на главной площади гигантский подсолнух. С настоящими семечками. Потом пол-школы две недели щёлкало ими на уроках. Римус улыбнулся. — Звучит идиллически. — Иногда бывало, — она вздохнула. Потом посмотрела на свои грязные, липкие руки и снова фыркнула. — Боги, мы похожи на двух дворовых котов после драки за помойное ведро. — Зато победивших, — твёрдо парировал Римус, с трудом поднимаясь на ноги и протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. Его пальцы крепко сжали её грязную ладонь, и это прикосновение было уверенным — помощью товарища по оружию. — И с добычей. Он выпустил её руку, и их взгляды снова встретились. Всякая недосказанность или напряжение ушли, оставив глубокую, искреннюю благодарность и вновь обретённое доверие. — Спасибо, Римус, — тихо сказала Дарья. — Что пошёл со мной на это безумие. — Спасибо тебе, — ответил он. — Напоминаешь мне, что жизнь... она всё ещё может быть интересной. Даже если и такой,— он обвёл рукой их грязные, потрёпанные фигуры. Он повернулся, чтобы идти к своим покоям, но на полпути обернулся. — Завтра? — спросил он просто. — Библиотека? Разберём находку. — Завтра, — кивнула Дарья. Она смотрела, как его фигура растворяется в сумраке коридора, и чувствовала не пустоту, а странное, тёплое спокойствие. Она была не одна.

***

На следующий день, как и договаривались, они встретились после ужина в библиотеке, в самый час, когда пыльные коридоры знаний погружались в безмолвие. Дарья уже ждала Римуса, немного свернувшись калачиком в глубоком кресле у окна, словно стараясь занять как можно меньше места. Лунный свет, пробивавшийся сквозь витражное стекло, отливал серебром в её рыжих волосах и ложился холодными бликами на разложенные на столе свидетельства прошлого: несколько пожелтевших писем, сложенных с небрежной торопливостью, и старый дневник в потёртой тёмной обложке, от которой веяло тайной и плесенью. Римус подошёл к ней с той почти неслышной, осторожной походкой, что вырабатывается годами жизни с вечным опасением потревожить чей-то покой, и опустился в кресло рядом. Тени под его глазами казались глубже обычного, но взгляд был собранным и ясным. — Ты уже смотрела? — тихо спросил он, кивнув в сторону находки. — Нет, я ждала тебя, — она поджала губы, её пальцы нервно провели по шершавой обложке дневника, но не открыли её. — Я хотела, чтобы мы посмотрели вместе. Одна я... — она запнулась, и её голос дрогнул, выдавая напряжение, — ...боялась не справиться с тем, что могу там найти. В этих бумагах мог быть ключ к судьбе её брата. Они могли оказаться как спасением, так и приговором. И делить эту тяжесть — и надежду — ей хотелось именно с ним, с тем, кто уже доказал свою надёжность. Римус молча кивнул, его взгляд выражал понимание. Он протянул руку и бережно пододвинул к себе стопку писем. — Тогда начнём с этого. Менее... личное, — предложил он мягко. Дарья взяла дневник. Он был тяжёлым, неестественно плотным для своего размера. Под пальцами она почувствовала лёгкое, едва уловимое покалывание, как будто следы давно угасших защитных чар. Она перевела дух, обменялась с Римусом коротким, полным решимости взглядом, и открыла первую страницу. Вокруг всё затрепетало от древней магии, и пыльные буквы, выведенные когда-то чьей-то торопливой рукой, начали оживать в тихом свете луны. — Что происходит? — успела выдохнуть Дарья, но её голос утонул в нарастающем гуле. Стены библиотеки поплыли, как акварель под дождём. Книжные шкафы растворились в клубящемся мареве. Пол ушёл из-под ног, и их бросило в стремительную, бесшумную пустоту. Пространство вокруг них бешено завертелось в оглушительном калейдоскопе вырванных из контекста образов: багровые вспышки света, искажённые крики, обрывки ледяного ветра, который больно хлестал по лицу. Их вырвало из тишины Хогвартса и швырнуло в самый эпицентр хаоса. Дарья инстинктивно вцепилась в руку Римуса, чувствуя, как его пальцы судорожно сжимаются в ответ. Перед глазами плыло, выхватывая то обрывки чужого разговора, то незнакомое лицо, искажённое яростью, то холодные прутья клетки, мелькающие за окном мчащегося поезда. И так же резко, как всё началось, всё оборвалось. Они стояли, пошатываясь, всё в той же библиотеке, будто не двигались с места. Свеча на столе трещала по-прежнему. Но в ушах ещё стоял звон, а на ладонях выступил холодный пот. Воздух по-прежнему пах гарью. — Что... Что это было? — испуганно прошептал Римус, держась за край стола. Он сделал глубокий вдох, пытаясь прогнать остатки тошнотворного головокружения. — Я не знаю... — голос Ланской дрогнул, став чужим и сдавленным. Она обхватила себя руками, будто пытаясь удержать рассыпающееся на части тело. — Я ничего не увидела внятного. Только... — она замялась, устремляясь внутрь себя, в только что пережитый кошмар. — Только почувствовала животный, первобытный страх. И боль. Очень-очень много чужой боли. Как будто в ответ на её слова, метки на её плечах и спине зажглись сквозь тонкую ткань блузы коротким багровым светом, отозвавшись на отголоски агонии, запечатлённой в дневнике. Они едва ли издали жалкую пульсацию, а затем так же внезапно погасли, оставив после себя лишь призрачное жжение и тонкие узоры, теперь проступавшие чуть ярче. — Они забрали его! — она со всей силы ударила раскрытой ладонью по столешнице. Её шёпот сорвался на крик, полный такой ярости и отчаяния, что Римус невольно отшатнулся. Она вглядывалась в него, но не видела его, видя лишь образы, навязанные проклятой вещью. — Слышишь, Римус, они забрали! Я чувствовала это! Его скрутили, волокли... он звал на помощь, но... Её слова оборвались. Дарью начала бить крупная дрожь, судорожная и неконтролируемая, но в следующее мгновение её тело напряглось в неестественной, готовой к броску позе. Мышцы на шее и руках выступили резкими чертами, пальцы сжались в кулаки. Она издала низкий, горловой звук — нечеловеческий гортанный рык, в котором смешались ярость, ненависть и бездонное горе. И этот рык сорвался на надломленный, сдавленный всхлип. Силы, державшие её на пике волнения, иссякли разом. Ноги подкосились, и она рухнула на колени на холодный пол, вся сгорбившись, спрятав лицо в ладонях. Из-за сцепленных пальцев вырвалось глухое, безутешное рыдание. Её изящные плечи содрогались от беззвучного плача. Вся её фигура излучала только хрупкость и надлом. Она была на грани — на острой, тонкой грани, где человеческое горе переходит в животный вой. Казалось, ещё мгновение, и она сорвётся, завоет, разорвав собственное горло всепоглощающим отчаянием. Её лицо исказила гримаса боли, обнажив сжатые в оскале зубы. Она закричала в кулак. Кричала так, что напрягалась каждая жила на её шее, дрожали скулы, а в глазах стояла бездонная пустота ужаса. Но звука не было. Ничего, кроме хриплого, свистящего выдоха. Словно кто-то безжалостной рукой выключил звук в старом телевизоре, оставив лишь немую, леденящую душу картинку чужой агонии. Дарья чувствовала, как болезненно сжимается, скручивается в тугой, раскалённый узел её собственное сердце. Ещё совсем молодое, оно будто наполовину отмерло под тяжестью этого открытия, обратившись в холодный пепел. Её мысли метались, разбиваясь о прутья жестоких альтернатив: давящее чувство вины за проявленную слабость — и нерушимый долг не только перед пропавшим братом, но и перед всем своим родом; слепая, первобытная ярость, жаждавшая почувствовать, как ломаются хрящи под её зубами, — и горькое, обескураживающее осознание собственной беспомощности здесь и сейчас; холодный, как сталь, путь того, что правильно, — и тёплое, обволакивающее забвение того, что легко. Римус, увидев эту ужасающую картину немого распада, не раздумывая ни секунды, рухнул перед ней на колени. Он с силой, почти с каким-то животным отчаянием, сгрёб бьющуюся в агонии Дарью в свои объятия, прижал к своей груди так крепко, что аж затрещала ткань его старенькой мантии и, казалось, хрустели от натуги её собственные рёбра. Он впивался пальцами в её спину, словно пытаясь впитать, забрать в себя хотя бы крупицу этой чудовищной боли, принять её яд, лишь бы вытянуть Дарью из этой всепоглощающей бездны горя. Он держал её зажмурившись, боясь, что если ослабит хватку хоть на миг — она рассыплется у него на руках в прах, в клочья разорванных голых нервов, несбывшихся надежд и страха перед будущим. Его собственное дыхание стало неровным, прерывистым. Он чувствовал, как по его щеке скатывается горячая, солёная капля, потом другая. Его зелёные глаза, обычно такие усталые и мягкие, покраснели и налились водой, отражая немое отчаяние. Римус плакал. Его слёзы текли беззвучно, впитываясь в рыжие волосы у его подбородка. – Дарья... Дарья, не надо, не надо, – его тихий голос стал хриплым и неузнаваемым, заплывшим от слёз. – Не надо, прошу... Всё хорошо... Я здесь... Я с тобой... Римус то и дело заикался, но повторял, повторял эти глупые слова, даже сам до конца не веря в их правдивость. Но в его голове в этот страшный миг мысли скользили лёгкой пеленой, даруя призрачную надежду на то, что, возможно, хотя бы его голос, его руки, его участие, станут той единственной силой, что ещё способна удержать Дарью от падения в это чёрное грязное болото из мучений. Прошло несколько долгих минут, прежде чем её тело наконец обмякло, выпустив из себя последние остатки неистового напряжения. Казалось, сама буря внутри неё выдохлась и отступила, оставив после себя лишь тихое опустошение. Голосовые связки горели огнём, горло саднило от сдержанного крика и беззвучных рыданий, каждое глотание отдавалось болью. Римус не шевелился. Он продолжал сидеть на полу, оставив её расслабленную голову у себя на коленях. Его пальцы, грубоватые и тёплые, медленно, почти гипнотически перебирали её рыжие волосы. Движения его руки были бесконечно терпеливыми и бережными. Он не мог понять — успокаивает ли он сейчас её или же самого себя. Сколько они так просидели, было непонятно. Дарья мягко, но решительно отстранилась от Римуса, погладив его по плечу в жесте немой благодарности, и поднялась на ноги, сопротивляясь слабости собственного тела, предательски сыгравшего с ней такую злую шутку. Сделав глубокий вдох, она немного шаркающей походкой подошла к столу. Лежавший на столе дневник словно похудел, превратившись из хранителя тайны в бесполезный кусок кожи и бумаги. Дарья медленно провела ладонью по потёртой обложке, почти с вызовом ожидая привычного покалывания магии, новой вспышки боли. Но ничего не произошло. Ни новых вспышек магии, ни воспоминаний, ни эмоций. Заклинание, что хранило воспоминание, выполнило свою последнюю миссию и, окончательно иссякнув, растворилось в воздухе. Люпин поднялся и встал за её спиной, не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его поддержку. Он был как молчаливый страж, готовый поймать её, если она снова рухнет. Дарья с почти механическим движением открыла дневник и бегло перелистала пожелтевшие от времени страницы. Её взгляд искал любую зацепку, но всё было тщетно. Краткие пометки, замысловатые формулы, выведенные мелким, косым почерком, глупые каракули на полях, странные алхимические схемы — всё это бесследно исчезло. Страницы были чисты, будто их аккуратно вымыли волшебством, оставив лишь призрачные тени от чернильных клякс и грубые, неаккуратные зачёркивания, прорезавшие бумагу с немой яростью. Теперь это была просто старая макулатура. Хлам, лишённый не только жизни, но и самой памяти о ней. — Ничего... — глухо прозвучал её голос в темноте библиотеки. — Магия, что была здесь, сгорела до тла. — Ланская говорила сухо, констатируя факт. — Дарья, я думаю... — начал Люпин, но он не успел договорить. Внезапно где-то в густой тени между ближайшими стеллажами послышался короткий, влажный шорох. Словно по старому пергаменту провели шёлковой тканью. — Тихо! — шикнула Дарья. — Похоже, мы здесь не одни... — Её руки инстинктивно сложились в жест, она позабыла о палочке. Римус выхватил волшебную палочку из внутреннего кармана своей мантии, озираясь по сторонам, в надежде на то, что это просто ученик или, может, другой профессор. Надежда была пустая. Он сделал шаг назад, встав к Дарье спиной, его взгляд метнулся в противоположную сторону, охватывая периметр. Они оказались в ловушке посреди открытого пространства, у стола, залитого лунным светом — идеальная мишень. — Надо отойти от стола, — его шёпот был едва слышен, но полон командирской собранности. — В тень. К стеллажам. Сейчас же. Одним плавным, синхронным движением, не спуская глаз с темноты, они отступили от стола с бесполезным дневником, растворяясь в глубоких тенях у массивного дубового шкафа с трактатами по древним рунам. Спиной они чувствовали прохладу дерева. Теперь хоть что-то прикрывало их тылы. Они замерли, слившись с темнотой, затаив дыхание. Где-то впереди, в лабиринте полок, снова зашуршало. Ближе. Внезапно с верхней полки прямо напротив них с грохотом свалился толстый фолиант в потёршемся переплёте. Он рухнул на каменный пол, подняв облачко пыли и сотрясая тишину оглушительным эхом. Дарья и Римус вздрогнули, их палочки мгновенно повернулись в сторону источника шума. На миг их внимание было приковано к этому месту, к тёмному проходу между стеллажами, откуда мог появиться кто угодно. — Осторожно, — прошептал Римус, делая шаг вперёд, чтобы прикрыть Дарью, его всё существо было сосредоточено на потенциальной угрозе впереди. Этот миг — всего пара секунд, пока их взоры были отвёрнуты, — и был тем самым окном. Тень, не шелохнувшаяся до этого в глубине за другим рядом полок, отделённая от стола лишь полосой лунного света, метнулась вперёд. Чёрная мантия слилась с темнотой, длинные пальцы схватили со стола пергамент, лежавший чуть в стороне от дневника — одно из писем, что неаккуратно выбилось из общей стопки. Движение было быстрым, точным и абсолютно беззвучным. Тень тут же отпрянула назад, растворившись в кромешной тьме между шкафами, будто её и не было. Шестое чувство подсказало Дарье неладное, и она резко обернулась назад, к столу. Дневник лежал на месте. Но что-то было не так. Словно чего-то не хватало. — Римус, — её голос прозвучал с новой, острой ноткой тревоги. — Письмо... Их было три. Куда делось одно из них? Они оба уставились на стол. Пергамента действительно не было. Их сердца замерли. Они понимали, что их не просто подслушали — у них что-то украли. И они даже не видели, кто это сделал. Где-то в дальнем конце библиотеки тихо щёлкнула дверь.

***

Он захлопнул за собой увесистую дверь, отсекая пространство. Магические замки щёлкнули сами по себе, оплетая дверной косяк паутиной защитных чар. Северус Снейп прислонился спиной к холодной стене своего кабинета, он громко дышал от сладкого, запретного азарта удачной охоты. Идиотский, абсолютно непрофессиональный риск... Если бы он только промахнулся... Но игра стоила свеч. В его длинных, бледных пальцах зажатый при побеге пергамент казался ничтожно малым и хрупким. Он оттолкнулся от стены и несколькими длинными шагами пересёк кабинет, а затем сел за письменный стол. Только тут он наконец-то позволил себе выдохнуть. Только тут его тонкие губы искривились в выражении, которое никто никогда не видел: беззвучной, хищной, самодовольной ухмылке. Сегодня он переиграл их. Эта рыжая выскочка и её прихвостень-оборотень были так заняты своими сопливыми рыданиями и поисками призраков в темноте, что даже не заметили, как у них из-под носа ушло самое ценное. Он медленно, почти с наслаждением, разжал пальцы. Скомканный лист пергамента упал на столешницу. Снейп провёл по нему рукой, расправляя складки с неожиданной, почти болезненной аккуратностью. Его добыча лежала перед ним. Ключ к их тайне. Возможно, оружие против них.

***

— Нет... Нет-нет-нет-нет! — Дарья сорвалась на крик, паника накатывала на неё сокрушительной волной. — Блять, нет! — выругалась она по-русски. — Это был один из ключей к разгадке! Я не могу всё потерять, когда уже начала приближаться... Она ударила кулаком по стеллажу, выбивая пыль с полки и царапая костяшки до крови. Ланская выдохнула сквозь сжатые зубы. Она походила на безумную фурию, готовую разорвать в клочья любого, кто посмеет встать на пути. Римус осторожно прикрыл рукой рот от осознания произошедшего, издав звук, похожий на стон. Он зажмурил на мгновение глаза, прогоняя нависающую тревогу. Пока Ланскую снова начинало бить истерикой, он раскручивал мысль, как клубок ниток. За ними следили. И, возможно, не просто следили, а готовили целый план по атаке, методично и чётко, и эта мысль растеклась по телу Люпина гадкой лужей. И они, двое взрослых волшебников, так глупо попались. — Дарья, — его голос прозвучал тихо, но с такой неожиданной сталью, что она вздрогнула и обернулась. В её глазах всё ещё бушевала ярость, но теперь к ней добавилось изумление. — Хватит. Ты сейчас не помогаешь. Ты тушишь пожар бензином. — Они украли! — выкрикнула она, её грудь болезненно вздымалась. — Они всё испортили! — Они украли один листок, — поправил он, всё так же спокойно, медленно приближаясь, как к раненому зверю. — Самый очевидный. Тот, что лежал на виду. — Он остановился в шаге от неё, его взгляд скользнул по её окровавленным костяшкам, и на его лице мелькнула тень чего-то похожего на боль, но он тут же взял себя в руки. — Подумай. Профессионал забрал бы всё. Или подменил бы документы, чтобы мы шли по ложному следу. Этот... действовал как дилетант. Спуганный, торопливый. Истерика Дарьи начала сходить на нет, уступая место холодному, пронизывающему страху. Она смотрела на Люпина, ловя его слова. — За нами следят, да, — продолжал он, понизив голос до шепота. — Но наш "друг" не всесилен. Он оплошал. Он показал, что боится, что мы слишком близко. И что он знает не больше нашего. Он выхватил первый попавшийся кусок пазла, даже не понимая, есть ли у него остальные, — Римус выдержал паузу, давая ей осознать это. — Это не конец. Это только начало. И теперь мы знаем, что идём правильной дорогой. И что мы не одни. У нас есть... оплошность, которую он совершил. А у оплошности всегда есть автор. Его спокойствие был заразительно. Дарья медленно выпрямилась. — Извини, я... разошлась. Значит, мы ищем того, кто сплоховал, — тихо произнесла она. Люпин кивнул ей, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки, лишённой всякой радости. — Именно так. И у нас уже есть первая зацепка.