Лисья нора

Дарья, немного успокоившись, потёрла пальцами виски. — Хорошо, — выдохнула она. — Хорошо. Они забрали одно. Значит, у нас ещё есть остальные. — Дарья резко повернулась к столу, где лежала оставшаяся пачка писем. — Мы не можем терять ни секунды. Римус молча кивнул, его собранность вернулась, сменив мимолётную панику. Он подошёл ближе, отбрасывая тень на стол. — С чего начнём? — спросил он тихо, его взгляд скользнул по конвертам. Дарья молча протянула руку. Её ладонь, чуть дрожа, зависла над стопкой, прежде чем выбрать один из листов — тот, что самый потрёпанный, с пожелтевшими краями и надорванным уголком. Конверта для него не было, бумага была просто сложена вдвое. — С самых истоков, — прошептала она почти беззвучно. — С первых слов отсюда. Дарья покрутила лист, ища адресата или подпись, но ничего не увидела. Она медленно развернула его. Римус замер рядом, наклонив голову, чтобы тоже видеть текст. Их плечи мягко соприкоснулись. Дарья провела пальцем по выцветшим чернилам, отдалённо вспоминая почерк старшего брата. Она сделала глубокий вдох и начала читать вслух, и её голос, вначале неуверенный, креп с каждым словом, наполняя мёртвый воздух библиотеки ожившими страхами и сомнениями Якоба Ланского. "...Мать снова гнёт свою линию о "бремени крови" и "долге перед родом". Иногда мне кажется, что для неё я лишь неудачная копия Дашки..." Первая строчка сразу не предвещала ничего хорошего. Дарья замолчала, уставившись на ласковое прозвище, которое уже много лет никто не использовал. Римус видел, как сжались её челюсти. Они оба понимали — они только что прикоснулись к самой сути той пропасти, в которую шагнул Якоб. — Дарья, — мягко начал Римус. Его брови сошлись в лёгком недоумении. — О чём именно он говорит? Что за "бремя крови"? Это что-то вроде... фамильного проклятия? Дарья сделала тяжёлый, шумный выдох, полный тысячелетней усталости всей её семьи. Письмо в её руках словно бы стало тяжелее. Она медленно опустила его на стол, разгладила ладонью, будто пытаясь успокоить запечатлённую на нём боль. — Нет, не проклятие, — она отвернулась, глядя куда-то в пустоту. — Скорее... дар. Или ноша. Зависит от того, с какой стороны посмотреть. — Ланская сделала несколько шагов вперёд, опираясь руками о подоконник и стоя спиной к Римусу. — Ты ведь уже заметил, что я не совсем обычная ведьма, так? — Её пальцы принялись расстёгивать кнопки на манжете. — Когда я успокоила мандрагору... — Щёлк. — Или когда догадалась о том, кто ты... — Щёлк. Щёлк. — Я тогда сказала, что у меня есть и свои, кхм, особенности. Ткань её мантии стала сидеть свободнее и поползла вниз, оставляя девушку в бельевой майке. Слабенький свет озарил её спину и плечи, исписанные рунами и знаками. В темноте они напоминали окрас невиданного зверя. Ланская закрыла глаза и сконцентрировалась — метки заискрились золотистыми лучиками, их яркость утопала где-то глубоко под кожей. — Речь о магии нашего рода, Римус. Не той, что изучают в школах, а о той первородной силе, что течёт в наших венах. Она древняя, дикая, и она... избирательна. — Она неловко повела плечом, подчёркивая важность этих слов. — Избирательна? — Наследуется только по женской линии. От матери — к дочери. И проявляется в ранней юности. Эта магия будто оставляет свой след изнутри. Мужчины нашего рода... они рождаются волшебниками, да. Но их сила... у неё есть потолок. Это как невидимый барьер, который невозможно преодолеть ни усердием, ни тренировкой. Как бы высоко они ни взлетали, они всегда будут чувствовать эту крышу над собой. А мы... — она горько усмехнулась, — ...а мы, женщины, с самого начала рождаемся под открытым небом. И это "бремя" — знать, что твой брат, твой отец, твой сын... обречены никогда не достигнуть твоего уровня. Всегда быть хранительницей силы, которую они могут лишь осязать, но никогда не обладать ей полностью. А ещё понимать, что дар нужно хранить в тайне от остальных, чтобы никто не захотел им завладеть... — Тогда почему ты не боишься, что кто-то увидит метку? — Уязвимость появляется там, где есть непринятие и страх. Если я сама буду преподносить это, как что-то обычное, то и другие не обратят внимания. Якоб... — продолжила Дарья, нервно сглотнув. — Он был отнюдь не просто сильным магом. С самого раннего детства он был... гениален. Яркий, сильный и ловкий, с блистательным умом, полный амбиций и идей, которые иногла пугали своей смелостью даже нашу мать. — она горько хмыкнула, глядя в пустоту, словно видя его образ. — Я всегда хотела быть похожей на него. Мне, маленькой, казалось, что он может всё. Что он и правда объял бы весь мир, если бы захотел. Но... — Но? — тихо, но настойчиво переспросил Римус, инстинктивно наклонившись ближе. Он ловил каждое её слово, каждое колебание в голосе, чувствуя, как подбирается к самой сути трагедии. Дарья закрыла глаза на мгновение, как будто собираясь с силами произнести самое тяжёлое. Когда она снова открыла их, в её взгляде стояла бездонная печаль. — Но метку он никогда не носил, Римус. Она... она просто не проявилась. Ни в детстве, ни в юности. Все знали, что это не произойдёт никогда. Время шло, его потенциал возрастал, Якоб обретал мастерство. В его крови текла та же сила, что и в моей, та же древняя магия... но она прошла мимо него, — её голос сорвался на последнем слове, и она сжала кулаки, будто пытаясь сдержать дрожь. — Вот же ирония? Самый одарённый маг в роду за поколения и самый обделённый его главным даром. Он был обречён вечно быть на вторых ролях. Вечно жить в тени сестрёнки, которой просто повезло родиться девочкой. По жилам растеклось осознание чудовищной несправедливости судьбы, которая сломала блестящего молодого человека и, возможно, привела его прямо в объятия Тёмного Лорда. — Меня всегда готовили к другому. Даже будучи ещё совсем маленькой, я уже тогда знала, что я – наследница. Хранительница. — Дарья произнесла это с некоторой издёвкой, выплёвывая слово, отпечатанное в её сознании столькими годами наставлений. — Я та, что должна беречь и созидать, где бы я ни оказалась. Что придёт час, когда сила проснётся и окрепнет; что ей нельзя разбрасываться, пренебрегать. Если не уметь это контролировать, то однажды эта мощь поглотит тебя без остатка... И когда мне исполнилось четырнадцать, первые узоры обрисовались на коже. Прямо как веснушки или родимое пятно. Ланскую передёрнуло от нахлынувшей горечи, и она снова взяла старую бумагу в ладони. Пальцем правой руки она нервно вела по аккуратным буквам, пытаясь отыскать последнюю строчку, на которой остановила своё чтение. "... А я устал, Л. Устал от того, что бессильно бьюсь головой о бетонную стену несправедливости жизни... Я будто носитель ничем и никем не исправимого дефекта, тяжёлой болезни, от которой нет лекарства, чьего-то злого проклятия, от которого нет спасения. Я иду, склонив голову, по дороге, неизбежно ведущей в тупик. И от него нельзя убежать или отвернуться. Это... съедает меня изнутри, Л... Ты знаешь, я люблю Дарью, люблю всем сердцем так, как должен любить старший брат. Как тот, кто должен всегда её защищать, оберегать от черноты этого мира, быть всегда на её стороне. И вместе с тем, я должен принять, что придёт время, и я навсегда останусь в её тени; ей доступны те двери, что для меня навеки закрыты... Я не знаю, что мне делать, Л. Долг и семья зовут меня быть молчаливым стражем, лишь наблюдателем. Но я не смогу им быть..." — Дарья... — разорвал молчание тихий голос Люпина, — магия избирает сама, иногда вне нашего желания или возможностей. В том нет твоей вины, — он будто прочёл мысли в её грустных глазах. — Это... просто случайность. Ты ничего не могла с этим поделать. — Случайность? — её голос сорвался на горький, безрадостный смешок. Она отшатнулась от стола, будто его слова её обожгли. — Римус, ты слышал это? Это не случайность. Это приговор, вынесенный ему в день его рождения. В день моего рождения! — её пальцы впились в собственные плечи, точно желая содрать с кожи эти проклятые узоры, это свидетельство её "избранности", которая стала кинжалом в спину её же брату. — И я... я была живым, дышащим напоминанием об этом приговоре. Каждый день. Каждый раз, когда он смотрел на меня, он видел всё, чего никогда не сможет иметь. Она закрыла лицо ладонями, но это было бесполезно — боль исходила не извне, а из самой глубины её существа. — И я ничего не видела! Я была слишком глупа, слишком поглощена своими собственными тренировками, своим "великим" предназначением... Я принимала его любовь и защиту как должное, а его боль... его боль оставалась для меня невидимой. Пока не стало слишком поздно. Её плечи содрогнулись от нового, беззвучного рыдания. Вина была едкой и всепоглощающей. Она чувствовала себя соучастницей, молчаливым палачом, который даже не удосужился посмотреть в глаза тому, кого ведёт на эшафот. Внезапно она резко выпрямилась, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. В её мокрых, покрасневших глазах вспыхнул новый огонь решимости. — Кто этот "Л."? — прошипела она, хватая письмо и впиваясь взглядом в таинственную букву. — Кому он мог доверять настолько, чтобы вывернуть наизнанку свою душу? Это не друг, Римус. Это... исповедь. — Она обернулась к нему, и её выражение лица было почти диким. — Он искал понимания. Искал выход. И кто-то этот выход ему предложил. Нашёл его слабое место и нажал. Кто? Её взгляд метнулся к оставшемуся письму, жадно выискивая намёки. Она одним точным движением достала его из конверта и принялась читать вслух, голос её креп с каждой строчкой, наполняясь ужасом и осознанием. "...Ты был прав. Существуют пути обретения силы, о которых в наших затхлых родовых поместьях и не слышали. Они говорят о чистоте крови, но их методы... они грубы, как топор, но эффективны. Они видят во мне потенциал. Говорят, что ограничения — это лишь цепи, навязанные слабыми. Что даже женщина-хранительница не устоит перед истинной силой, если я решусь..." Дарья замолчала, её взгляд застыл на роковом слове. "Решусь..." Такое зловещее и многообещающее. Она продолжила, и её голос стал тише, почти шёпотом: "Есть один лорд, его имя боятся произносить вслух... Он предлагает не просто силу, а перерождение. Избавление от этого... недостатка. Но цена... цена — это я. Всё, что во мне осталось от того мальчика, что верил в справедливость. Они говорят, что нужно совершить акт верности. Нечто необратимое, что навсегда сотрёт прошлое и откроет дверь к тому, что мне предназначено по праву крови, но было у меня украдено... Они называют это Испытанием Тени. Место и время уже назначены. Забытый алтарь на краю Тисовой долины. Если я не явлюсь — мой шанс будет утрачен навсегда..." Дарья опустила письмо. Рука её дрожала. — Актом верности у Пожирателей всегда было убийство, — глухо прошептал Римус, и на его лице застыла маска ужаса. — Или пытка. Нечто, что ломает человека и привязывает его к Тёмному Лорду навсегда. — Но что это за "Испытание Тени"? И что значит "перерождение"? — голос Дарьи срывался. — Они ведь не просто вербовали его, Римус. Они предлагали ему исцеление от его "болезни". Они нашли его самое больное место и поднесли к нему ложное лекарство! — Забытый алтарь в Тисовой долине, — повторил Римус, и его взгляд стал острым, аналитическим. — Это где-то недалеко от старого поместья Малфоев. Территория, которая долгое время контролировалась Пожирателями... Это место силы. Тёмное место. Л., кто бы он ни был, вёл его туда. И это наш единственный след. Они обменялись взглядами, полными мрачной решимости. Они нашли точку на карте. Но главные вопросы оставались: что за ритуал должен был пройти Якоб? И кто этот таинственный "Л.", который вёл его к гибели, прикрываясь словами о понимании и силе? — Это будет очень опасное путешествие, Римус, — прошептала Дарья как-то совсем сдавленно и тихо, её голос был похож на шелест опавших листьев. В её глазах читалась не просьба, а предупреждение и готовность принять любой его ответ. — Обстановка накаляется куда сильнее, чем мы думали, и я пойму, если ты... Она не успела договорить. Римус не произнёс ни слова. Он просто шагнул вперёд, закрыв расстояние между ними, и его рука легла на её плечо, обнимая и сдавливая твёрдым хватом. Он посмотрел на неё прямо, зрачки его сузились. — Я с тобой, Дарья, — он сказал это без тени сомнения или колебания. — До самого конца. В этих трёх словах заключалась целая клятва из обещаний сражаться, искать, быть рядом даже тогда, когда станет невыносимо страшно. Она медленно кивнула, её собственные плечи на мгновение расслабились под тяжестью его руки, сбрасывая часть невыносимого груза, который она несла в одиночку так долго. — До самого конца, — тихо повторила она.

***

Снейп почти что с жадностью, с каким-то одержимым, болезненным любопытством разворачивал письмо, вгрызаясь взглядом в каждую строчку, в каждую клякcу, выискивая скрытый шифр в чернилах. Его кабинет тонул в полумраке, освещённый лишь единственной зелёной лампой, что отбрасывала подрагивающие тени на стены, уставленные склянками с мутными жидкостями. "...наследие Ланских не должно быть утрачено. И я докажу, что я не менее достойный! Что я имею такое же право!.." Снейп выдохнул с торжествующим ужасом. Его тонкие губы искривились в гримасе, которую никто не видел бы без содрогания. — Наследие Ланских... — прошептал он, и слово "наследие" на его языке звучало как самая сладкая и самая опасная из тайн. — О каком таком наследии повествуется в письме? — спросил он сам себя, нахмуривая брови. — Что же такого скрывает мисс Ланская, что за этим стоит целый род? Он принялся читать дальше, разбирая суть письма на мелкие кирпичики, будто это был рецепт сложнейшего яда. "...Ключ не в поле, а в силе духа. Тот, кто сможет его активировать, получит власть, перед которой померкнет даже священный дар..." — "Ключ не в поле"... Поле битвы? Или?.. Нет, это не важно, — бормотал он про себя, отмахиваясь от догадок. — "Священный дар"... Что за дар? Почему должен померкнуть? Перед кем или чем? — Его пальцы нервно постучали по пергаменту. — Не её ли собственный дар? Пока непонятно, — Северус подчеркнул эту строчку. "...Я близок. Лорд указывает путь. Завтра на церемонии всё решится. Я стану тем, кем должен был..." — Так-так... — прошипел он в гнетущую тишину. — "Лорд". Конечно же, Лорд. Кто же ещё? Церемония... Испытание... Пожиратели... Всё сходится. Снейп отбросил письмо на тёмную поверхность стола, заставленную склянками с эликсирами, огромной кипой бумаг, чернильницей и ещё каким-то хламом. Он откинулся на спинку стула, сводя ладони перед лицом в практически молильном жесте и закрывая глаза. Зельевар прерывисто дышал и никак не мог успокоиться от осознания собственного открытия. Наконец-то он нашёл брешь в её идеальном образе! Но что-то здесь было не так... Пазл упрямо отказывался складываться в единую картинку. Он оглядел письмо со всех сторон, перевернул его, поднес к зеленоватому свету лампы. Только текст, но отправитель не указан. Нет ни подписи, ни условного обозначения, ни малейшего намёка на шифр — ничего, кроме яростного отчаяния, застывшего в чернилах. Он продолжал думать дальше, гадая, кто бы мог быть отправителем письма. — Письмо довольно старое, лежало уже точно лет десять, если не больше, — пробормотал он, проводя подушечкой пальца по шершавой, пожелтевшей бумаге. — А Дарья Ланская... очень молодая. Слишком молодая. Не писала же она это, когда была ребёнком... Но кто тогда является автором? Сообщник? Наставник? Тот, кто посвятил её в тайны её же собственного рода и указал путь?.. Или... — его глаза сузились, а губы искривились в холодной ухмылке, — ...или жертва? Тот, у кого она должна это "наследие" забрать? Тот самый "кто-то", чей "священный дар" должен померкнуть? Мысль показалась ему чудовищной и оттого — идеально подходящей. Почерк был злым, отчаянным, торопливым — почерк того, кого загнали в угол, кто чувствует приближение конца. — Неважно, — наконец, выдохнул он с ледяным, беспощадным спокойствием, разглядывая письмо как улику на суде. — Ты — лишь призрак, часть головоломки. Главное — она знает. И она уже здесь. И она ищет. А это... — он аккуратно сложил письмо, словно сворачивая отравленный клинок, — ...всего лишь подтверждение, что её цель реальна. И я буду там, когда она её найдёт. Он спрятал письмо в потайной ящик стола с почти религиозным трепетом. Пазл, может, и не сложился до конца, но он увидел достаточно, чтобы понять главное: прибытие Ланской в Хогвартс — это часть какого-то хорошо продуманного плана. И раз она уже здесь, то уже наверняка ведёт поиски и ни перед чем не остановится. — Играйте дальше в свои игры, — заговорщически произнёс он, — А я за вами присмотрю...

***

В кабинете Римуса Люпина царил творческий хаос, столь несвойственный обычно опрятному профессору. На столе, оттеснив стопки тетрадей и книги, лежала самодельная карта окрестностей Хогвартса, испещрённая пометками, стрелками и вопросительными знаками. Рядом валялись обрывки пергамента с заметками, сделанными нервным, размашистым почерком Дарьи, и аккуратным, точным — Римуса. Сам Люпин выглядел ещё более уставшим, чем обычно, но в его глазах горел сосредоточенный огонёк. Дарья, напротив, излучала лихорадочную энергию. Она похаживала взад-вперед по комнате, её пальцы время от времени непроизвольно складывались в боевые жесты, от которых воздух слегка звенел. — Итак, "Тисовая долина", — Римус ткнул пальцем в соответствующую точку на карте. — Обширная территория. Заброшенная усадьба Малфоев здесь, — он обвёл участок, — но алтарь вряд ли будет прямо в доме. Скорее всего, где-то на землях поместья, в укромном месте. Возможно, за старыми оранжереями или у семейного склепа. — Склеп... — задумчиво протянула Дарья, остановившись. — Звучит как идеальное место для тёмного ритуала. Мрачно, уединённо и пропитано смертью. Но как его найти? Карты склепов обычно не печатают в туристических буклетах. — У нас есть преимущество, — Римус посмотрел на неё. — Мы знаем, что ищем. И мы знаем, что это связано с магией крови и наследием. Такие места... они часто имеют отголосок. Особенно для тех, кто к ним чувствителен. — Его взгляд скользнул по её плечам, где под тканью прятались метки. Дарья кивнула, понимая, что он имеет в виду. — Я могу попробовать... настроиться. Как радар. Но для этого мне нужно быть там. И это рискованно. Земли Малфоев наверняка до сих пор охраняются заклятьями. — Нам с тобой опять придётся идти ночью... — устало произнёс Римус. — И на этот раз мы не сможем притвориться невинными искателями, случайно вышедшими на ботаническую прогулку. Если повезёт, то уйдём целыми и невридимыми. — Это прямо-таки романтично, Римус. — ловко подколола его Дарья, в её глазах на секунду появился тот самый огонёк озорства, по которому Люпин так скучал. — Ночь, заброшенная усадьба, дикий сад, склеп, загадки и мы с тобой вдвоём... Чудесный сюжет для запретной романтической повести. Уголок рта Римуса дрогнул в почти неуловимой улыбке. — Только если в эпилоге героев разрывают на части защитные чары, а не находят друг у друга счастье, — парировал он с присущей ему мрачноватой прямотой. — О, в этом и есть её гениальность! — воскликнула Дарья, с наслаждением разыгрывая спектакль. — Трагичный конец только подогреет интерес публики. Назовём это... "Песнь Тисового призрака". Ты будешь бледным, загадочным меланхоликом с тёмным прошлым. — А ты? — с поддельным интересом поинтересовался Римус. — Я? — она картинно приложила руку к сердцу. — Я — пылкая иностранная наследница с порочной тайной и метками, что вспыхивают от страсти. Она фыркнула, и смех её прозвучал неожиданно легко в этой напряжённой атмосфере. Римус покачал головой, но его плечи наконец-то расслабились. — Ладно, ладно, хватит с меня романтических повестей, — сдался он, собирая карту. — Давай лучше сосредоточимся на том, чтобы наша история не закончилась трагично в ближайшую субботу. Мне всё же мой скелет ещё дорог. — Скучно, — вздохнула Дарья, но её глаза вновь стали серьёзными и сосредоточенными. — Но ты прав. Романтика подождёт. Сначала — алтарь. Он посмотрел на карту, потом на Дарью. — Послезавтра. В субботу. Больше всего учеников будут в Хогсмиде, меньше всего любопытных глаз. Согласна? Дарья глубоко вздохнула, её взгляд стал твёрдым и решительным. — Согласна. Пора заканчивать эту игру в прятки. Они обменялись взглядами, полным понимания риска. Но тихая, холодная ярость Дарьи и верность Римуса были сильнее страха. Они прошли точку невозврата. Теперь оставалось только действовать.

***

Ночь окутывала долину холодной, зловещей пеленой. Было оглушительно тихо, и это молчание старого сада, окружавшего заброшенный особняк, не предвещало ничего хорошего. Всё вокруг было неподвижным и тяжёлым. С резким, приглушённым хлопком в двух шагах от ржавых кованых ворот материализовались две фигуры. Дарья и Римус пошатнулись, едва удерживая равновесие на заросшей сорной травой земле. Трансгрессия прошла не совсем гладко — будто сама магия этого места сопротивлялась их вторжению. Перед ними, утопая во мраке, высился заброшенный особняк Малфоев. Его остроконечные шпили и пустые глазницы окон казались вырезанными из самого мрака. Бледный свет луны, пробивавшийся сквозь рваные облака, скользил по отслоившейся штукатурке и каменным стенам, как если бы тени ползли и извивались, живя своей собственной, неестественной жизнью. Кругом царил абсолютный, гнетущий хаос когда-то роскошного сада. Мёртвые, скрюченные ветви деревьев цеплялись за одежду, как костлявые пальцы. Заросли плюща, словно чёрные удавы, душили полуразрушенные статуи, чьи лица были искажены в вечных гримасах ужаса. С каждым шагом сухие сучья хрустели под ногами с пугающей громкостью. Где-то в глубине парка что-то глухо и медленно скреблось о камень. — М-да, приветливо, однако, — саркастически проговорила Дарья. Её рука инстинктивно потянулась к скрытой под плащом палочке, а метка обжигающе дрогнула, напоминая носительнице об осторожности. Римус не ответил. Он стоял, втянув голову в плечи, его взгляд метался по тёмным провалам между деревьями. Это место было больным. И где-то здесь, в этом царстве тлена и тишины, им предстояло найти то, что они искали. — Ну, что? — вновь разорвала молчание Дарья, от напряжения её и без того сильный акцент стал ещё более грубым. — Идём? Римус тут же вышел из оцепенения, его сутулые плечи чуть передёрнулись, и он сделал несколько быстрых, но глубоких вдохов, набираясь уверенности. Его сильная ладонь твёрдо перехватила палочку, лежавшую в кармане мантии, и он почувствовал, как знакомое тепло древесины немного успокаивает дрожь в пальцах. — Да. Идём, — коротко констатировал он, делая первый шаг в сторону спящего сада, и рассыпчатый гравий неприятно заскрипел под его ногами, словно кости старых жертв. Они двигались в сторону всеми забытого склепа в нервном молчании, боясь упустить из виду малейший намёк на опасность: каждый неосторожный шорох, каждый рваный хрип или мелодичный шелест — всё навевало чувство тревоги, напоминало о готовности защищаться в любую секунду. Тропа, на которую они вышли, была выстлана каменными плитами, потрескавшимися от времени. Сквозь швы на них проступала длинная, блёклая трава, похожая на спутанные волосы покойника, ещё и вперемешку с грязным, подтаявшим снегом. Слякоть мерзко хлюпала под ногами, издавая звук, похожий на чьё-то влажное дыхание прямо у них за спиной. Воздух становился всё гуще и холоднее, словно они входили не в сад, а в лёгкие какого-то гигантского спящего чудовища. Наконец они вышли на небольшую заснеженную поляну — в самый центр сада. Перед ними стояла старая постройка в готическом стиле. Колючий сухой плющ струился через всю крышу склепа, как окаменевшая кровь, перекрывая голые серые камни, из которых склеп был сделан. Около него почти незаметно спряталась небольшая ржавая оградка, больше похожая на клетку. Но что-то было не так. Дарья замерла, протянув руку, останавливая Римуса. — Чувствуешь? — выдохнула она, и её выдох превратился в облачко пара в ледяном воздухе. От самой чёрной арки входа в склеп, несмотря на холод, веяло едва уловимым, но оттого ещё более противным теплом. Словно оттуда на них смотрели. Словно это место не спало и ожидало гостей. В этот миг метки на теле Дарьи вспыхнули нехорошим, пульсирующим багровым блеском, яростно откликаясь на испорченную магию, что сочилась из каждой щели склепа, словно чёрная смола. Она чувствовала, как в животе затягивается гадкий, живой узел из боли и тошноты, по спине пробежал щекочущий, мерзкий холодок, а во рту мгновенно пересохло, будто она наглоталась пепла. Она дёрнула носом, и это зловонное дыхание склепа — смесь тлена, окислившейся крови и старого страха – прилипло к самым сокровенным уголкам её души, пытаясь отравить её изнутри. — Грязно, безобразно и пугающе отвратительно, — громко, с вызовом сказала Дарья, не скрывая насмешки. Она практически отплёвывалась от этого места, как от яда, пытаясь сбросить с себя его оскверняющее прикосновение. — Нам точно туда... Римуса уже изрядно бесила её неуместная шутливость, но лишь из-за того, что он слишком боялся за неё, чувствуя исходящую от склепа угрозу на физическом уровне. Он промолчал, лишь коротко кивнув в немом понимании, его лицо побледнего. Он поднял свою волшебную палочку в сторону склепа, и его рука стала необычайно твёрдой. — Локомотор... — прозвучало сдавленно, и с этой фразой кончик палочки зажёгся ясной, но какой-то хрупкой белой вспышкой, будто свету приходилось сражаться с окружающей тьмой. Тяжёлая каменная плита, закрывавшая проход, с скрежетом, полным нежелания, приподнялась в воздух и отъехала в сторону, открывая чёрную пасть прохода. Оттуда пахнуло ледяным сквозняком, несущим в себе тот же сладковатый запах разложения. — Люмос, — чётко сказала Дарья, делая короткий, отточенный жест палочкой, как бы протыкая тьму кинжалом. Свет рванулся внутрь, но не рассеял мрак, а лишь проявил его, выхватив из темноты узкий, длинный коридор с низким, давящим потолком. Он вёл вглубь, к тому, что они искали — к старому алтарю, смутно угадывавшемуся вдали. — Надо... идти внутрь, — насмешка пропала из тона Ланской. Они переглянулись в последний раз. И первым шаг в тьму склепа сделал Римус, заслоняя Дарью собой. Свет их заклинаний дрожал и извивался, будто ему было больно освещать это место. Они вошли в склеп, и тяжёлый, влажный воздух мгновенно обволок их, как саван. Дышать стало трудно — каждый вдох был густым и сладковато-трупным, обжигал лёгкие и оседал на языке мерзким привкусом тления и окислившейся крови. Вдали показался алтарь. Он был высечен из массивного куска тёмного камня, испещрённого прожилками, похожими на застывшие сосуды. Его поверхность была неестественно гладкой, отполированной явно не руками — может, телами, может, слезами, а может, и кровью. От него исходило волнами то самое тепло — липкое, живое, пульсирующее, как у больного в лихорадке. Оно било в лицо, заставляя сердце бешено колотиться, а в висках — стучать адской кузницей. Алтарь напоминал огромный, живой, облитый чёрной кровью орган, извергающий яд и осквернённую магию чистейшего зла. Метки на плечах и спине Дарьи уже пылали, ткань её одежды начала прилипать от пота. Символы горели настоящей болью, пытаясь крикнуть ей об опасности, которую её глаза ещё не видели. В животе у неё свело так сильно, что она едва не согнулась пополам. Тошнота подкатила к горлу едким комком, сдавленным абсолютной сухостью во рту. Каждый волосок встал дыбом, будто пытаясь отстраниться от скверны, исходящей от камня. Ей почудилось, что по её спине ползают невидимые насекомые. Зрение помутилось на секунду, и в глазах поплыли кровавые пятна. В ушах стоял высокий, пронзительный звон, заглушающий всё остальное. Римуса тошнило так же сильно, как и Дарью, но его организм реагировал иначе — холодный пот выступил на лбу и спине, хотя от алтаря веяло жаром. Ему свело челюсть до боли, а руки задрожали так, что свет от его палочки заплясал по стенам сумасшедшими тенями. Он почувствовал древний, животный ужас, который заставляет зверей замирать перед лицом непостижимой угрозы. Инстинкт кричал ему бежать, выть, забиться в угол. Алтарь был пуст. Ни намёка на подсказку, ни клочка бумаги, ни забытого артефакта. Просто идеально отполированный, дышащий тьмой камень, насмехающийся над их надеждами. — Нет... — Дарья громко кашлянула. — Здесь ничего... ничего нет! И в этот миг свет их палочек погас. Их магию резко, насильственно поглотила сгустившаяся вокруг тьма. Абсолютная, беспросветная чернота, тяжелее свинца и холоднее могилы, обрушилась на них, запечатав вход и выход. Тишину разорвал низкий, скрежещущий, нечеловеческий смех. Он исходил отовсюду: из стен, из потолка, из самого алтаря, вибрируя у них в костях. Они ничего не нашли и сейчас вот-вот могут сами стать добычей. Сотни тысяч невидимых, липких рук устремились в их грудь, впиваясь в солнечное сплетение, стараясь вырвать душу, раздавить рёбра, разорвать плоть изнутри. Ледяной ужас, густой и тягучий, сковал волшебников, парализуя мышцы, подавляя разум, выжигая последние остатки воли. — Надо уходить, скорее! — завопил Римус во всю глотку, но его голос сорвался в хриплый, практически писклявый визг, бессильный и жалкий против всепоглощающего рёва тишины. Он из последних сил, будто разрывая невидимые путы, схватил Дарью за руку — её пальцы были обжигающе холодными и влажными — и рванул её за собой, как маленького ребёнка, таща почти в полный рост. Они повалились через порог склепа, кубарем выкатываясь в промозглый воздух сада. Град мелких, острых камней впился им в ладони и колени, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем адом, что они оставили позади. Дарья отползла на несколько метров и, не в силах сдержать порыв, согнулась пополам. Её тело выгнулось в мучительном спазме, и её вырвало прямо на промёрзшую землю горькой желчью. Она громко захрипела, с трудом втягивая воздух в спазмированные лёгкие. Римус, бледный как полотно, стоял на коленях, одной рукой упираясь в землю, а другой сжимая палочку так, что казалось, древесина треснет. Голова гудела десятками натянутых струн. Оставаться было нельзя — это нечто всё ещё продолжало смотреть на них изнутри голодными глазами. Дарья с Римусом судорожно вцепились друг в друга, их пальцы впились в одежду, в предплечья, сковывая их в единое, дрожащее целое. Мир сжался до точки и... Резкий, болезненный хлопок, выворачивающий внутренности наизнанку. Их вышвырнуло на опушке леса неподалёку от Хогвартса. Волшебники рухнули на мокрую от недавнего дождя землю, едва не потеряв равновесие. Свежий, холодный воздух, пахнущий хвоей и влажной почвой, ударил в лёгкие, оказавшись шокирующе чистым после сладковатой вони склепа. Дарья откатилась на спину, судорожно глотая кислород широко открытым ртом. Под рёбрами мучительно болело, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Глаза, широко распахнутые от ужаса, беспомощно смотрели в ночное небо, не видя звёзд. Римус упал рядом с ней на колени, его тело билось от непроизвольной дрожи. Он упёрся лбом в холодную землю, пытаясь подавить рвотный позыв и прогнать из памяти ощущение тех ледяных, невидимых рук, вырывающих душу. Его собственная палочка выпала из ослабевших пальцев и глухо шлёпнулась на траву. Они лежали так несколько долгих минут, приходя в себя, слушая, как их собственное тяжёлое дыхание и бешеный стук сердец постепенно замедляются, возвращаясь к норме. Реальность по крупицам собиралась вокруг них. Тишину леса нарушил лишь далёкий крик ночной птицы. Они были живы. Они сбежали. Но тень от того, что они видели и чувствовали, навсегда останется с ними. — Римус... — Дарья всхлипнула, поворачивая голову в его сторону. Слёзы катились по её вискам, смешиваясь с грязью. — Ты как? — Я... в порядке... — несмело прошептал Римус, он не верил, что вообще до сих пор мог говорить. Его голос был хриплым и сломанным. — Да. Я в порядке. Он медленно, будто каждое движение причиняло боль подполз к ней. Его рука, всё ещё дрожа, потянулась, чтобы стереть слёзы с её щеки. Дарья вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, она прикрыла глаза, прижавшись к его ладони, как к единственному источнику тепла в ледяном мире. Он чувствовал, как дрожит её подбородок, как бьётся жилка на её шее. Его собственное дыхание перехватило. Он видел каждую отдельную ресницу, прилипшую к её мокрой коже, капельку дождя на её губах... Их лица были так близко, что он чувствовал её прерывистое, тёплое дыхание на своих губах. Оставался только её испуганный взгляд, её губы, приоткрытые в беззвучном вопросе. Он наклонился на сантиметр. Она не отодвигалась. Мир сузился до этого расстояния. Их дыхание смешалось. Остался один невыносимый выдох. Люпин видел её метки, всё ещё пульсирующие зловещим светом. Он чувствовал на своей шкуре, какое проклятие несёт его собственная природа. — "Я заражён. Я заражу её. Моя близость принесёт ей только боль. Она, такая яркая и живая, будет вечно прикована к моим тёмным ночам, к моему стыду. Она заслуживает большего, чем жизнь в тени чудовища", — думал Римус. А Ланская видела, как он дрогнул от её прикосновения. Она чувствовала вес своего долга, своего проклятого наследия, которое уже чуть не убило их обоих. — "Я почти погубила его. Моя одержимость приведёт его к гибели. Он, такой добрый и надломленный, будет разорван в клочья силами, которые я вызвала. Я не могу позволить ему стать разменной монетой в моей войне", — думала Дарья. И... Смутный образ холодных чёрных глаз и язвительной ухмылки мелькнул в глубине сознания, вызывая необъяснимую вину. — "Почему сейчас я думаю об этом?" — вспыхнуло у Ланской в голове. Римус отпрянул первым, разрывая напряжённость с почти болезненным усилием. — Я не могу, — выдохнул он. — Ты не знаешь, каково это. Быть... таким. Быть опасным. Я не могу рисковать тобой. Дарья отстранилась одновременно с ним, её рука инстинктивно потянулась к пылающему плечу. — И я не могу рисковать тобой, — её голос дрогнул. — То, что я ищу... оно уже оставило на мне свой след. Я не позволю ему коснуться тебя. Я и так уже зашла слишком далеко. Они смотрели друг на друга через пропасть всего в полметра, полную невысказанного желания и непроходимого страха. Они были двумя половинками, которые так идеально подходили друг другу в своей боли, что их соединение грозило взаимным уничтожением. Тишину разорвал тяжёлый, но спокойный вздох Римуса. Он медленно поднялся и протянул ей руку для опоры. — Мы не должны забывать, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы должны помнить и эту ночь, и этот страх, чтобы защищать друг друга — даже... Даже если и друг от друга... Дарья смотрела на его протянутую руку, потом на его лицо, искажённое усталостью, но полное непоколебимой решимости. И тогда она сделала свой выбор. Она вложила свою холодную ладонь в его. — Чтобы защищать друг друга, — тихо повторила Дарья. Ночь нежно укрывала две фигуры, взявшихся за руки: странную ведьму со знаками на спине и уставшего волшебника, страшащегося полной луны.