Лисья нора

Снейп замер, осторожно прислонившись спиной к грязному, заплаканному от дождя стеклу высокого окна. Он стоял в полной темноте бокового коридора, позаботившись о том, чтобы ни один случайный луч света не выдал его силуэт. Он слился с тенями, игравшими на стенах от колышущихся за окном ветвей, будто он был одной из них. Внутри него клокотала знакомая, едкая смесь триумфа и ярости. Он знал, что они что-то затеяли. Их грязные, взволнованные возвращения, их перешёптывания — всё вело к этому. И теперь он поймал их. Вдруг его зрачки резко метнулись в сторону, зафиксировав движение на опушке Запретного леса. Две фигуры, шедшие медленно и неестественно близко. Его длинные, бледные пальцы непроизвольно впились в складки мантии. — "Ну конечно, — прошипела мысль в его голове. — Ночная прогулка. Как романтично. Оборотень и его загадочная спутница. Возвращаются с очередного тайного свидания? Или с передачи сведений?" Он сузил глаза, стараясь разглядеть детали сквозь грязь на стекле и ночную пелену, и увидел, что они держались за руки. От этого зрелища Снейпу стало физически плохо. Эта картина показалась ему безбожно отвратительной, в ней была какая-то оскверняющая несовместимость. И в то же время она что-то объясняла. Такая близость могла быть только у сообщников, связанных общей страшной тайной. Или, возможно, у любовников. Мысль о втором вызвала в нём новую волну глумливой злобы: "Прекрасная пара. Обаятельный монстр и русская шпионка". Северус не сводил с них взгляда, пока они не скрылись из виду, направляясь к потайному входу. План созрел моментально. Едва их фигуры потерялись во мраке, Снейп ринулся прочь из своего укрытия. Он заскользил по тёмному коридору, словно одно из школьных привидений. Снейп шёл, не зажигая света, дабы ненароком не выдать себя, ориентируясь в кромешной тьме замка с какой-то почти инстинктивной уверенностью. И только на поворотах можно было едва ли услышать негромкое шарканье подошвы о твёрдый пол. Зрачки его метались из стороны в сторону, ловя любой намёк на движение в коридоре. Северус осторожно выглянул из-за угла, проверяя обстановку. И хотя он понимал, в какой именно проход вошли Ланская с Люпином, и знал, куда он ведёт, внутри у него звенела тревога. — "Давайте, бегите в своё укрытие, да поскорее..." И как будто в ответ на его злорадные мысли, впереди, из узкого проёма в стене, скрытого за массивной статуей, выскользнули двое. Римус с Дарьей замерли на секунду, озираясь по сторонам с преувеличенной, как ему показалось, осторожностью. Затем, движимые одним порывом, они метнулись вперёд, крадучись по ночным коридорам Хогвартса. Снейп тут же замер, перестав дышать. Он позволил себе отпрянуть от холодной стены лишь тогда, когда спины коллег уже оказались на почтенном расстоянии, и двинулся за ними следом. Дарья и Римус шли без света так же, как и он сам, и разглядеть их траекторию в темноте было довольно сложно. Преимущество Северуса были лишь в том, что он эти стены помнил годами и, в случае чего, мог запросто их снова догнать. — "Идут в сторону астрономической башни... Значит, направляются к покоям Ланской. Очаровательно", — он гаденько улыбнулся своим же раздумиям. Римус и Дарья, всё так же время от времени озираясь по сторонам, прошли по длинному коридору, ведущему к комнате консультанта Ланской. Дарья шагнула вперёд, откидывая волосы назад, и провела рукой по дверному косяку: на её пальцах заискрились голубоватые огоньки, щупая пространство над дверной ручкой. Снейп, наблюдавший из глубины тёмной ниши, с презрением отметил про себя эту вычурность. Ланская окончательно сняла защитные чары со своей комнаты и тихонько приоткрыла дверь. Она впустила Римуса первого, уже начала заходить сама, как вдруг её метка на плече дёрнулась, затрепетав коротким, тревожным всполохом. Ланская резко повернула голову, и её серьёзный взгляд упёрся в темноту прямо там, где стоял Снейп. Тот, в свою очередь, мгновенно застыл на месте. От неожиданности его сердце, вопреки воле, пропустило пару тяжёлых ударов. Северус понял, что снова осёкся, и про себя подумал: "Она чувствует. Чёрт побери, она чувствует присутствие. Её метки..." Даже его собственная мысль показалась ему неосторожно громкой, что вызвало новую волну паники. Но Ланская, не видя в полумраке ничего, кроме всепоглощающей черноты, лишь подозрительно сощурила глаза и, убедившись, что коридор пуст, резко вошла в покои и захлопнула за собой дверь. Снейп не двигался ещё с полминуты, давая и ей, и самому себе время успокоиться. Мысленно он отругал себя за невнимательность: до сих пор до конца не понятно, как работает её метка. В следующий раз это незнание легко может сыграть с ним злую шутку. Нужно быть осмотрительнее. Когда же тишина окончательно начала обволакивать каменные стены, он в несколько шагов приблизился к двери. — Аускультацио... — прошептал он куда-то себе под нос, но достаточно чётко, чтобы заклинание подействовало. Из его палочки потянулась тонкая светлая лента, настолько воздушная, что она была едва ли видима в темноте. Она протянулась в замочную скважину, внутрь комнаты, а затем устремилась обратно, вытягивая диалог к чутким ушам Северуса. И несмотря на то, что голоса звучали тревожно, даже местами сдавленно, каждое слово разрезало воздух, будто Снейп стоял на расстоянии вытянутой руки от собеседников. — "Впопыхах забыли наложить заклинание тишины, мисс Ланская. — думал он, — Как неосторожно с вашей стороны..." — Если бы у Снейпа была такая возможность, то, наверное, он бы даже с нарочитой досадой цокнул языком, но сейчас нужно было быть тихим. — Это полный провал, Римус, — обречённо проговорила Дарья, она практически всхлипнула на этих словах. — Мало того, что чуть там не погибли, так мы и не нашли ничего. Ни единой зацепки! — Мы нашли нечто иное, — раздалось усталое бубнение Люпина. — Мы нашли доверие друг к другу, и это куда ценнее любого артефакта. Сила, которую ты ищешь, Дарья... возможно, она не в каком-то предмете, а в нас самих. В нашей способности противостоять тьме, не становясь её частью. — "О, божества, избавьте..." — мысленно простонал Снейп, с наслаждением катаясь по волнам их слабости. — Противостоять... — было слышно, как Ланская перешла на шёпот. – А как противостоять тому, чего не видишь? Великий Велес! Мы искали его, а нарвались на очередную ловушку. Мне вообще иногда кажется, что все эти тени прошлого со мной просто играют... В этот миг Дарья даже и не догадывалась, что своей фразой заставила мастера зелий вздрогнуть всем телом. — "Искали его... — повторил про себя Северус. — Кого или что они ищут?" — Иногда мне кажется, что он нарочно прячется, что он просто не хочет, чтобы его нашли, — Дарья отошла к окну. — Я должна знать, Римус. Жив ли он или... Дарью стало заметно хуже слышно, и заклинание усилило свой напор. — "Прячется? Жив ли он? Так речь идёт не об артефакте?" Северус настолько увлёкся своим подслушиванием, что забыл наложить дополнительные маскировочные чары. Через замочную скважину он увидел, как Ланская неожиданно вздрогнула, и на спине у неё показались красноватые лучи. — "Чёрт!" — осознание пронзило триумф, как шило. Он, как мальчишка-первокурсник, позволил заклинанию реагировать на его собственные эмоции! Ярость, на этот раз направленная исключительно на себя самого, хлынула жгучей волной. Внутри комнаты резко оборвался шёпот. Послышались быстрые шаги по направлению к двери. Не думая, почти не дыша, Снейп рванулся назад, в спасительную темень ниши, уже нащупывая в памяти путь к ближайшему потайному ходу... Щёлкнул замок, и в коридоре показалась полоска света с лицом Дарьи. — Дарья, что такое? — спросил из комнаты Люпин. В коридоре никого не было. — Я... Наверное, просто показалось А по ту сторону стены, чуть подрагивая, стоял Северус. — "Превосходно. Изумительно. Ещё минута, и я бы, чего доброго, постучался и попросился на чай", — он провёл рукой по лицу. Снейп двинулся вниз по лестнице, ведущей куда-то в сторону подземелий. — "Люпин и Ланская... Ищут вдвоём... Он прячется... Только если это..." — волшебник резко затормозил посреди дороги. — "Блэк. Она знает. Или догадывается". Всё становилось только хуже и хуже в его мрачных догадках, но от этого не менее правдиво. Одно было ясно — нужно этому помешать.

***

Прошли недели, а затем и месяцы, но ощущение от того провала не отпускало. Оно висело на них тяжёлым саваном, пропитанным запахом влажной земли из Тисового склепа и собственным страхом. Любая попытка сдвинуться с мёртвой точки — проверить новую догадку, рискнуть отправиться в Запретный лес в поисках похожих аномалий магии — натыкалась на глухую, непреодолимую стену. Сначала эта стена была сложена из их собственного истощения — и физического, и, что куда страшнее, душевного. Они с Римусом продолжали встречаться, но их разговоры стали похожи на перемалывание старой, бесплодной жвачки. Они в сотый раз перебирали обрывки писем, строили и тут же рушили хрупкие теории, и каждый раз в конце повисало одно и то же горькое: "Мы не знаем. У нас ничего нет". Прежняя лёгкость, родившаяся в азарте погони, испарилась, оставив после себя лишь усталую ответственность друг за друга и гнетущее чувство вины, которое Дарья носила в себе, как занозу. Она винила себя за то, что втянула его в это, он — за то, что не смог её защитить и найти ответы. Всё осложнялось ещё и недугом Люпина: каждое полнолуние было вызовом и его состоянию, и их совместной работе, и нагружать его ещё больше Дарье совершенно не хотелось. Время текло вязко, как испорченное зелье, не принося ни облегчения, ни новых зацепок. Казалось, сама судьба наложила на их расследование морок, отсекая все пути к разгадке и оставляя их в подвешенном состоянии, где не было ни движения вперёд, ни возможности отступить. Так очередное утро встретило консультанта Ланскую безмятежной волной неподдельной радости, какой-то насмешливой и совершенно неуместной. С момента вылазки в склеп прошло около двух месяцев, уже вовсю шла экзаменационная сессия, но почему-то именно сегодня Дарья проснулась абсолютно выжатой. Солнечный свет настойчиво пробивался сквозь плотно задвинутые тёмно-синие занавески, без приглашения проникая в полумрак её комнаты и выхватывая из тьмы пылинки, танцующие в воздухе. Он плавно скользнул по её уставшему лицу, безжалостно забирая последние крупицы тревожного сна. Ещё не открыв глаза, Дарья поморщилась и с раздражением зарылась лицом в подушку, пытаясь натянуть одеяло на голову в тщетной попытке спрятаться не только от этого утра, но и от всех невзгод и неприятных открытий, что свалились на неё за последние месяцы. Мозг, замусоренный страхами, отказывался обрабатывать новые загадки, и даже в полудрёме сердце Дарьи неприятно сжалось и заклокотало в немом негодовании — опять мысли о брате, опять тупик, опять тревога, опять эта давящая неизвестность... Ланская зябко поёжилась, по телу роем пробежались мурашки, заставляя её инстинктивно обхватить себя за плечи. И нехотя, будто бы чужой, а не собственной рукой, она скинула с себя одеяло, открываясь утренней прохладе. Воздух в комнате показался ей внезапно ледяным. Дарья устало провела ладонями по лицу, грубо растирая кожу, словно пытаясь стереть не только следы сна, но и накопившуюся усталость. В глазах резало, веки налились свинцом, а в груди жалобно и протяжно ныло, отдаваясь эхом в пустоте под рёбрами. — Б-р-р-р, аж самой противно... — прошипела Дарья сама на себя в гнетущей тишине комнаты. Голос её был хриплым от сна и непрожитых слёз. — Ещё поскули, как щенок, Ланская, и слезу пустить не забудь! — слова эти прозвучали резко, почти зло, и подействовали на неё отрезвляюще, как удар хлыста. Она всегда была внимательна к чужой боли и горю, но к собственной слабости и жалости к себе питала лютую, почти физиологическую ненависть. Поэтому была к себе в сто раз строже, чем следовало, хоть никогда и ни за что не признала бы этого вслух даже под пыткой. Скрепившись, она заставила себя сесть на кровати, ощущая, как каждый мускул ноет в знак протеста. Сегодня предстоял новый день. Новые уроки, новые маски, новые попытки казаться сильной, когда внутри всё кричало от бессилия. Но первой задачей было просто встать и заставить себя встретить этот день лицом к лицу. Ланской казалось, словно она носит не свою кожу, а чужую, неудобную шкуру, давящую на плечи и грудь, настолько тесную, что дышать было трудно, такую колючую, будто сотканную из иголок дикобраза, впивающихся в тело при малейшем движении. Каждое прикосновение ткани одежды, каждый вздох отзывались болью в этой чужой плоти. Она будто медленно, но уверенно теряла какую-то живую, крылатую часть самой себя — ту самую, что когда-то позволяла ей парить над обыденностью, чувствовать магию не как груз, а как бесконечную свободу. И теперь эта сила неотвратимо отмирала в её душе, оставляя после себя голую, незаживающую рану, зияющую пустотой. Эта рана пульсировала под плёнкой повседневности, грозя разорваться в любой момент и выпустить наружу всё, что она так тщательно пыталась сдержать. Дарья натянула на себя первую попавшуюся мантию, и будто в такт её состоянию, ткань оказалась тёмно-серой, тусклой и неинтересной. Взгляд ведьмы лениво скользнул по зеркалу, оценивая, насколько же Ланская стала похожа на собственную тень. Она грустно хмыкнула и на негнущихся ногах поплелась в Большой зал. Шаги её стали шаркающими и тихими, будто она боялась разбудить в себе что-то важное и горькое, что наконец уснуло после долгой ночи терзаний. Дарья сидела за столом преподавателей, механически помешивая остывающий чай. Запах её любимого кофе сейчас напоминал противное, кричащее своей бодростью варево. Впервые его животворящие свойства виделись Дарье какой-то дешёвой декорацией, подделкой истинной энергии. Конечно же, дело никогда и не было в кофе. Уходило её собственное ядро, её стремление. При ярком освещении фиолетовые тени под глазами приобрели уродливый вид чёрных следов, а пальцы с заживающими царапинами непроизвольно подрагивали. Она чувствовала себя выжатой и обманутой. Склеп не только не дал ответов, но и прибавил вопросов и страха, который теперь сидел в ней холодным, тяжёлым камнем. Её взгляд скользнул по столу и зацепился за Римуса. Он выглядел не лучше, его лицо было серым от усталости. Он встретил её взгляд и едва заметно кивнул. Этот безмолвный знак поддержки согрел её изнутри, напоминая об их договоре. Они потерпели поражение, но не были сломлены. Во всяком случае Дарья именно так и хотела думать, никто и не говорил, что будет легко. Внезапно её метка на плече, уже притихшая, снова дрогнула, будто кто-то провёл по ней ледяным пальцем. Дарья вздрогнула и инстинктивно оглядела зал. Её взгляд скользнул по высокому, худому профессору зелий, который как раз входил в зал, только почему-то его шаг был каким-то вальяжным. Снейп шёл к своему месту, его лицо было невозмутимой маской, но ей показалось, что уголок его рта на мгновение дёрнулся в намёке на противную ухмылку. — "Параноик, — отругала себя она, отводя взгляд. — Он просто идёт завтракать". Но семя сомнения было посеяно. Ощущение, что за ней наблюдают, никуда не исчезло. Клеймо на спине холодило кожу так, словно кто-то неожиданно открыл форточку, впуская морозный воздух, от которого хотелось спрятаться. — "Он и сам, как сквозняк, — думала Ланская, — резкий, колючий и... вездесущий". Это ощущение пронизывающей прохлады, исходившее не от метки, а от самого присутствия Северуса, было почти осязаемым. Оно пробиралось под одежду, заставляя плечи непроизвольно напрягаться. И самое противное было то, что даже отвернувшись, она продолжала чувствовать этот ледяной, невидящий взгляд. Сомнение пустило корни, и теперь её собственное отражение в ложке казалось ей испуганным и по-новому уязвимым. И тут произошло нечто неожиданное. К её столу, нарушив невидимый барьер её уединения, подошла первокурсница Хаффлпаффа с сияющими карими глазами и огромной, чуть подгоревшей маффинкой в руках. — Консультант Ланская! — девочка сияла, переполненная восторгом. – Это вам! Я... мы с подругами пытались повторить ваш рецепт русского пряника на уроке домашнего волшебства! У нас не совсем получилось, но этот... самый лучший! Дарья замерла, глядя на подношение. Этот простой, детский жест доброты и восхищения показался таким чуждым и хрупким в её нынешнем состоянии. Она чувствовала себя мошенницей — эти девочки видели в ней блестящую волшебницу, а не ту, что страшной ночью рыдала от ужаса в грязном лесу, чувствуя, как тёмная магия пытается вырвать её душу. — Спасибо, дорогая, — её голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь неожиданный комок в горле. Она взяла маффинку, и её пальцы ощутили тёплую, почти живущую шершавую текстуру. — Он прекрасен. Девочка, счастливая и покрасневшая от смущения, тут же убежала, чтобы поделиться триумфом с подругами. Дарья медленно отломила кусочек. Пряник был приторным, местами горчил палёной корочкой и пах горелым, но в этой несовершенности был какой-то странный, глубокий уют. На несколько секунд тяжёлый камень тревоги и отчаяния в груди отступил, сменяясь простой человеческой благодарностью. Закончив некое подобие завтрака, Ланская встала из-за стола и мягкой, уже лишённой прежнего уныния поступью направилась к выходу из зала. И когда она огибала преподавательский стол, чтобы выйти, на ничтожный миг её голубые глаза встретились с чёрными. Снейп вообще всё это время вёл себя как-то подозрительно тихо, но в этот чёртов день с самого утра, видимо, всякая гадость решила сойтись клином на Ланской. — Мисс Ланская, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, словно лезвие, проведённое по шёлку. — Позвольте выразить восхищение. Немногие после... напряжённых ночных бдений способны сохранять такое присутствие духа. Или, возможно, это просто искусный грим? Дарья замерла на секунду, чувствуя, как под её мантией снова похолодела кожа. — Северус, — парировала она с лёгкой, почти беззаботной улыбкой, в которой, однако, не было ни капли тепла. – Всегда так заботливо осведомлены о графике коллег. Не угодно ли вам чашечку кофе? Выглядите так, будто провели ночь ещё менее удачно, чем я. Или это ваш обычный, цветущий вид? Уголок его рта дёрнулся. — Мои ночи, в отличие от некоторых, посвящены полезному труду. А не бесплодным поискам в местах, куда благоразумным волшебникам соваться не стоит. — Он сделал паузу, давая ядовитому намёку повиснуть в воздухе. — Но, разумеется, ваше внезапное увлечение ботаникой в тёмное время суток — это исключительно ваше личное дело. — О, будьте уверены, Северус, — её голос зазвучал сладко, как патока, но глаза стали холодными, как лёд. — Я всегда нахожу, чему поучиться. Даже в самых... отталкивающих местах. Желаю и вам продуктивного дня. Постарайтесь не отравить никого до обеда. Не дав ему возможности ответить, она кивнула и вышла из зала, прекрасно понимая, что только что сделала новый ход в их холодной войне. Но после ночи в склепе, бесконечных метаний и этого утреннего пряника она не была сбита с толку. Внутри неё всё сжалось в тугой, болезненный комок. Напряжение сковало плечи — он добивался именно этого, чтобы она чувствовала себя под наблюдением, и у него это превосходно получалось. По спине пробежали знакомые мурашки раздражения. Этот вечный подкол, этот яд, эта вера в собственное превосходство... Но под этим, глубже, вспыхнуло что-то ещё, чему не было имени. Острая, почти радостная искра. Он вышел из тени. Перестал просто молча наблюдать. Он снова вступил с ней в эту странную, почти что извращённую игру. И как бы она ни злилась, её дух, изголодавшийся по настоящему вызову, встрепенулся. С Римусом было безопасно и тепло. С Северусом Снейпом — опасно и... живо. И пока она не знала, как охарактеризовать это чувство, как его укротить или хотя бы с ним договориться. Но правда была в том, что она и не хотела это прекращать. Всё, что произошло утром — и детский жест доброты, и ядовитый обмен любезностями со Снейпом — не принесло успокоения, а, наоборот, запустило в ней мучительный процесс самоанализа. Этот день стал для Дарьи долгим и изматывающим спектаклем, где она играла сразу несколько ролей, и ни одна из них не была по-настоящему ею. На уроке со старшекурсниками, объясняя сложный принцип защитных заклинаний, она ловила себя на том, что говорит уверенным, почти безапелляционным тоном, в то время как внутри всё сжималось в комок. Она видела себя со стороны — яркая, компетентная ведьма, чьи жесты точны, а слова весомы. Но это была лишь оболочка, тщательно выстроенная скорлупа, готовая вот-вот лопнуть с оглушительным треском её собственных переживаний. Позже, в учительской, за чашкой чая, она отшучивалась с Флитвиком и с интересом расспрашивала его о новых подходах в заклинаниях, и всё это время чувствовала, как её щёки ноют от натянутой улыбки. Филиус о чём-то вдохновенно щебетал, но Ланская слушала его вполуха. Она играла роль приятной коллеги, лёгкой в общении, хотя каждое слово давалось ей с трудом, будто она тащила на себе тяжёлый груз. А где же в этом всём была она? Настоящая. Та, чьи мысли день и ночь крутились вокруг пропавшего брата, чьё тело помнило леденящий ужас склепа, чья душа была измотана до предела этой двойной игрой? Та Дарья, которая отчаянно нуждалась не в том, чтобы казаться сильной, а в том, чтобы иметь возможность быть слабой, позволить себе расплакаться от бессилия и страха – эта часть её была загнана в самый тёмный угол сознания и заперта на замок. Она металась между железобетонной стойкостью на грани полной атрофии своих чувств и готовностью тихонечко и жалобно запищать от происходящего. К вечеру, когда ученики начали расходиться по спальням, и в замке наступала блаженная тишина, этот внутренний разлад достиг своего апогея. Маски были сняты, оставив её наедине с самой собой — растерянной, уставшей и до смерти напуганной. Смутное, но неотступное предчувствие бури сжимало горло. Что-то должно было случиться. Что-то неизбежное. И она, со всей своей магией и проницательностью, чувствовала себя беспомощной, будто шла по узкому мосту над пропастью с завязанными глазами, не в силах разглядеть ни цели, ни конца. Ланская хотела бы отмахнуться от самой себя, как иногда она это делала в моменты упадка сил, чтобы не раскиснуть окончательно, но в этот вечер её интуиция не просто говорила с ней, а уже кричала. После ужина Дарья медленно шла по окутанному предвечерним сумраком коридору, погружённая в свои мрачные мысли, как вдруг её взгляд зацепился за знакомую троицу — Поттера, Уизли и Грейнджер. И в тот же миг её метки на спине и плечах вспыхнули обжигающей болью. Её тело согнулось от внезапного спазма, дыхание перехватило. Знаки кричали на языке чистой, животной магии, примитивном и неоспоримом: "ДЕЙСТВУЙ! СЕЙЧАС!" Такого рода послание бывает не каждый день, а потому Ланская больше не могла скрывать от самой себя то, что происходящее не является плодом её больного воображения. Это был зов крови, зов рода, столь же древний и необъяснимый, как инстинкт перелётной птицы. В горле встал ком, сердце забилось в такт этой внутренней тревоге. Она прижалась к холодной стене, сливаясь с тенями, её пальцы впились в каменные выступы. Глаза, широко раскрытые, следили за каждым движением троицы. Она видела, как Поттер сунул что-то под мантию и пошёл, прижимая руки к животу, скрывая подозрительный бугор. Как они, озираясь, прокрались в чулан и затаились. Её собственное тело напряглось в ответ, мускулы налились свинцом, готовые к броску. Через некоторое время Гермиона осторожно выглянула и прошептала: "Порядок". Дарья почувствовала, как по её спине пробежал электрический разряд. И она увидела. Они надевали... что-то. Какую-то мантию, скрывшую их всех разом. И только один человек был свидетелем этого побега. Первый сигнал вновь пришёл от меток — внезапный спазм, укравший дыхание. — "Смотри не глазами, а кожей. Слушай не ушами, а костями", — слова старого наставника пронеслись в памяти, четкие, как команда. Ее взгляд расфокусировался, перестав искать привычные формы. И тогда она увидела. Вернее, ее сознание собрало картину из тысяч микроскопических нестыковок. Там, где должен был быть ровный поток сквозняка, гуляющего по коридору, плясала странная рябь, будто невидимая рыба плыла против течения. Лунный свет из арочного окна ложился на каменные плиты ровным серебристым прямоугольником. И на этом идеальном полотне плясали три смутные, расплывчатые тени, лишенные источника. Она не видела Гарри Поттера, но знала, где он стоит: левая нога впереди правой для устойчивости, корпус слегка подан вперед, правая рука сжата в кулак у бедра. Чуть позади, более высокая и суетливая тень — Уизли. И третий контур, собранный, сжат в комок интеллектуального напряжения — Грейнджер. Мантия скрывала детей, но была бессильна скрыть бойцов, чьи намерения и эмоции выписывали их невидимые портреты в самом пространстве. Мысль о том, чтобы отступить, мелькнула и умерла, не успев родиться. Ее метки, все еще гудящие низким, тревожным гулом, были безжалостны. Дарья слышала был приказ, написанный на языке ее крови: "Иди". Сжав челюсти до хруста, она оттолкнулась от стены. Она шла, ведомая болью в плечах и холодным пониманием в груди: все нити сплетались здесь, в эту ночь. И ей была уготована роль не одной из фигур в этой смертельной партии. И чёрт возьми, как это было прекрасно и ужасно одновременно... — "Куда ж вы прётесь, маленькие идиоты? — думала Дарья. — И почему меня за вами тянет, как подзаборную шавку на привязи?" Скрываемая маскировочными чарами, Ланская продолжала своё движение. Она следовала за невидимым шелестом их шагов по влажной траве, за невидимыми силуэтами, чертившими борозды на серебристом от росы лугу. Они вели её прочь от замка, к уютно светящимся окнам хижины Хагрида. На мгновение в груди Дарьи шевельнулась тёплая, глупая надежда. — "Может, просто навещают друга? Детские тайны?" Но метки на плечах, будто раскалённые клейма, не унимались. Она прижалась к шершавой коре старого вяза, наблюдая, как дверь хижины приоткрылась, впуская сгусток искажённого воздуха, и захлопнулась. В окне мелькнуло знакомое лицо Хагрида, размахивающего своим розовым зонтиком. Казалось, всё и правда было невинно. Но Дарья не двигалась с места. Она ждала, слившись с ночью, её дыхание стало медленным и почти незаметным. Она ждала, потому что её кожа горела, а инстинкты кричали, что это только начало. И они не обманули. Вскоре скрипнула дверь с чёрного входа. Три невидимых контура выскользнули наружу. Движения стали целеустремлёнными, резкими, почти отчаянными. Они рванули прочь от хижины обратно к замку. Дарья, всё ещё скрытая в тенях, почувствовала, как нарастающее напряжение в её плечах чуть ослабло. — "Может, они просто набегались и теперь возвращаются? Глупая, детская авантюра, закончившаяся у Хагрида?" — Она даже успела ненадолго выдохнуть, и уже гораздо более спокойная, почти разочарованная поплелась за учениками, сохраняя дистанцию. Они неспешно поднимались по опушке, их невидимые силуэты казались усталыми. Именно эта расслабленность и стала для неё ловушкой. Внезапно, без единого звука или намёка, три сгустка искажённого воздуха резко дёрнулись в сторону, словно по команде, и побежали к старому дереву. Мозг Дарьи отказывался верить, но её тело уже среагировало раньше. Метки на плечах взвыли в унисон, переходя от тревожного гула к пронзительному, невыносимому визгу. В горле пересохло. — Гремучая ива... — прошептала она, и слова повисли в воздухе ледяным облачком. — Нет, только не туда! Это ж было самоубийство! Прежнюю усталость как рукой сняло. Всё её существо, каждая клетка, выстроенная годами тренировок, сжалось в тугую смертоносную пружину. Дарья полетела по мокрой траве, её ноги почти не касались земли. Вихрь рыжих волос мелькнул в ночи, как предупреждающий факел. Вдруг нога Дарьи зацепилась за какую-то нелепую, скрытую травой корягу, которую она не заметила в порыве собственной охоты. Сорвался с губ проклятый возглас, и Ланская с размаху полетела носом в землю. Воздух с силой вырвался из легких. Мир на мгновение опрокинулся, превратившись в месиво из мокрой травы, земли и звёзд, брызнувших в глазах. Грубый удар оземь отозвался во всём теле, от зубов до копчика. Но куда больнее была вспышка унизительной ярости. Не сейчас! Чёрт возьми, не сейчас! Она откашлялась, пытаясь вдохнуть, её пальцы впились в грунт. Где-то совсем рядом со свистом ветви-бичи рассекали воздух, и сквозь этот грохот ей почудился испуганный вскрик Гермионы. Адреналин пересилил боль. Дарья оттолкнулась от земли, не стараясь подняться в полный рост, а перекатившись набок и резко вскочив на одно колено. Взгляд, затуманенный болью и яростью, метнулся к основанию дерева. И там... там, в самом эпицентре этого безумия, она увидела это. Узел. Тот самый, о котором шептались старшекурсники. На корявом стволе, чуть выше земли, была странная выпуклость, будто дерево когда-то пыталось свить гнездо из собственных ветвей. Ветвь, толще её руки, с оглушительным хрустом обрушилась в сантиметре от её головы, взметая комья грязи. Дарья рванулась вперёд серией коротких, стремительных бросков, прижимаясь к земле. Её саму вело тело, помнящее уроки Волчьей Яри: уклониться, использовать инерцию, найти слабое место. Ещё один бросок. Ещё. Воздух свистел у самого уха. И вот она у цели. Руки сами потянулись к тому самому узлу, нажимая, царапая, ища впадинку, скрытую под мохом. Раздался оглушительный, словно кость, ломающийся скрежет, и Гремучая Ива замерла, её ветви застыли в причудливом, неестественном танце. Дарья, вся в грязи, с трясущимися руками и бешено стучащим сердцем, тяжело дышала, прислонившись лбом к шершавой коре. А потом её взгляд упал на землю у самых корней. На комок мантии-невидимки, оставленной в тёмном тоннеле. — "Веди, — требовали метки. — Спасай". Ланская двинулась вперёд. Быстрее. Ещё быстрее. Туннель был тёмным, сырым и бесконечным, но её гнала вперёд адреналиновая ярость и слепая вера в зов своей крови. И вот – конец. Свет. Дверь. Она ворвалась в затхлую комнату, отталкивая полуразрушенную дверь плечом, готовая к чему угодно: к монстрам, к Пожирателям, к ловушке. Всё застыло в одном немыслимом кадре. Гарри, Рон и Гермиона, замершие в позах ужаса. Противный, тщедушный человечек, которого она совершенно не знала — Питер Петтигрю. И они. Римус. Её Римус. Её друг, её соратник, её единственная опора в этом проклятом замке. Он стоял здесь. Рядом с Сириусом Блэком. Безумным убийцей, чьё лицо с тех пор, как она прибыла в Британию, не сходило с газет. Обрюзгший, грязный, но живой. И он не пытался никого убивать. Он стоял рядом с Римусом, и их позы, их молчаливая собранность кричали вовсе не о конфронтации. В голове что-то щёлкнуло. Стеклянный колпак, под которым она пыталась сохранить свои последние силы, разлетелся на тысячи осколков, и каждый вонзился в самое сердце. В ушах зазвенела оглушительная тишина, в которой ясно прозвучали обрывки их с Римусом разговоров: — "Мы должны быть осторожны, Дарья. Я не могу тебе всего рассказать, это слишком опасно. Доверься мне. Доверься..." Глаза Дарьи, широко раскрытые, медленно перевели взгляд с Блэка на Люпина. Глубокая, леденящая, животная рана предательства застыла в её глазах. — Римус?.. — её собственный голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом, поломанным от невысказанной боли. В этом одном имени вместилось всё: месяцы их тайных встреч, их общие провалы, их молчаливая поддержка, её открытость, её уязвимость, которую она позволила ему видеть. И его ложь. Спокойная, размеренная, улыбающаяся ложь. Она смотрела на него, и в её взгляде был один-единственный вопрос: "Как ты мог?" Люпин видел, как она влетела в комнату, и на мгновение его охватила слепая паника — ещё один человек, который всё испортит, помешает наконец докопаться до правды, до Петтигрю. Но когда он встретился с её глазами, вся эта логика рассыпалась в прах. Он увидел не консультанта Ланскую, а ту самую Дарью, что делилась с ним своим страхом за брата, чьи плечи сникали от усталости после ночи в тисовом склепе, чью тихую, лишённую слёз печаль он видел только он один. И сейчас в этих глазах, всегда таких ясных и полных огня, он увидел крушение всего, что они построили за эти месяцы. Его собственное лицо стало восковым, маска невозмутимости, за которой он скрывался от всех, треснула и осыпалась, обнажив сырую, незащищённую правду. Он видел, как проступает каждый его обман, каждая полуправда. И теперь эта "безопасность" стояла перед ним в образе женщины, смотрящей на него, как на чужого. — Дарья... — её имя сорвалось с его губ беззвучным стоном. Он сделал непроизвольный шаг вперёд, рука инстинктивно потянулась к ней – остановить, объяснить, попытаться собрать осколки обратно. Но это движение было таким красноречивым, таким виноватым. Он даже был не в силах крикнуть "Это не то, что ты думаешь!" коллеге. Он умоляюще тянулся к женщине, чьё доверие только что растоптал. Он видел, как её взгляд скользнул по его протянутой руке, и в её глазах что-то окончательно погасло. Замкнулось. Он стоял, оглушённый грохотом собственного падения, и понимал – всё кончено. Правда о Сириусе, оправдание Петтигрю, спасение Гарри... всё это вдруг померкло перед одним-единственным фактом: он только что потерял её. И хуже всего было то, что в глубине души он всегда знал, что этот день настанет. Что его жизнь – это жизнь оборотня и лжеца, и рано или поздно она потребует своей самой дорогой платы. Происходящее стало той последней каплей, что сорвала с Дарьи все предохранители. Та самая холодная, сжимающая всё нутро пустота внезапно взорвалась ослепительной, яростной вспышкой. Годы контроля, сдержанности, все эти маски "компетентного консультанта" и "сильной женщины" – всё обратилось в пыль. — Не подходи ко мне! Её крик прорвался из самой глотки, хриплый, дикий, почти звериный. Он отозвался эхом в затхлой комнате, заставив всех вздрогнуть. — Всё это время?! — она выплёвывала каждое слово, её голос звенел от невыносимого напряжения. — Все эти разговоры, все эти ночи, все эти "мы с тобой", "наша тайна"?! Это и была твоя тайна, Римус?! Тайна о том, что ты замыкаешься со своим другом-убийцей в какой-то конуре, пока я... пока я... — Она резко, с силой ткнула себя пальцем в грудь, громко всхлипнув, выдав всю накопленную боль. — ...пока я рыла землю носом, пытаясь найти хоть какой-то след моего брата! Пока я доверяла тебе! Думала, что у нас... что мы... — она не договорила, лишь снова взорвалась. — А ты знал! Ты знал, что я ищу его среди Пожирателей, среди этих тварей! И в это самое время ты прятал одного из них! Её взгляд, горящий ледяным голубым огнём, переключился на Сириуса. — И ты! — она бросилась к нему на шаг, не боясь, с лицом, искажённым ненавистью. — Ты знал Якоба Ланского? Ты видел его? Говори! Или ты и его убил, как тех Поттеров?! Она метнулась обратно к Римусу, её рыжие волосы, выбившиеся из причёски, пламенели ореолом вокруг бледного лица. — И ты защищаешь это? Ты стоишь рядом с этим чудовищем и смотришь на меня своими честными глазами? Ты знал, куда я пойду сегодня! Ты знал, что мои метки кричат на него! И ты даже не попытался меня остановить! Ты просто позволил мне бежать сюда, как дуре, чтобы я увидела всё это! Слёзы, которых она не позволяла себе все эти месяцы, наконец хлынули. Она не вытирала их, стоя перед ним вся в грязи, с трясущимися руками и разбитым сердцем. — Какая же я идиотка... — Как трогательно, — раздался сзади чей-то ледяной, медленный голос, в котором яд капал на каждую букву. Дарья резко обернулась. В проёме двери, залитый мраком коридора, стоял Северус Снейп. Его чёрные глаза, холодные и блестящие, как у зверя, медленно скользнули по её лицу, залитому слезами, по её грязной, растрёпанной фигуре, застывшей в позе вечного обвинения. Потом его взгляд перешёл на Люпина, на Блэка, на перепуганных детей, на жалкого Петтигрю. На его тонких, бледных губах играла та самая противная, торжествующая ухмылка, которую она угадала утром. — Сценарная драма высшей пробы, — продолжил он, делая ленивый шаг вперёд. Его мантия бесшумно волочилась по пыльному полу. — Воссоединение старых друзей. Слёзы раскаяния... или, быть может, шантажа? И наша дорогая консультант Ланская, — его взгляд снова вернулся к ней, тяжёлый и пронзительный, — в самой выигрышной роли. Роль доверчивой дурочки, которую водят за нос, кажется, удалась вам особенно блестяще. Он остановился в нескольких шагах, его палец небрежно обхватил рукоять палочки. — Я шёл отнести вам зелье, хотя, конечно, знал, что вы предпочитаете экзотическую бурду мадам Ланской. И когда не обнаружил ни вас, ни её, то сразу всё понял. Мои поздравления, Люпин. Ваш маленький кружок, как я и предполагал, оказался куда многочисленнее. И, надо признать, куда театральнее. Но спектакль, полагаю, окончен. Дарья резко выпрямилась, смахивая слёзы тыльной стороной ладони с таким яростным усилием, будто хотела стереть с лица и саму кожу. — Заткнись, Северус, — её голос заскрипел, как напильник по кости. — Твои ядовитые комментарии сейчас никого не интересуют. — Напротив, — парировал он мягко. — Они как никогда кстати. Ибо проливают свет на истинную суть происходящего. Вы все собрались здесь — беглый убийца, оборотень, их доверчивая сообщница... — он многозначительно посмотрел на Дарью, — и трое учеников, которых вы, несомненно, планировали использовать в своих тёмных делишках. — Я ничья сообщница! — выкрикнула Дарья, её руки сжались в кулаки. — Нет? — Снейп поднял одну изящную бровь. — А что же это? Сентиментальная сцена с криками и обвинениями? Или, быть может, ловкий отвлекающий манёвр, пока ваши... сообщники... — он кивнул на Блэка и Люпина, — не придумали новую ложь, чтобы оправдать своё присутствие здесь с вооружённым и опасным преступником? — Они не мои сообщники! — гнев снова поднимался в ней, горячий и слепой. — Он... — она ткнула пальцем в сторону Люпина, — оказался лжецом! А этот... — её взгляд полыхнул ненавистью в сторону Блэка, — возможно, имеет отношение к пропаже моего брата! — О, какое удивительное совпадение, — ядовито протянул Снейп. — И, конечно, ваша внезапная осведомлённость о брате никоим образом не связана с тем, что вы уже много месяцев ведёте с Люпином тайные расследования, проникаете в закрытые помещения и посещаете места, связанные с Пожирателями? Вы хотите сказать, что это просто счастливая случайность, что вы оказались здесь, в логове Блэка, именно в тот момент, когда здесь собрался весь его шабаш? Дарья застыла с открытым ртом, словно её окатили ледяной водой. Он знал. Он знал о их с Римусом поисках. И теперь выстраивал всё в удобную для себя картину. — Ты ничего не понимаешь... — прошептала она. — Напротив, — Снейп заговорил тише. – Я, кажется, начинаю понимать всё очень хорошо. И поверьте, директору будет чрезвычайно интересно выслушать мою версию событий. Со всеми... красноречивыми... деталями. А пока, — его палочка внезапно возникла в руке, направленная на Люпина и Блэка, — я полагаю, настало время положить конец этому жалкому фарсу. Снейп взмахнул волшебной палочкой, и Блэка с Люпином связали появившиеся из ниоткуда верёвки. Ланскую он то ли не посчитал опасной, то ли хотел подольше насладиться её агонией. Лицо Дарьи высохло от слёз. Обстановка накалялась. — Версию? — переспросила она сладким голоском, мягко растягивая слово. — Северус, дорогой, то, что ты излагаешь, — это не версия. Это — незаконченный роман в жанре готического абсурда. Позволь мне угадать кульминацию: оказывается, всё это время мистер Филч был тайным агентом Министерства, а призрак Почти Безголового Ника — замаскированный Пожиратель, и мы все здесь собрались, чтобы обсудить план по хищению запахов из комнаты ароматерапии мадам Помифри? В уголке его глаза дёрнулось. — Ваша попытка приуменьшить значение... — О, я ничего не приуменьшаю! Я восхищаюсь размахом! Ты берёшь три случайных факта: моё присутствие здесь, их присутствие здесь, и тот неоспоримый факт, что сегодня утром моё заклинание для взбивания сливок почему-то свернулось. И из этого рождается грандиозная теория о международном заговоре! Это блестяще! Ты не волшебник, Северус, ты — художник-абстракционист. Только вместо красок ты используешь факты, и получается... такое. — Ваше легкомыслие лишь усугубляет вашу вину, — Северус перенаправил палочку на Дарью. — Легкомыслие? — она наклонила голову. — Милый мой, если бы я была шпионкой, как ты утверждаешь, разве я была бы настолько глупа, чтобы устраивать истерику на пол-Хогвартса, привлекая внимание? Разве не логичнее было бы тихо сидеть в кабинете и потягивать отвар из паучьих лапок, строя глазки и выведывая секреты? — Она бросила взгляд на его скривившееся лицо. — Хотя, поразмыслив, возможно, ты прав. Вид твоего лица, несомненно, заставил бы любого шпиона немедленно раскрыть себя в припадке искренности, лишь бы это прекратилось. Она вздохнула, делая вид, что задумалась. — Жаль. У нас мог бы получиться прекрасный роман в духе шпионского триллера. Ты — замкнутый гений с травматичным прошлым, я — роковая красотка с секретной миссией... Но нет, — она разочарованно покачала головой, — ты предпочитаешь дешёвый фарс. Где я — "доверчивая дурочка", а ты — единственный зрячий в царстве слепых. Скажи, в этой пьесе есть хоть один персонаж, который не является твоим марионеточным воплощением? Или ты и себя самого тоже записал в главные злодеи? Довольно нарциссично, не находишь? Снейп стоял, и казалось, яд, который он обычно изливал на других, теперь медленно отравлял его самого изнутри. Дарья, казалось, лишилась рассудка. — Кончай этот идиотизм, Ланская! Ты закончила свой клоунский спектакль? — Клоунский? — Она прищурилась, и её улыбка стала острой, как бритва. — Северус, я только начала. И поверь, мой следующий акт будет куда менее... вербальным. В этот миг в воздухе что-то щёлкнуло. Не громко, почти неслышно, но Дарья, чьё восприятие было обострено до предела, уловила это. Её взгляд на долю секунды метнулся за спину Снейпа, к трем бледным, застывшим фигурам. Она увидела, как пальцы Гарри Поттера, белые от напряжения, сжимают что-то в складках мантии. Увидела решимость в его глазах. — "Наконец-то", — мелькнуло у Дарьи с холодным удовлетворением. Снейп, ослеплённый своей яростью и триумфом, не видел ничего, кроме неё. Он сделал вдох, чтобы произнести заклинание, которое должно было положить конец всему. Он так и не успел его вымолвить. Гарри достал волшебную палочку. – Экспеллиармус! – крикнул он. Рон и Гермиона тут же сделали тоже самое. Грянуло сразу три заклинания, раздался оглушительный взрыв, затрещала дверь, едва удержавшись на древних петлях. Удар был точен и мощен. Снейп замер на полуслове, его глаза закатились, и он рухнул на пыльный пол как подкошенный, с глухим стуком, который отозвался в полной тишине комнаты. Дарья не шелохнулась, глядя на его распластанное тело. Ни тени сожаления, лишь холодная, хищная оценка. — Вот и вся твоя великая теория, Северус, — тихо прошептала она, глядя на него сверху вниз. — Разбита одним заклинанием третьекурсников. Жаль. А ведь начиналось так... драматично. Она медленно перевела взгляд на детей, которые стояли, дрожа, с всё ещё поднятыми палочками. — Спасибо, господа, — сказала Дарья, — вы только что доказали, что самый изощрённый ум бессилен перед простым и своевременным действием. Запомните этот урок. Он может спасти вам жизнь. Затем её взгляд, тяжёлый и неумолимый, снова вернулся к Римусу и Сириусу. Путы ослабли. — А теперь, — её голос прорезал тишину, как сталь. — Кто-нибудь, наконец, скажет мне, что, чёрт возьми, здесь происходит? И начните с самого главного. Что случилось с моим братом? Повисла тягостная пауза. Даже Гарри, Рон и Гермиона замерли, чувствуя, как атмосфера в комнате вновь натягивается до предела. Но никто в этой комнате ничего не слышал о Якобе Ланском. Дарья посмотрела на Римуса. Люпин не нашел сил ответить. Он лишь опустил голову, и этого было достаточно. Личная трагедия Дарьи отступила перед лицом более общей правды, которая сидела, дрожа, в углу комнаты. — Он... — Сириус Блэк трясущимся пальцем указал на Питера Петтигрю. Его голос, хриплый от лет заточения, теперь звенел почти истерической ненавистью. — Он — причина всего. Он — предатель. Он рассказал Ему, где прятались Джеймс и Лили! Глаза Гарри Поттера расширились, в них плеснулась такая боль и ярость, что воздух в комнате снова наэлектризовался. Все остальное – Дарья, её брат, даже оглушённый Снейп – перестало существовать. Существовал только этот тщедушный, плачущий человек, этот призрак, вставший из могилы. — Вы слышали, — Сириус повернулся к Римусу, его взгляд умолял, требовал подтверждения. — Вы слышали! Он сам признался! Прежде чем мы его схватили! Люпин, всё ещё бледный и разбитый после разоблачения Дарьей, с трудом перевёл взгляд на Питера. В его глазах боролись шок, неверие и ужасающая, медленно прорастающая уверенность. — Я слышал, — тихо, но чётко сказал Римус. Именно это, а не магия и не угрозы, окончательно сломило Питера Петтигрю. Вид своего старого друга, такого спокойного и уверенного в его вине, заставил его сжаться в комок. Его хныканье переросло в истошный, животный вопль. В этот момент заговорил Гарри: — Мы отведём его в замок. — Он смотрел на Сириуса, впервые видя в нём не столько безумного убийцу, сколько жертву, такую же, как он сам. — Мы отведём его к дементорам. Пусть он получит по заслугам. Пусть весь мир узнает правду. И... — он сделал шаг вперёд, — и ты будешь свободен, Сириус. Настоящий убийца будет пойман. Слово "дементоры" заставило Питера затрястись с новой силой, но оно же стало тем катализатором, который объединил всех. Рон, несмотря на сломанную ногу и бледное от боли лицо, кивнул. Гермиона, всё ещё сжимавшая палочку, выпрямилась. Даже Дарья, чьи мысли были далеко, с её братом в тумане слухов и полуправды, понимала – сейчас не время для драмы. Прямо сейчас, в этой комнате, вершилось правосудие. Восстанавливалась история, украденная двенадцать лет назад. И она, как сотрудник Хогвартса, как член магического сообщества, не могла этому помешать. Её долг – обеспечить, чтобы Петтигрю предстал перед судом. Её взгляд скользнул по оглушённому Снейпу. Его теория заговора рушилась на его же глазах, даже без его участия. Правда оказалась и проще, и ужаснее. — Тогда мы терять времени не будем, — скомандовала она. Дарья посмотрела на Рона. — Мистер Уизли, вам нужна поддержка. Гермиона, Гарри, помогите ему. Профессор Люпин, — её обращение к нему было ледяным и формальным, — вы возьмёте на себя... это, — она кивнула на Петтигрю. — А я, — её взгляд упал на Сириуса, в котором ещё читалась неуверенность и дикость загнанного зверя, — прослежу, чтобы мистер Блэк тоже добрался до замка. Целиком. И невредимо. Чтобы он мог дать свои показания. Толпа двинулась по коридору в сторону выхода, тоннель проплывал сплошной чёрной массой, и только блёклый свет был свидетелем его конца. Первыми шли Гарри, Рон и Гермиона, за ними Петтигрю с Люпином, затем Сириус, проплывающий по воздуху без сознания Снейп и замыкала шествие уже сама Ланская. Её взгляд скользнул по сгорбленной спине Римуса. Предательство друга жгло её изнутри, но сейчас было не время для выяснений. Сейчас они вели живую историю, опровержение официальной лжи, которую все принимали за правду долгие двенадцать лет. Они вышли на просторный луг, залитый тьмой. Никто не произносил ни слова, и лишь тяжелое дыхание Рона и подавленные всхлипы Петтигрю нарушали гнетущую тишину. Как вдруг... из-за рваных облаков вышла яркая, почти неестественно круглая луна. Голубые глаза Ланской устремились на свет, и в следующую секунду в них мелькнул ледяной ужас осознания. Потому что следующий звук, который она услышала, был полный агонии стон, вырвавшийся из груди Римуса. И в тот же миг её метки на плечах, едва утихшие после разбирательств в хижине, дрогнули с новой, пугающей силой. Она увидела, как его тело начало выгибаться, кости – издавать тот самый жуткий хруст. И её разум, уже знавший правду, всё равно отказывался верить. Это был Римус. Её друг. Тот, с кем она делилась самым сокровенным. А теперь... теперь это было нечто иное, чужое, наполненное чистой, неодушевлённой яростью. — Римус... — его имя сорвалось с её губ шёпотом, в котором смешались страх, жалость и леденящее душу осознание. Она видела, как Сириус бросился к нему, пытаясь удержать, и её собственные ноги инстинктивно сделали шаг вперёд — помочь, остановить. Но её отбросило назад волной дикой, первобытной магии, исходящей от превращающегося тела. Она отшатнулась, и её взгляд на мгновение встретился с взглядом Сириуса. В его глазах она прочла ту же панику, то же отчаяние — и понимание, что сейчас рушится всё. Все их планы, вся их надежда на справедливость. И именно в этот миг всеобщего замешательства, парализованный страхом Питер Петтигрю, увидел свой единственный шанс. Пока все смотрели на оборотня, он рванулся в сторону. Его фигура на бегу сжалась, сморщилась, и через мгновение на земле осталась лишь порванная верёвка. А к лесу, пользуясь хаосом, удирала маленькая, проворная крыса. — Он превращается! Крыса! — закричал Гарри, но было уже поздно. Хаос вырвался на свободу. И самым страшным в этом хаосе был даже не сбежавший Питер, а огромный, покрытый шерстью оборотень, который поднял голову к луне и издал протяжный, леденящий душу вой. Ланская моментально встала в боевую стойку, и произошло преображение. Из уставшей, измученной женщины она превратилась в живое воплощение гнева своего рода. Метки зажглись жидким золотом, которое пожирало тьму вокруг. Призрачные, переливающиеся узоры поползли по её коже, словно древние руны, пробуждённые к жизни. Её рыжие волосы, до этого тускло лежавшие на плечах, взметнулись в статичном танце, будто в невидимом вихре. Каждый волосок заискрился алым электричеством, создавая вокруг её головы огненный ореол, похожий на яростную гриву лиса или корону разгневанной богини. В этом свете её лицо, резко очерченное, с горящими голубыми льдинками глаз, казалось маской из самого мрамора – прекрасной и безжалостной. Ланская зашипела низким, свистящим звук, полным такой первобытной ненависти и предупреждения, что по спине бежали мурашки. Она стала чистейшим воплощением той первородной силы, что отметила её много лет назад. И когда оборотень повернул к ней свою волчью морду, его желтые глаза, полные безумия, встретились с её горящими синими. Произошла встреча двух древних сил — дикой, необузданной ярости луны и яростного, оседлавшего свою боль огня рода. Оборотень оскалил острые клыки, и его гортань издала низкий, обещающий разрыв плоти рык. Он двинулся в её сторону, его массивное тело подавило пространство между ними. Длинная когтистая лапа, способная разорвать камень, занеслась над головой Ланской, готовясь опуститься и снести её изящную фигуру с лица земли. И Дарья, ведомая каким-то древним инстинктом, занесла свою совершенно человеческую руку в ответ, словно сейчас она тоже была зверем, и её когтями становилась сама магия. С её изящных пальцев, будто высекая огонь о сталь, резко сорвался яростный всполох кроваво-красных искр. Искры больно лизнули морду оборотня, впиваясь в чувствительный нос и глаза. Чудовище сжалось, издав высокий, жалобный визг. Оно отпрянуло, тряся огромной головой, и в его жёлтых глазах на миг проступила растерянность. Этой секунды замешательства хватило. Оборотень, оглушённый и обожжённый, инстинктивно развернулся, спасаясь от этого странного, жгущего огня. Его взгляд метнулся к тёмному силуэту леса — к спасению, к укрытию. — Римус, нет! — отчаянно крикнул Сириус, но было поздно. Зверь, которым правил только инстинкт, рванул в сторону чащи могучими прыжками, стремительно растворяясь в тени деревьев. Дарья стояла, тяжело дыша, её золотые метки медленно угасали, а огненная грива волос опадала на плечи. Она смотрела в ту тьму, где исчез её друг, а в груди у неё было пусто и холодно. Сириус Блэк замер на мгновение, его лицо исказила гримаса невыносимой потери. Он только что обрёл друга и потерял его вновь — и на этот раз по своей же вине. Словно сорвавшись с цепи, он ринулся вслед, его крик разорвал ночь: – Римус! Вернись! За ним вслед побежали Гарри и Гермиона. Фонари у входа в замок погасли один за другим, словно их задушили. Сначала пришёл холод, пронизывающий до костей, высасывающий всё тепло и радость. Со стороны озера, плывя в нескольких дюймах от земли, появились они. Десятки скрюченных, тряпичных фигур в прорехах плащей. — Дементоры... То было последней мыслью, посетившей храбрую Ланскую. Золотой свет на её плечах погас, словно его и не было. Её адское пламя волос стало просто рыжими прядями, падающими на грязную землю. Дарья не услышала своего собственного крика, когда её колени подкосились, а сознание провалилось в бездонный колодец холода и тишины. Она падала, и последнее, что она ощутила, было даже не отчаяние, а страшная, вселенская пустота.

***

Последующие недели стали для Хогвартса временем странного затишья, похожего на затянувшуюся паузу после оглушительного аккорда. Правда, как это часто бывает, оказалась неудобной и для многих — слишком сложной, чтобы в неё сразу поверить. Сначала — нотка справедливости. Благодаря действиям Гарри и Гермионы, Сириусу удалось сбежать. Северус Снейп. Для него эти недели стали временем горького триумфа и сокрушительного поражения. Его роль в попытке задержать Блэка и Люпина была отмечена... ничем. Никакого Ордена. Лишь сухое, дежурное непонимание Фаджа и лёгкая насмешливость Дамблдора. Его теория о заговоре Ланской и Люпина рассыпалась в прах, превратив его в посмешище в глазах остальных и, что было куда больнее, в его собственных. Он замкнулся в своей обители зельеварения. Сириус Блэк, получив долгожданную свободу, но потеряв вновь обретённого друга, скрылся. И, наконец, Дарья Ланская. Она пришла в себя в школьном лазарете, под присмотром мадам Помфри. Физически невредимая, она несколько дней провела в состоянии глубокой апатии. Пустота, оставленная дементорами, заживала медленно. Воспоминания о той ночи возвращались обрывками: ярость оборотня, холодная ясность её силы, леденящий ужас небытия... и предательство Римуса. Это воспоминание причиняло боль острее любой магии. Она избегала всех, включая Дамблдора, который смотрел на неё с безмолвным пониманием. Она знала, что Сириус свободен, что Питер в бегах. Но это знание было абстрактным, не задевающим той пустоты внутри. Её расследование о брате снова зашло в тупик, и на этот раз у неё не было даже союзника, с которым можно было бы его обсудить. Именно в таком состоянии — опустошённом и отрешённом — она нашла его. Вернее, он нашёл её. Как-то вечером, бродя по пустынным коридорам вдали от людных мест, она вышла в заброшенный внутренний дворик. Луна, та самая, что принесла столько бед, была теперь лишь тонким серпом в небе. И под его бледным светом, прислонившись к стене, стоял Римус. Он выглядел уставшим до смерти. Лицо было испещрено новыми морщинами, одежда висела на нём ещё мешковатее. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то в звёзды. Дарья замерла на пороге, готовая развернуться и уйти. Гнев, старый и горький, снова кольнул её. Она молчала, сжимая кулаки в карманах мантии. — Я не прошу прощения, Дарья, — начал он. – То, что я сделал... что скрывал от тебя... не заслуживает прощения. Я разрушил твоё доверие и поставил тебя в смертельную опасность. Я стал тем, кого всегда боялся стать в твоих глазах — чудовищем. Он, наконец, повернулся к ней, хотя и встретиться взглядом с Ланской было невероятно тяжело. — Всё, что мы пережили вместе, всё это время — он выдохнул, — я должен был сказать тебе одну вещь. Всё, что я говорил тебе о твоём брате... всё, что знал... было правдой. Я скрывал свою связь с Сириусом, свою историю, но я никогда не лгал тебе о Якобе. Я действительно ничего не знаю. Дарья смотрела на него. Она видела его исковерканную болью душу, его готовность уйти, неся на себе весь этот груз. И её собственный гнев начал таять, уступая место горькому пониманию. Они оба были жертвами. Он — своего проклятия и прошлого. Она — тайн, которые это прошлое породило. Они оба носили на себе отметины — его в полнолуние, её — на плечах. — Ты — идиот, Римус Люпин, — наконец сказала она. — Глупый, благородный идиот Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. — Ты не станешь чудовищем в моих глазах, — её голос окреп. — Ты уже стал им. Ненадолго. А потом ты снова стал моим другом. Тем, кто был единственным, кто понимал. — Она остановилась перед ним, глядя прямо в его усталые глаза. — Ты навсегда останешься моим другом. Потому что у меня, кажется, их не так уж и много. Римус закрыл глаза, и по его исцарапанной щеке скатилась единственная, быстрая слеза. — Спасибо, — прошептал он, коротко положив голову на плечо Дарьи. И в холодном, лунном свете, их дружба, треснувшая и пошатнувшаяся, нашла в себе силы, чтобы сделать первый шаг к исцелению. — Завтра утром я уезжаю, — тихо сказал Римус, наконец разрывая молчание. Его голос был ровным, но Дарья уловила в нём ту самую привычную горечь смирения, которая всегда так злила её в нём. — Дамблдор нашёл мне... работу. Дал рекомендацию. Далеко отсюда. Где моя... особенность... не будет вызывать столько вопросов. Он посмотрел куда-то в сторону тёмных очертаний замка, будто прощаясь. — После того, как всё открылось... родители учеников... — он не стал договаривать, лишь горько усмехнулся одним уголком губ. — Погоди, что? — спросила Дарья. И тут он добавил всего одну фразу. Тихим, абсолютно бесстрастным тоном, словно сообщая о погоде: — Северус, конечно, счёл своим долгом просветить всех и каждого о природе моего "внезапного заболевания". Думаю, это придало веса их возмущению. Сначала мозг Дарьи просто отказался обрабатывать информацию. Северус. Просветить. Слова ударялись о сознание, но не проникали внутрь. Потом они сложились в ужасающую, кристально ясную картину. Снейп. Целенаправленно и злонамеренно использовал это в тихой интриге. Просто взял и вылил это, как ушат помоев, на голову человека, который был вынужден уйти. Весь её гнев на Римуса, вся её боль от предательства – всё это в одно мгновение оказалось ничтожным, мелким, детским лепетом на фоне леденящей душу, расчётливой жестокости этого поступка. – Он... что? – её голос прозвучал чужим шёпотом. Она смотрела на Римуса, не видя его, её взгляд был обращён внутрь, туда, где рушились последние остатки её представлений о допустимых пределах подлости. Римус лишь молча кивнул, подтверждая самое чудовищное, и тут же сбивчиво заговорил, обхватывая Дарью за плечи: — Дарья, Дарья, тихо... Я знаю, я знаю... Это нечестно. Но таковы сейчас правила игры. Уже ничего нельзя изменить. — Ничего нельзя изменить? Д-да он... Д-да я... — её затрясло. — Да, ничего нельзя изменить, — повторил он обречённо. Дарья и сама это знала, но так не хотела в это верить. — Ты будешь писать мне, — она ткнула его пальцем в грудь. — Чтобы я знала, что ты жив. — Буду. — Каждую неделю. — Почта там ходит нерегулярно, но… я постараюсь. — Не смей "стараться". Или я сама тебя найду. Ты же знаешь мой талант к поискам. Римус коротко выдохнул — не то смешок, не то всхлип. Дарья шагнула вперёд и обхватила его руками, прижимаясь щекой к выцветшей мантии. Люпин обхватил её так бережно, словно она была из тончайшего стекла. — Прости меня, — выдохнул он. — За ложь. За то, что ухожу. — Я знаю. — Она стиснула пальцы на его спине, чувствуя острые лопатки под тканью. — Ты был единственным, с кем я могла быть собой. Не консультантом. Не "шпионкой". Просто Дарьей, которая ищет брата и иногда плачет по ночам. Он погладил большим пальцем её скулу быстрым, почти виноватым движением. — Если когда-нибудь я снова тебя подведу — позволь мне уйти. — Глупый. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Я уже простила. И буду прощать снова. Потому что ты — мой друг. Римус моргнул. Быстро. Несколько раз. — Ты обещал вернуться, — напомнила она. — Живым. Не призраком. — Обещал. — Значит, вернёшься. А под всем этим — усталостью, горем, прощением — уже разгоралось другое. "Северус, конечно, счёл своим долгом просветить всех и каждого". Она всё ещё слышала эти слова. Они въелись в неё с той минуты, как Римус их произнёс. Дарья почти видела, как он этот гад всё провернул. Не в лоб — слишком грубо. Он наверняка выбрал момент, обставил как "случайное" замечание в присутствии нужных людей. Дарья стояла в холодном дворике, прижимая к себе Римуса, чувствуя, как под её пальцами вздрагивают его плечи, — и внутри неё медленно, кристаллик за кристалликом, вызревала ненависть за Римуса. За то, что Снейп вышвырнул человека из единственного дома, который у того был. Просто потому, что мог. — "Ты думаешь, я прощу, Северус? — подумала про себя Дарья. — Ты даже не представляешь, как долго я умею ждать". — Завтра, — сказала она Римусу тихо. — Во сколько ты уезжаешь? — На рассвете. — Я провожу. — Не нужно. — Я провожу, — повторила она твёрдо. Он не стал спорить. А внутри неё, глубоко под рёбрами, всё пульсировал холодный, ртутный огонь. — "Скоро, Северус. Очень скоро".