Лисья нора

Зима пришла как-то уж слишком быстро. Осень, которая, казалось, тянулась в этих шотландских холмах бесконечно, наконец сдалась и уступила место морозной, прозрачной хватке. Дожди прекратились, и небо, конечно, по-прежнему не радовало ясной лазурью, но зато вместо непроглядной серости его затягивали кучерявые, светлые облака. И когда первая, еще совсем хрупкая плёнка льда начала сковывать лужи, следом, словно легкое дыхание, появились резные снежинки. В тот день было необыкновенно светло, почти солнечно. Белый снег мягко опускался на плечи и волосы, укутывая окрестности в причудливое пушистое одеяло. Он хрустел под ногами при каждом шаге тысячами ломающихся кристаллов, и на заснеженной дороге оставались темные дорожки из двух пар следов: одна — от изящных остроносых ботинок, размеренная и неторопливая, лишённая всякой суеты; вторая — от строгих сапог на практичной подошве, более резкая, твёрдая, но совсем не грубая, наполненная скрытой силой и грацией. Две ведьмы медленно шли по тропе, ведущей в Хогсмид, чуть прижавшись друг к другу, как два старых дерева, растущих из одного корня. Их фигуры — одна высокая и статная, другая — с прямой, как палка, спиной — составляли гармоничный, хоть и контрастный дуэт. Яркое пальто Дарьи цвета спелой брусники было подпоясано тонким ремнём, подчёркивая стан, а на вороте и манжетах красовался тёмный гладкий мех. На её рыжих волосах снег таял значительно быстрее, чем успевал лечь, оставляя лишь сияющие капельки, словно утренняя роса. Минерва, как и всегда, была воплощением строгой элегантности в своём тёмно-зелёном шерстяном пальто и традиционной остроконечной шляпе, которую ветер периодически так и норовил отобрать и поиграться. Её образ был безупречен, и даже падающий снег, казалось, ложился на её плечи с особым, почти что церемониальным уважением. — Хорошо, что ты меня вытащила, Минерва, — деловито сказала Дарья, слегка шмыгнув красным от холода носом. — Книги и ароматный чай — это, конечно, прекрасно, но только после хорошей прогулки. — Она улыбнулась одними уголками губ, и в этом скупом жесте читалась вся её сдержанная, северная нежность. — Хотя, признаться честно, европейская зима — не более чем изнеженный котёнок по сравнению с русским медведем. В этом её главное достоинство... и недостаток одновременно. Здесь невозможно почувствовать того очищающего холода, что выжигает душу дотла. Она провела рукой в толстой узорчатой перчатке по вороту своего пальто, словно ощупывая невидимый шрам. — У нас говорят: "Что русскому здорово, то немцу — смерть". — Её голубые глаза, холодные и ясные, как зимнее небо, скользнули по заснеженным крышам Хогсмида. — Иногда мне кажется, мне не хватает здесь именно этой... смертельной дозы. Чтобы почувствовать себя живой. — И будто проверяя подлинность собственных слов она резко втянула ноздрями холодный воздух. Минерва лишь коротко обернулась на Дарью, и из-под её остроконечной шляпы на рыжеволосую славянку упал взгляд, полный тёплой, почти материнской усмешки. — Ну-ну, Дарья, будет тебе, — её голос прозвучал приглушённо в зимнем воздухе, но с непоколебимой твёрдостью. — Не всё же тебе быть в боевой готовности, словно заведённая пружина. Иногда нужно позволить миру просто быть... и ощутить его покой. И тогда... Ох! Нога Минервы, сделавшая неосторожный шаг, легко заскользила по предательской ледяной корке, спрятанной под небольшим слоем снега. Она чуть взметнула свободную руку и начала стремительно терять равновесие. Но падение не состоялось. Крепкие, уверенные руки Дарьи мгновенно стиснулись на её локте, удерживая с силой, которой никто не мог бы ожидать от её изящной фигуры. — Во-о-от о чём я и говорю! — почти ликующе выкрикнула Ланская, её голос прозвучал на морозном воздухе как медный колокольчик. — Покоя-то и не бывает! Всё равно где-то под снегом прячется лёд. Не хватает вот такой встряски! Порыва! — Она тихонько хихикнула, по-прежнему надёжно удерживая профессора. — Чтоб кровь в жилах не застыла. — Что ж, — произнесла Минерва, возвращая себе самообладание и с достоинством отряхивая край длинного пальто от налипшего снега. — Значит... сегодня именно такой день. Но я всё же надеюсь, что это было наше первое и последнее приключение на сегодня. — Она чуть сдавленно вздохнула, но в уголках её губ пряталась какая-то смиренная улыбка. — Кстати, мы уже почти пришли. Ланская шустро устремила цепкий взгляд вперёд, немного прищуриваясь. Примерно через сотню метров игриво красовалось множество припудренных снегом крыш, приветливо подмигивали тёплые огни из стареньких окон, а среди зданий, как разноцветные бусины, рассыпались гуляющие ученики и обитатели деревни. И действительно, стоило им пройти ещё немного, как они нырнули в самое сердце предрождественского Хогсмида. Воздух, уже не такой морозный, словно загустел от ароматов сладкой выпечки, жареных каштанов и глинтвейна, доносящихся из "Трех Мётел". Всюду царила оживленная, но какая-то по-домашнему уютная суета. Ученики, закутанные в шарфы и вязаные шапки, толпились у витрин, на которых мигали гирлянды из заколдованных снежинок, переливающихся всеми цветами радуги. Где-то звонко смеялись, перебрасываясь снежками, а откуда-то из переулка доносились восторженные возгласы. — Ну вот, — выдохнула Минерва, и её строгое лицо наконец смягчилось, озаренное отблесками волшебных огней. — Кажется, мы прибыли как раз вовремя, чтобы оценить эту... кипящую безмятежность. Дарья же, забыв на миг о своей обычной дерзости, смотрела вокруг с тихим, жадным восторгом. Её взгляд, обычно собранный и пронизывающий, вдруг стал неожиданно растерянным, почти наивным, и потонул в этом море тепла и света, а на губах играла самая настоящая, детская улыбка. В этом был свой особый вид магии — не боевой и не родовой, а тот, что заставляет сердце биться чуть чаще от простого ожидания чуда. А, может, это и не было магией? — Дарья? Идём? — послышался ласковый, но настойчивый голос Минервы, пробивающийся сквозь шумную вязкость праздничного воздуха. Ланская встрепенулась, будто пойманная на чём-то сокровенном, и последняя показалась ей отчего-то немного колючей, но во всяком случае точно не безжизненной. Она поправила тонким пальцем, одетым в узорчатую варежку, серьгу в брови, проморгалась, сметая наваждение, и наконец немного резче, чем нужно, бросила: — Да. Да, идём, конечно! Они вдвоём прошли дальше между домами, направляясь к "Трём мётлам". Дарья, опередив на полшага, подошла к порогу, крепко схватилась за массивную дубовую ручку и, применив чуть больше силы, дёрнула тяжёлую дверь на себя, придерживая её для Минервы. Из щели между дверью и косяком тут же вырвалась струя тёплого воздуха, пахнущего корицей, тмином и тёмным пивом. Ведьмы шагнули внутрь, словно нырнув с морозного берега в тёплое озеро. Их встретил оглушительный, но уютный гул десятков голосов, смех и звон бокалов, заливая всё помещение, утопающее в мягком полумраке. Воздух внутри был настолько плотным от ароматов пряностей, хмеля и жареной картошки, что его, казалось, можно было резать ножом. Они уселись за большим столом и заказали напитки. Беседа текла непринуждённо: от новомодных методов трансфигурации до обсуждения курьёзных случаев из будней преподавателя Хогвартса. — Здесь просто чудесный глинтвейн... — почти прошептала Дарья, отставив массивную кружку и прикрыв глаза, словно пытаясь удержать вкус. Она облизнула полные губы, на которых остался стойкий винный оттенок с едва заметной кислинкой и послевкусием мёда. — Он не согревает, а прямо-таки возрождает восприятие. Будто с каждой каплей в тебе зажигают по новой маленькой свечке. Она снова сделала глоток, на этот раз медленный, вдумчивый, позволяя напитку разливаться теплом, которое шло не просто по горлу, а глубже, согревая самую сердцевину. — Помнится... — продолжила она, её взгляд унесся куда-то поверх кружки, в прошлое. — Лет пять или шесть назад пошли с другом в старинный паб, где, как все говорили, лучшую Храбрую воду во всём Колдовстворце готовят. Паб тот прямо в медвежьей берлоге находился, в самой глубине леса, туда и днём-то солнце едва пробивалось. — она хмыкнула. Волшебница сделала ещё один глоток глинтвейна, и казалось, что сейчас она чувствует не его вкус, а тот, прошлый. — Хозяин, старый грибовар Степан, наливал её из дубовой бочки, что была старше его деда. Говорил, что рецепт ему медведица-оборотень когда-то в обмен на жизнь подарила. — Дарья хитро подмигнула Минерве. — Выпиваешь стопку — и на час обретаешь медвежью стойкость и бесстрашие. Проверено. Мы потом с этим самым другом... — она на секунду запнулась, и тень далёкой безмятежности промелькнула в её глазах, — ...ну, в общем, полезли на Лысую гору смотреть, как буреломы с грифонами дерутся. Чуть сами, правда, крыльев тогда не лишились. Хорошее время было... Минерва чуть округлила глаза в немом изумлении и уставилась на Дарью через очки, приспущенные на кончик носа. Её пальцы, обхватывавшие кружку с элем, замерли в воздухе. — Позволь уточнить, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал с той мерной, шотландской чёткостью, которая яснее любых восклицаний передавала глубину её потрясения. — Вы, будучи в здравом уме и — я надеюсь — твёрдой памяти, сознательно употребили психоактивное зелье... и затем, в рамках... развлечения, отправились наблюдать за территориальным спором между смертельно опасными магическими существами? Она медленно покачала головой, и в её глазах читалась целая гамма чувств: ужас, профессиональное неприятие такой безрассудности и, где-то в самой глубине, крошечная, неподдельная искорка восхищения этой безумной отвагой. — Дорогая моя, — профессор МакГонагалл отхлебнула эля, словно ища в нём поддержки. — Иногда ваши рассказы заставляют меня пересматривать определение слова "безрассудство". И я искренне рада, что вы сидите здесь, целая и невредимая, чтобы рассказывать их. Так прошло полдня, и МакГонагалл с Ланской решили ненадолго расстаться, дабы каждая успела сходить по своим делам. Дарья неспешно выходила из "Тимофиллов и Поганок", держа в левой руке небольшой бумажный пакет, наполненный редкими ингредиентами для зелий. Ассортимент был, конечно, не такой, как в Лондоне, и уж точно совершенно не похожий на тот, что в Москве, однако этого было вполне достаточно для того, чтобы восполнить её личные запасы. — "С другой стороны, — подумала про себя Дарья, сжимая бумажный пакет так, что он зашуршал, — некоторые наши ингредиенты очень привередливы к хранению. Корень одолень-травы, к примеру, должен спать в берёзовой коре, иначе начёт горчить, а змеиный жемчуг и вовсе на свету блекнет. Так что, после длительной транспортировки не факт, что их волшебные свойства не исказятся". Она на мгновение задержалась на пороге, глядя, как снег ложится на мостовую. Мысль о доме, о тёмных еловых лесах и банях по-чёрному нахлынула с такой силой, что в горле запершило. Но тут же она твёрдо перевела дух, встряхнула головой, сбрасывая с волос искрящуюся пыль ностальгии. "Нет, Дарья, не сейчас, — строго сказала она себе мысленно. — Здесь тоже есть своя магия. И своя работа". Поправив сумку, она твёрдым шагом направилась дальше по улице, её алое пальто — единственная точка огня в серебристо-белом пейзаже. Неожиданно её внимание привлекло небольшое, словно игрушечное, здание с витиеватой вывеской "Дэрвиш и Бэнгз". Стекло в окнах было пыльным, но сквозь него угадывалось мерцание множества странных механизмов. — Диковинные артефакты? — пробормотала она, ощущая внезапный, словно бы навязанный извне, интерес. — Почему бы и нет? Быть может, найдётся что-то... наводящее на мысли. Ланская вошла в небольшой, густо обставленный стеллажами зал, пахнущий старым деревом и пылью. На полках в причудливом беспорядке лежали и стояли самые невероятные вещицы: вредноскопы тикали, как нервные жуки, спектрально-астральные очки переливались радужной плёнкой, а горка напоминалок время от времени издавала дружный вздох. Дарья лениво прохаживалась между товарами, ни на чём не задерживая взгляд подолгу, и, ничего для себя так и не приметив, уже собралась потихоньку уходить, с легким разочарованием подумав, что магия здесь была слишком безделушечной. Вдруг из-за кассы, закрытой тяжёлым занавесом, появился волшебник средних лет в слегка помятой мантии. Он нервно облизнул губы, и его взгляд выхватил Дарью в полумраке лавки. — Мисс... Мисс Ланская? — он произнёс это почти шёпотом, но в тишине магазина его слова прозвучали громко. Дарья тут же повернула голову на звук, словно солдат на команду. Её поза мгновенно сменилась с расслабленной на собранную. — Да. Это я... — её голос прозвучал настороженно, вытягивая информацию. — Вы как раз вовремя! Я уж было хотел закрывать лавку, — засуетился мужчина, его движения стали резкими и хаотичными. Он поправил очки, которые тут же съехали набок. — Ваш заказ... он уже собран и давно вас ждёт! — Он произнёс это с таким облегчением, будто нёс тяжёлую ношу и наконец-то смог с ней расстаться. Дарья окончательно стушевалась. Она медленно сощурила свои зоркие глаза, в которых читалась даже не хитрость, а чистейшая озадаченность. На её лице, обычно таком уверенном, отразилась полная степень непонимания. — Прошу прощения, вы, должно быть, что-то перепутали, — мягко, но с стальной ноткой в голосе произнесла молодая женщина, делая шаг назад. — Но я ничего у вас не заказывала. Может, произошла какая-то ошиб... — Нет-нет! — перебил её продавец, отчаянно мотая головой и исчезая за прилавком. — Никакой ошибки нет! Заказ был сделан неделю назад и записан на ваше имя. И уже полностью оплачен. Всё чисто. Он вынырнул из-за стойки с небольшой, но массивной коробкой из тёмного, почти чёрного дерева, без единой надписи. Он поставил её на прилавок с глухим стуком, словно внутри лежал кусок свинца. — Вот. Передавали... — он сглотнул, — сказали, вы поймёте. Дарья с большим подозрением скользнула взглядом по коробке, будто перед ней лежала не вещь, а неразгаданная головоломка, пахнущая чужими намерениями. Она осторожно взяла её за основание, почувствовав под пальцами прохладу отполированного дерева и необъяснимую, едва уловимую вибрацию, и, ещё с мгновение подумав, сунула к себе в сумку, к безобидным пакетам с травами. Тяжесть артефакта неожиданно придала всему содержимому новый, зловещий смысл. — Спасибо, — кратко, без улыбки, проговорила Дарья, чувствуя, как стены лавки внезапно становятся тесными. — До свидания, — улыбчиво ответил мужчина и тут же отвернулся, с преувеличенным интересом погрузившись в разбор каких-то безделушек, ясно давая понять, что разговор окончен. Стеклянная дверь закрылась за Дарьей с лёгким, насмешливо-беззаботным звоном колокольчиков, выпуская её наружу, в отрезвляющий холодный воздух. Что бы ни значил этот непонятный заказ, Дарья решила, что разберётся с ним позже, в безопасности четырёх стен, где никто не сможет подглядеть её реакцию. И она зашагала прочь, стараясь не ускорять шаг, хотя спина её горела от ожидания невидимого удара. День пролетел быстро, и иссиня-чёрные сумерки густой, бархатной занавесью легли на деревню, делая огни в окнах предельно контрастными и яростно яркими на фоне тёмного, поглотившего все краски снега. Воздух звенел от мороза и тишины, и каждый шаг отдавался в ней гулким эхом, словно предостерегая одиночество. Ланская свернула за угол, решив срезать путь через узкий, плохо освещённый переулок, и её маршрут неожиданно пролёг прямо мимо "Кабаньей головы". Ведьма скользнула взглядом по обветшалому фасаду с чувством, похожим на болезненное безразличие. Она уже собралась отвернуться и ускорить шаг, как вдруг её взгляд, словно наткнувшись на невидимую преграду, резко остановился на одном из тускло освещённых окон. За столиком, в глубине зала, уткнувшись в стакан с чем-то тёмным, сидела одинокая фигура. Мерцающий свет свечи выхватывал из мрака бледную, аскетичную кисть руки, резкую линию скулы и прядь чёрных, как смоль, волос. Это был Северус Снейп. Он сидел неподвижно, отгороженный от всего мира невидимой, но ощутимой стеной отчуждения. В его позе читалась глубокая, копящаяся годами усталь, та, что гложет изнутри. Казалось, он не просто пил, а вглядывался в дно стакана в поисках ответа на какой-то очень сложный вопрос, который отравлял ему существование. Дарья встала посреди улицы, как вкопанная, не в силах сделать малейшее движение, и теперь больше походила на каменную статую, совершенно не уместно поставленную и чужую в этом ожившем зимнем пейзаже. Всё её тело, обычно такое живое и выразительное, застыло в напряжённом оцепенении. Она почти заворожённо смотрела на тусклую тень в окне, как заблудившийся мотылёк на свет, чувствуя странное, непреодолимое тяготение, смешанное с ледяным предчувствием. Зрачки у Ланской расширились, вобрав в себя уличный сумрак, и казались почти бездонными синими озёрами, в глубине которых лишь изредка, подобно далёким молниям, плясали короткие, тревожные вспышки. По ту сторону стекла, в своём коконе из одиночества, Снейп с изящной и немного болезненной медлительностью поднёс к губам гранёный стакан с янтарным содержимым, похожим на виски. Он сделал короткий, будто вымученный глоток, и тут же, почти незаметно для любого, кто не был бы прикован к нему взглядом, поморщился — не всем лицом, а одними лишь уголками тёмных глаз. Он поджал тонкие, бледные губы, не то смакуя терпкий вкус, не то сгоняя остатки противной горечи, которую приносил с собой не напиток, а груз прожитых лет и принятых решений. Свет от блёклых ламп отбрасывал глубокие тени на его точёные черты, делая ещё более резкими, практически грубыми, будто вырубленными из тёмного камня усталым мастером. Однако сейчас в этой каменной маске не читалось ни привычной злости, ни скрытой угрозы. Её сменила тяжёлая поволока тихой, застарелой грусти, что пропитала его до самого нутра, как влага проникает в скалу, и застыла в нём вечным, невидимым для посторонних глаз инеем. Увиденное было настолько ярким воплощением живой, ничем не прикрытой правды о Северусе. Правды совершенно непривычной и оттого почти шокирующей в своей откровенности. В этой скупой гримасе, в глубоком, устремлённом в никуда взгляде чёрных глаз, в уставшей, но гордой позе, сквозила какая-то особая, суровая красота — красота скалы, столетиями принимающей на себя удары шторма. Дарья невольно сглотнула, чувствуя, как в её собственной груди что-то сжимается — не жалость (жалость была бы оскорблением), а горькое и беспощадное понимание родственной боли. Она узнала в нём того, кто, как и она, носит на себе незримые шрамы долга и прошлого, кто сжимает зубы и идёт вперёд, потому что отступать некуда. Вдруг поза его оживилась, и Снейп, будто почувствовав чужой взгляд на себе, медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Встретились сквозь грязное стекло пивной, в уличных зимних сумерках. Её — широко открытые, в которых металось смятение, будто Ланскую поймали на чём-то запретном. И его — бездонные, чуть настороженные, удивлённые. И в следующую секунду в них промелькнула тень стыда от того, что его так глупо и невинно застигли врасплох. Дарья рвано выдохнула, и густой пар вырвался из её рта на холодном воздухе. Она развернулась и, стараясь не суетиться, зашагала прочь. Ноги отчего-то стали ватными, непослушными, ей казалось, что снег превратился в вязкое болото. Каждый шаг давался с огромным трудом, будто она шла не по улице, а против течения собственных мыслей. Но она не останавливалась, не оглядывалась, чувствуя его взгляд на своей спине, как физическое прикосновение. Северус два коротких, напряжённых мгновения смотрел вслед удаляющейся фигуре в алом пальто, пока та не скрылась за поворотом. Затем, коротко и беззвучно хмыкнув, он вновь уставился в замызганную столешницу. Его длинные, бледные пальцы с привычной точностью обхватили горлышко бутылки с пожелтевшими от времени этикетками. Резким движением он открутил крышку, снова наполнил стакан до краёв и залпом осушил его одним долгим, обжигающим глотком, словно пытаясь смыть им то необъяснимое волнение, которое он испытал минуту назад. Дарья вышла на хорошо освещённую, но уже полупустую улицу, где фонари отбрасывали на снег длинные, одинокие тени. У самого крайнего дома, подобря стражу, застывшему в ожидании, её уже ждала Минерва. — Дарья, я уж думала, ты заблудилась! — воскликнула она, поправляя свою остроконечную шляпу на ходу и приближаясь к Ланской торопливыми, чуть встревоженными шагами. — Всё в порядке, Минерва, — голос Дарьи тут же стал звонким и ласковым, отточенным щитом, скрывающим внутреннюю бурю. На её лице расцвела лёгкая, ни о чём не говорящая улыбка. — Я просто решила немного прогуляться. Прости, я совсем потеряла счёт времени! — Главное, что всё в порядке, — мягко улыбаясь в ответ, сказала МакГонагалл, и в её глазах читалось неподдельное облегчение. — Идём, уже поздно. И они зашагали по той же тропе прочь из деревни, по направлению к Хогвартсу, где их непременно уже ждал горячий и сытный ужин, потрескивание дров в камине и вкусный чай с пряниками в стенах уютного кабинета Минервы за неспешной проверкой работ. Дарья в последний раз обернулась через плечо на деревню, туда, где в самой её глубине стоял кабак с немытыми окнами, хранящий в своём полумраке молчаливый секрет, который теперь стал и её ношей. Затем она глубоко вздохнула и молча продолжила путь, оставляя за спиной призрак чужого одиночества.

***

Дарья бесшумно вошла в свою комнату, и лёгким взмахом руки зажгла чуть приглушённый тёплый свет, вдыхая жизнь в пространство и заполняя его собой. Она осторожно оглянулась из стороны в сторону, будто изучая, проверяя, не подсматривает ли кто чужой за ней. Но комната отвечала мирной тишиной, такой же, как и всегда. Лишь потрескивание дров в камине и шелест страниц случайно оставленной на столе книги нарушали безмолвие. Ланская поймала себя на мысли, что за последний год стала уж слишком подозрительной. Былая лёгкость стёрлась суровой реальностью интриг и двойных игр, будто ненужная пыль, оставляя обнажённую уязвимость перед любым, кто захотел бы её пощупать, поцарапать, запачкать, плюнуть в неё. Дарья по юности очень уж не любила показывать свои острые клыки. По правде говоря, не нравилось ей это не столько от высоких моральных принципов, сколько от понимания того, что зубки-то ещё совсем молочные. Дарья хитро улыбнулась этим мыслям, но её улыбка тут же померкла, растворившись в осознании простой истины: молочные зубы выпадают, уступая место настоящим, острым клыкам, готовым впиться в глотку любой угрозе. Теперь ей всё время казалось, что повсюду её окружают лишние уши и глаза, внимающие каждому её неосторожному движению, каждому слову, брошенному без раздумия, даже мысли её будто бы перестали иметь хоть какую-то приватность, становясь доступными и податливыми. Её убивало чувство потери контроля, и она держалась за каждую его ничтожную крупицу, потому что цена оплошности с каждым днём становилась всё выше и выше. Она подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и на мгновение замерла, глядя на тёмные очертания Запретного леса. Где-то там, в этой непроглядной тьме, был он — человек со шрамом на руке и раной в душе, которую она сегодня увидела так ясно, что это стало почти физической болью. И этот человек теперь знал, что она его видела. Знание это висело между ними незримой нитью, тоньше паутины и прочнее стали одновременно. Дарья отпустила занавес и медленно повернулась к комнате. Её взгляд упал на сумку, где лежала таинственная коробка из "Дэрвиш и Бэнгз". Одна загадка накладывалась на другую, сплетаясь в единый клубок. Она чувствовала, как её втягивает в эту лисью нору всё глубже, и с каждым шагом обратный путь становился всё призрачнее. Из мыслей её вывел звонкий, настойчивый стук — белая сова с большими, как две луны, жёлтыми глазками методично била крепким клювом в оконное стекло, держа в нём потрёпанный конверт. Дарья вновь подошла к окну, открыла его с глухим щелчком, и письмо тут же плюхнулось на подоконник, словно выдохнув. Сова, издав короткий торжествующий писк, щёлкнула клювом и, распушив пёрышки, тут же взметнулась в ночное небо, растворяясь в бархатной темноте, словно её и не было. Дарья спешно закрыла окно, не давая колючему холоду просочиться в нагретый воздух спальни, и взяла конверт в руки: он был небольшого размера, сделанный из бумаги не самого лучшего качества, явно дешёвой, но при этом аккуратно сложенный, с печатью из бордового сургуча, на которой оттиснут был силуэт полной луны. Глаза Дарьи жадно прошлись по строчкам, указывающим на адресанта, и сердце её совершило прыжок куда-то в горло. — "Это от Римуса!" — заорал внутренний голос в голове, заглушая все прочие мысли. Дарья тут же, почти не глядя, вскрыла конверт, будто это было и не письмо вовсе, а самый долгожданный подарок на всём белом свете. Её пальцы, обычно такие ловкие, немного подрагивали от волнения и щемящей радости, когда она доставала сложенный в несколько раз лист. Бумага пахла дорогой: дымом костра, пылью и едва уловимым, знакомым ароматом старого пергамента и чая, что навсегда остался в её памяти как запах Римуса Люпина. Она принялась читать, и его голос, тихий и усталый, ожил в её сознании: "Здравствуй, Дарья. Прости за долгое молчание. Ты вправе сердиться, потому что я вновь даю тебе повод усомниться в моей надёжности, и мне горько это осознавать. Но последние месяцы моя жизнь напоминала путь по тонкому льду; любое неосторожное слово, отправленное с совой, могло бы стать роковым. Не для меня, но для тех, с кем я контактирую. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь понять и простить эту вынужденную осторожность. Что касается дела Якоба... Здесь меня ждёт лишь горькое разочарование. Ни намёка, ни новой зацепки. Тропа, увы, окончательно остыла. Но я дал тебе слово и не намерен его нарушать. Если хоть что-то прояснится — ты узнаешь об этом первой. До меня дошли слухи о Турнире Трёх Волшебников. Узнав это, я не смог не улыбнуться, представив, с каким огнём в глазах ты взялась за новое дело. Твой энтузиазм всегда был твоей силой, Дарья. Но именно потому позволь старому другу дать тебе совет — будь осторожна. Я чувствую, как сгущается тьма на горизонте. Тени прошлого длиннее и коварнее, чем кажется. И помни: не все, кто носит маску врага, являются таковыми... Я буду ждать твоего ответа, даже если он будет состоять из сплошных упрёков и парочки изощрённых русских проклятий. Мне будет важно знать, что у тебя всё хорошо.

Твой Р. Л."

По щеке у Дарьи скатилась маленькая, хрупкая слезинка, оставившая на коже горячий, солёный след. Ведьма тут же, почти с раздражением, смахнула её тыльной стороной ладони, но было поздно, ведь волна болезненного облегчения уже накатила на неё, сжимая горло и не желая отпускать. Он написал. Он жив. С ним всё в порядке. Эти простые слова отголоском бились в висках, успокаивая затаённую, ежедневную тревогу, которую она привыкла игнорировать. И, несмотря на то, что Римус наверняка находился где-то за тридевять земель, в холодных ночах без крыши над головой или в душных подпольях, сейчас Дарья чувствовала его как никогда рядом. Его присутствие наполнило комнату, такое тихое, незримое, но прочное, как обещание. Она медленно, почти с нежностью, положила письмо в ящик стола, позволив пальцам на мгновение задержаться на шероховатой бумаге, и задвинула его обратно с тихим хлопком. Звук словно отсёк её от того короткого приступа слабости. Дарья тяжело опёрлась обеими руками о поверхность стола, отчего в дереве жалобно хрустнули сучки. Она с силой потёрла пальцами уставшие, покрасневшие от недосыпа и перенапряжения глаза, чтобы в них вновь проступили знакомые искорки, а затем помассировала виски, где пульсировала тупая боль. Ей казалось, что голова вот-вот разорвётся на части от бешеного роя мыслей, чувств и неразрешённых загадок, что кружились внутри, не находя выхода. Вдруг она резко подорвалась со своего места, и стул, с громким протестующим скрежетом, отъехал по деревянному полу. Дарья в три больших, решительных шага пересекла комнату и замерла перед дверью, где на пороге неаккуратно валялась её кожаная тёмно-коричневая дорожная сумка. Из её полуоткрытого зева виднелся уголок той самой деревянной шкатулки. Дарья медленно, почти благоговейно, опустилась на корточки. Её пальцы, сейчас такие холодные и цепкие, принялись открывать сумку. Железные кнопки расходились один за другим под её нажимом, издавая звонкие, похожие на выстрелы, щелчки в звенящей тишине комнаты. Она достала шкатулку, и тяжесть артефакта вновь неприятно отозвалась в памяти, та самая, что исходила от скрытых внутри тайн. Она на мгновение замерла, поворачивая шкатулку в руках, прищурив глаза, будто пыталась прочесть скрытую в текстуре дерева надпись или найти потайную защёлку. Но поверхность была гладкой, безупречной и безмолвной. Прижимая шкатулку к груди, как мать прижимает дитя, она вернулась к письменному столу. Дарья положила шкатулку на столешницу медленно и аккуратно, с такой осторожностью, будто это была не деревянная коробка, а заведённая ловушка или спящее сердце древнего существа. Она забыла, как дышать. Воздух в комнате застыл, и лишь трепещущее пламя в камине отбрасывало на тёмное дерево живые, пляшущие тени. Ланская провела ладонью над шкатулкой, пытаясь попробовать исходящую от неё магию на вкус, ощутить хоть малейшую вибрацию в кончиках пальцев. Но её внутренний радар, обычно такой чуткий, молчал. Ничего. Сплошная, оглушительная пустота, будто она держала в руках обычный кусок дерева. Метки на плечах мирно спали, не обращая никакого внимания, и это отсутствие реакции было тревожнее любого предупреждения. Тогда Дарья, сморщившись от концентрации, взяла волшебную палочку. Её голос, бормочущий древние диагностические заклинания, казался неестественно громким в тишине. Золотистые лучи света окутали шкатулку, выискивая невидимые глазу руны, ловушки, ядовитые испарения — всё, что могло бы кричать об опасности. И вновь ничего. Шкатулка была чистой, как белый, ещё не исписанный лист бумаги. Слишком чистой. Слишком безмолвной. Это было ненатурально. Рука волшебницы немного дрогнула от нахлынувшей досады. Отбросив палочку, она наконец собралась с духом и решилась на прямое действие — её пальцы нашли почти невидимую щель и попытались приподнять крышку. Но та не поддалась. Не было ни щелчка, ни скрежета, ни отблеска магии. Крышка будто была не отдельной частью, а продолжением цельного куска дерева, наглухо слившись с основанием. Шкатулка лежала перед ней немым, безупречным кубом, храня свою тайну за невидимой, но абсолютной преградой. — Так что же ты от меня хочешь? — начала заводиться Дарья, будто ларец был одушевлённым предметом. — Может, тебе нужен ключ? — Она снова повертела шкатулку в руках в поисках замочной скважины. — Но здесь же совсем нет прорези... А может... И с этими словами она поставила ларчик на стол, накрывая его сверху изящной, но твёрдой ладонью, будто заключая с ним безмолвный договор. Дарья закрыла глаза, отсекая внешний мир, и погрузилась в себя, в ту глубинную связь, что пульсировала в её крови. Метки на плечах тут же отозвались, налились живительным теплом и заискрились золотистыми вспышками, будто под кожей просыпались сотни тысяч маленьких звёздочек. Они зажигались всё ярче и ярче, пока её силуэт не начал отбрасывать на стены колеблющиеся тени, а затем резко потухли, передав свою энергию дальше. И чистый, сконцентрированный свет проявился на кончиках её пальцев, ладонь будто бы легла на шкатулку из лунного сияния. Раздался тихий, но отчетливый деревянный треск — ломающееся заклятие. Крышка, ещё минуту назад будто намертво приваренная к корпусу, с глухим шелестом начала медленно, словно нехотя, отъезжать в сторону, открывая внутреннее пространство. Внутри, на бархатной подкладке цвета ночного неба, лежала средних размеров фигурка бегущего волка, вырезанного из тёмного, почти чёрного дерева в традиционной русской технике. Каждая мышца была напряжена в стремительном броске, а в пустых глазницах, казалось, застыла вековая тоска. Дарья взяла волчка в ладонь, ощутив под пальцами прохладу старого, отполированного временем дерева. Она бережно провела по его боку, чувствуя подушечкой пальца каждую резную черту, и внезапно ахнула, чуть не выронив фигурку. От фигурки, прямо из области сердца бегущего зверя, потянулась серовато-белая дымка, лёгкая и совсем не навязчивая. Она тоненькими, извивающимися завихрениями поднялась к потолку, игнорируя законы физики, и принялась собираться там в небольшое, но отчего-то нехорошее, пульсирующее облако. Оно было похоже на клубящиеся споры гриба или на сгусток тумана, помнящего о форме черепа. Затем, беззвучно, это облако резко рассеялось, преобразовалось, вытянувшись в тонкую, как паутина, и невероятно длинную прямую дорожку. Словно призрачный компас, дорожка пролезла через щель в форточке и поползла через ночную тьму прочь от замка, неуклонно указывая в сторону Запретного леса. Её серый силуэт неестественно четко висел в тёмно-синем небе, словно шрам на бархате ночи, пока не терялся в чёрной гуще деревьев. — Не одна... — прошипел в самой глубине её сознания призрачный, хриплый мужской голос, будто доносящийся из-под толщи веков. — Не одна... Дарье тут же стало не по себе, сердце бурно заколотилось в груди, как испуганная птица в тесной клетке, и, кувыркнувшись, рухнуло куда-то вниз, к самым пяткам, замирая в ледяной пустоте. Во рту пересохло, и в горле неприятно закололо при каждом рваном, свистящем вдохе. Холодный пот стёк по линии позвоночника липкой, предательской дорожкой, оставляя после себя сотни мелких, таких же противных мурашек. Ладони тут же похолодели и стали влажными, пальцы непроизвольно сжались, впиваясь ногтями в кожу. Ведьма закрыла уши руками, то ли пытаясь отгородиться от ужасающего шёпота, то ли боясь, что он вот-вот замолкнет и больше не вернётся, оставив её один на один с этой необъяснимой, давящей тишиной. — Не одна... — продолжало раздаваться в комнате, прямо у неё за спиной, обжигая шею ледяным дыханием. И вдруг тишина. Голос замолчал, будто его здесь и не было. Дарья судорожно хватала ртом воздух, держась за дрожащее горло и панически озираясь по сторонам, выискивая в знакомых очертаниях теней незнакомые изгибы. Но больше не было ни белёсого дыма, тянущегося к лесу, ни странного, зовущего шёпота. Осталась только её собственная, уютно обставленная вещами комната, внезапно показавшаяся чужой и слишком большой. Был её письменный стол, на котором лежала злополучная шкатулка, остатки вчерашних недоеденных пирожных, что она взяла с ужина, и потрескивание дров в большом камине. Безмолвие отдавалось в ней тревожным предостережением. Она вновь посмотрела на волчка в своей дрожащей руке. И застыла. В том самом месте, где из его груди выходила таинственная дымка, теперь уродливо чернело большое, бесформенное пятно. Оно было густым и глубоким, словно провал в саму ткань реальности, и казалось, будто кто-то недрогнувшей рукой выжег его раскалённым докрасна паяльником. От дерева исходил едва уловимый, но отчётливый запах гари и тлена. Дарья инстинктивно попыталась снова ощутить связь, призвать родовую магию, но её метки молчали. Они больше не отзывались на прикосновение к артефакту, словно он стал для них не магическим предметом, а просто куском испорченного, мёртвого дерева. Тишина внутри неё была теперь оглушительнее любого шёпота.

***

Зима приобрела ещё более глубокий, почти пряничный оттенок, и в воздухе, пахнущем хвоей, мандаринами и жжёным сахаром, уже давно витало нетерпеливое ожидание чуда. Башни Хогвартса были покрыты пушистым снегом, словно плотной белой глазурью, и теперь замок больше напоминал иллюстрацию к рождественской сказке, нежели суровую и таинственную крепость. Многие ученики предпочли не уезжать домой на Рождество, а потому и в гостиных, и в коридорах, и в большом зале стоял непрерывный, как жужжание пчелиного улья, гул восторженных голосов, беззаботного смеха и сладкого, манящего предвкушения одного из главных событий этого учебного года — Святочного бала. Лишь одна кроткая мысль об этом заставляла девушек мечтательно закатывать глаза, а юношей — смущённо ухмыляться и поправлять галстуки. Жизнь в замке всегда кипела, но сегодня её пульс бился как-то по-особенному, захватывающе часто. Полдника сегодня не было, поэтому Дарья, наконец закончив со своими делами, направлялась прямиком к астрономической башне, в свою комнату. День выдался крайне насыщенный: она провела несколько лекций по ЗОТИ на замену профессору Муди, проверила свои личные запасы для экспериментальных образцов зелий, сходила на почту и отнесла ответное письмо для Римуса и даже успела немного побеседовать с Минервой, поймав её у кабинета трансфигурации. Но сквозь этот шумный, праздничный водоворот в её сознании, словно заноза, сидела одна-единственная мысль. Мысль о тёмном пятне на деревянном волчке, лежащем теперь в самом дальнем ящике её стола, и о призрачном шёпоте, что бесследно растаял в воздухе, оставив после себя лишь чувство неуклонно надвигающейся бури. Дарья вошла в комнату, по привычке скинула сумку у входа, и тяжёлый стук кожи о пол прозвучал как точка в конце долгого и утомительного дня. Она заставила себя глубоко вдохнуть и принялась заниматься тем же, чем и вся остальная часть замка — готовиться к балу, словно надевая на себя не только наряд, но и маску нормальности. За несколько дней до этого она приобрела в ближайшем ателье элегантное платье, а также парочку таких же аксессуаров и туфли на высоком каблуке. Теперь всё это лежало на её кровати, и вид этих вещей вызывал странное чувство раздвоенности. С одной стороны — предвкушение праздника, с другой — навязчивая мысль, что она словно надевает доспехи перед неизвестной битвой. Платье было глубокого цвета морской волны, а его ткань, плотный атлас, отливала как шкура диковинного лесного зверя. Вырез и тонкие бретели были расшиты серебряной нитью, повторявшей старинный славянский узор. Наряд был не только одеждой, но и частью её, вышедшей наружу. Она подошла к зеркалу и, поймав своё отражение, на мгновение задержала взгляд на собственном лице. — Ну что ж, Ланская, — тихо прошептала она. — Покажем им, как русские ведьмы ходят на балы. Она взяла в руку несколько чёрных шпилек с жемчужными головками, немного взбила руками своё длинное каре, заставляя рыжие волосы лечь аккуратными волнами, и заколола волосы в небрежный, но изысканный пучок, от которого мягко отходили несколько тонких прядок, обрамляя скулы и шею. Макияж она выбрала в серебристо-холодных оттенках, словно решив превратить своё лицо в зимний пейзаж. Веки были подчёркнуты дымчатыми блёстками, с внутренних уголков к вискам расходилось мерцание, напоминающее иней на стекле. Чёрная подводка острым, почти хищным кончиком кошачьего глаза придавала её холодному голубому взгляду пронзительную резкость и скрытую угрозу. Губы же она оставила естественными, лишь слегка подчеркнув их форму бесцветным блеском, — наверное, единственной тёплой деталью в этом ледяном образе. Из аксессуаров была надета только серьга-кафф, повторяющая изгиб уха и ниспадающая цепочкой с одним-единственным аметистом, который перекликался с серьгой в её брови. Общее впечатление было одновременно завораживающим и отстранённым. Она выглядела как ожившая снежная королева из русских сказок. Совсем не злая, но могущественная, прекрасная в своей недоступности и скрытой силе. И этот наряд из звёздной пыли сейчас был её главной бронёй. Она впрыгнула в классические бежевые лодочки на высоком, но изящном каблуке и, не дав себе ни секунды на сомнения, поплыла в сторону большого зала, откуда уже доносились первые аккорды музыки. Двери распахнулись перед ней, пропуская Дарью в обитель пышности и ледяного восхищения: стены зала были покрыты ослепляющим инеем, потолок был тёмный, с россыпью живых, мерцающих звёзд, и вниз от него свисало множество роскошных гирлянд из омелы и серебристых лент. Воздух звенел от смеха, музыки и шепота. И на секунду этот шум немного поутих, когда в дверном проёме возникла её одинокая фигура. Её изумрудное платье, в котором она казалась ожившим драгоценным камнем, притягивало взгляды. Холодное серебро макияжа и огненно-рыжие волосы создавали шокирующий, неземной контраст. Она не улыбалась, лишь медленно провела взглядом по залу, и он, казалось, на мгновение заморозил даже падающие с потолка искры волшебного снега. Она была чужой в этом сладком празднике — загадочной, тревожной нотой, ворвавшейся в гармоничную мелодию. Грянул торжественный вальс, и ученики, разбившись на пары, кружили по залу, как сотни снежинок в воздухе: кто-то двигался более уверенно, кто-то немного неуклюже, путаясь в ногах от волнения, кто-то и вовсе не хотел танцевать — но всё это составляло единую естественную праздничную картину. Дарья, прислонившись к косяку двери, наблюдала за этим вихрем юности и простых эмоций. И невольно, сама того не ожидая, она улыбнулась. Улыбка была лёгкой, чуть грустной, но искренней. В этом хаотичном вальсе была такая чистая, незамутнённая правда жизни, которой ей так не хватало в её собственном запутанном существовании, полном шпионов, древних артефактов и призрачных шёпотов из тьмы. На одно мгновение она позволила себе просто стоять и наблюдать, чувствуя, как лёгкость момента смывает с души часть тяжёлого налёта тревог. Её взгляд, привыкший подмечать детали, медленно скользнул по танцующим парам, выхватывая знакомые лица из пестрой толпы. Гарри, Рон и Гермиона стояли чуть в стороне. Гермиона, в своем бледно-голубом платье, выглядела одновременно взволнованной и слегка раздраженной — скорее всего, из-за того, что Рон в очередной раз сглупил. Сам Рон покраснел до корней волос и отчаянно старался не смотреть на нее. Гарри же, казалось, был полностью поглощён поиском кого-то в толпе — его взгляд метнулся к входу, и на лице на мгновение мелькнула тень разочарования. — "Ищет Чжоу Чанг", — безошибочно определила Дарья. Чуть дальше, с невозмутимым видом наблюдая за происходящим, стояли Филиус Флитвик и мадам Трюк. Флитвик что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, а мадам Трюк, кивая, украдкой подносила к губам бокал с шампанским. И, конечно, её взгляд не мог не найти Минерву МакГонагалл. Профессор трансфигурации, прямая как шпага в своём тёмно-зелёной парадной мантии, с гордостью и мягкой улыбкой наблюдала за учениками. Их взгляды встретились на секунду. Минерва слегка кивнула с улыбкой. — "Одобряет твой выбор, дорогая", — пронеслось в голове у Дарьи, и на её губах снова дрогнула улыбка. Но самым острым и сложным был момент, когда её внимание привлекла, как всегда, одетая в тёмное фигура в другом конце зала. Северус стоял в тени колонны, словно призрак, явившийся на праздник против своей воли. Он не смотрел на танцующих, и его взгляд был устремлён в никуда, но Дарья поймала себя на мысли, что его поза была неестественно напряжённой, будто он чувствовал её наблюдение. В его пальцах, сжимавших бокал, читалась привычная, застарелая горечь. Вид его, одинокого и отстранённого, вызвал в ней странное, щемящее чувство вины и понимания. И тут что-то резко щёлкнуло внутри Ланской, как горячая, неконтролируемая волна адреналина, ударившая точно в цель. Она поставила свой бокал на поднос официанта и плавной, хищной походкой, чуть качая бёдрами, направилась прямиком к Снейпу, словно кошка, отрезавшая мышку от укрытия. Тот, заметив её приближение краем глаза, предпочёл сделать вид, что совершенно её не замечает, и продолжал смотреть куда-то в сторону, не моргая, но усилившееся напряжение в его и так натянутой, как струна, позе выдавало его с головой. Его пальцы побелели, сжимая бокал. Дарья остановилась прямо напротив Северуса, так близко, что её парфюм — горький миндаль и сандал — настиг его, и её появление в поле его зрения уже было просто-напросто невозможно проигнорировать. — Профессор Снейп, окажите мне честь, — почти пропела она сладким, как мёд, голосом. — Станцуйте вместе со мной. — И Дарья протянула вперёд руку с изящным запястьем, приглашая следовать за собой в ад всеобщего внимания. Снейп состроил такую гримасу, будто проглотил нечто очень противное и живое. — Ланская, вы в своём уме? Я не танцую. — его голос был тихим и шипящим, предназначенным только для неё. — Избавьте меня от вашей компании и поищите себе другого спутника. Я более чем уверен, Игорь Каркаров окажется несказанно рад вашему предложению. — На этих словах он гаденько, по-змеиному, улыбнулся, как бы припоминая ей предыдущий инцидент и очевидно надеясь, что после такого Ланская потеряет к нему всякий интерес. Но Дарья лишь покачала головой, и рыжие пряди скользнули по её щеке. Она полностью проигнорировала его слова, решив играть более грязно — взять "на слабо". — Ну же, Снейп, — её голос упал до интимного, дразнящего шёпота, — или вы боитесь, что я наступлю вам на ногу? Или, может, боитесь, что вам понравится? Снейп огляделся по сторонам и неожиданно для себя заметил множество пар глаз: любопытствующих учеников, невозмутимой Минервы, хитрого Дамблдора — теперь все они пристально наблюдали за ними, ожидая развязки этой душераздирающей сцены. Отступать было уже поздно; отказ теперь выглядел бы не просто невежливым, а откровенно трусливым. Он почувствовал, как ловушка захлопнулась. Снейп фирменно закатил чёрные глаза, будто взывая к небесам о ниспослании терпения, и произнёс сквозь стиснутые зубы: — Ваша взяла, Ланская. — Его голос был низким и ядовитым, обещающим будущие неприятности. — Но только один танец! И больше вы меня не трогаете до конца этого... циркового представления! Дарья улыбалась, смакуя свою очередную маленькую победу над этим мрачным мужчиной. Её глаза сияли торжеством, в котором читалось: "Я знала". — Хо-ро-шо, профессор, — протянула она, играя с каждым слогом, и сделала шаг назад, давая ему пространство для манёвра, из которого, впрочем, оставался только один путь — на паркет. Они вышли в самый центр зала, и это было похоже на выход двух главных действующих лиц трагикомедии: Ланская — светящаяся изнутри азартом своей очередной безумной идеи, с едва заметным торжествующим огоньком в глазах, и Снейп — нахмурившийся, как грозовая туча, весь сжавшийся в комок ярости и презрения, в первую очередь — к самому себе, за то, что в очередной раз так глупо пропустил укол и влип в унизительнейшее положение. Он взял её руку, и его пальцы, холодные и жёсткие, коснулись её кожи с таким отвращением, будто он брался за ядовитую змею. Его вторая рука легла на её талию, устанавливая барьер, чётко обозначая дистанцию, которую он не намерен был нарушать. Но стоило их пальцам соприкоснуться, как метки Дарьи, сегодня не скрытые тканью платья, на одно короткое мгновение вспыхнули мягким, глубоким розовато-белым светом, что пульсировал в такт её собственному сердцебиению. Это было так быстро, что никто в зале, возможно, и не заметил. Но Снейп заметил. Его пальцы, на мгновение замерли, а глаза, полные привычного презрения, сузились в немом вопросе. В них мелькнуло нечто большее, чем раздражение. Сцена у озера пронеслась у него в голове, но ни один мускул не дрогнул на его лице. И всё же внутри что-то болезненно сжалось от того факта, что свечение проявилось сейчас, в ответ на его прикосновение. Музыка переменилась, и вместо лёгкой и мелодичной полилась оживлённая, с чётким ритмом и дерзкими выкриками труб. И когда они оба сделали свои первые шаги, все условности и формальности рухнули. Их танец перестал быть танцем. Он стал дуэлью, где вместо клинков были взгляды, а вместо парирования — движение тел. Он вёл её резко и властно, его руки были оковами, пытавшимися задавить её импульс. Снейп наступал, заставляя отходить, его шаги были выверенными ударами, рассчитанными на то, чтобы поставить её в неудобное положение, застигнуть врасплох. Но она не сдавалась. Ланская ловко уворачивалась, её тело изгибалось в такт музыке, будто предвосхищая каждый его манёвр. Она кружилась так близко, что её платье взметалось ему на ботинки, но не касалось их, оставаясь на расстоянии одного дыханья. И всё это время она не сводила с него своего цепкого взгляда, в котором читался и вызов, и спокойное понимание его замыслов. Она обтекала его напор, как вода обтекает камень, и в этой её неуловимости заключалась её собственная мощь. Они они нагло использовали музыку как фон к своей личной, яростной и абсолютно приватной битве. Каждый шаг, каждый поворот был выпадом или уколом. Вихрь движений был наполнен взаимными подозрениями, липкой неприязнью и какой-то своеобразной, тонкой игрой, правил которой не знал ни один из них. Они следовали им интуитивно, наощупь, будто двигаясь по краю пропасти, где ненависть и вынужденное уважение к мастерству противника сливались воедино. Со стороны это могло выглядеть как страстный, местами даже агрессивный танец. Ученики, чуть пятясь назад, предпочитали незаметно отходить в сторону, а профессора наблюдали с нескрываемым интересом. Но для Снейпа и Ланской происходящее вокруг померкло, а эта пытка условностями была единственно возможной формой диалога, в котором слова были бы бесполезны, а молчание становилось красноречивее любых самых изощрённых оскорблений. И когда музыка оборвалась, они замерли в центре зала. Северус всё ещё сжимал её руку в своей, не сводя с волшебницы чёрных глаз, а Дарья крепко держала его плечо, чуть запрокинув голову назад и тяжело дыша. Зельевар отстранился от неё первый, с таким резким и сильным движением, будто ошпарился кипятком, разрывая невидимые нити, что успели протянуться между ними за эти несколько минут. Затем он лишь коротко, почти небрежно кивнул ей, взгляд его скользнул где-то мимо её лица, и, не произнеся ни слова, он развернулся и зашагал прочь из зала. Дарья молча смотрела на его удаляющуюся спину, оставшаяся наедине со своими собственными мыслями, гулом в ушах и запахом каких-то травяных отваров, перемешавшимися с её собственными духами. Она нежно дотронулась до места, где его мужская ладонь перехватывала её, азартно хмыкнула и изогнула тонкую бровь с серьгой в немом восторге от результата. За спиной у Ланской послышался шелест ткани, и она обернулась, всё ещё пытаясь перевести дух. Перед ней стоял Альбус Дамблдор, облачённый в парадную красно-лиловую мантию, расшитую серебряными светилами. Его взгляд, полный обычной проницательности, был устремлён на дверь, в которой только что скрылся Снейп, а затем мягко вернулся к Дарье. — Профессор Ланская, — его голос прозвучал тихо, но чётко, заглушая тот самый назойливый гул в её ушах. — Позвольте поздравить. Немногим удаётся вывести профессора Снейпа из равновесия с таким… изяществом и стилем. — В глазах его вспыхнула знакомая искорка, но за ней читалось нечто более серьёзное. — Иногда самые глубокие пропасти приходится преодолевать по тончайшим канатам. Важно лишь набраться сил и сделать первый шаг... Дарья, всё ещё пытаясь совладать с бешеным ритмом сердца, вопросительно посмотрела на старого волшебника. Её взгляд пытался прочесть в его ясных глазах хоть каплю ясности. — Профессор?.. — начала она, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. — Ох, что за дивный ягодный щербет сегодня подали на балу! — перевёл тему Дамблдор с лёгкостью, достойной лучшего фокусника, не давая ей закончить фразу. Он взял с подноса проходящего официанта два бокала с дымящимся десертом и один из них с лёгким поклоном протянул Дарье. — Домовики постарались действительно на славу. В нём чувствуются нотки малины, и, если я не ошибаюсь, щепотка драконьей корицы. Полагаю, после такого... интенсивного упражнения, вам не помешает восстановить силы. Его глаза добродушно подмигнули ей, но в их синеве, как и всегда, плавала бездонная глубина, хранящая все ответы, которые он пока не был готов дать. Дарья, так и не притронувшись к десерту, перевела слегка ошеломлённый взгляд наверх, к потолку, глядя на яркое звёздное небо. На чёрном полотне летела крохотная белая звезда, от которой вился длинным хвостиком яркий след. Она на полной скорости, не видя и не желая видеть преград, врезалась в другую — одинокую, отстранённую, такую же белую, но погружённую в вечную тьму. И в точке их столкновения, с молчаливым, оглушительным для сердца грохотом, мироздание взорвалось тысячами ослепительных фейерверков, которые медленно и торжественно угасали, растворяясь в пустоте.