Fiamma sull'oro

Тишина ударяла в уши хлеще церковных звонов. Глумится она, над каждым по-своему. Даже ему самому было смешно. А может, улыбка — заводская настройка этого идиота? — Ну что ж, вашей интеллигенции явно не помешает разнообразить дресс-код, — с переносицы скользят солнцезащитные очки, обнажая хищность ореховых глаз. Руки сложены на груди, стынет у дверного проёма - замерший референс. Что-то щёлкает меж его пальцев. Должно быть, захлопнул очки? Каблук обуви впился в пол крепче, Чон заземлился настолько, насколько было для него возможным. Зрачки плавно ведут снизу вверх. Кеды и вправду белые, даже не поспоришь. Голова Чона тормозила момент умышленно, решаясь с издёвкой выйти из строя в самый нужный миг. Глаза жалит, будто в них насыпали песка. Из гипноза вывел женский визг, затем — всхлип. Табличка «опасность» бьёт в мозг красными огнями, хоть убей. — Ты пришёл, fratellino ! — девушка реагирует так, словно увидела кумира. А тот скользит по светлому кафелю, в центре мнимых софитов. Рваные джинсы обнажали худощавые колени, а он сам, кажется, — чужие нервы. Всхлипывая, Женивьева тянется к нему, цепляясь за рукава его кожаной куртки. Кажется, что её слёзы катятся тому по шее. А Тэ всё держит ухмыляющийся фасад, приобнимая рукой за плечи на один скоротечный момент. Дальше — снова каждый сам за себя. Ни один мускул не дрогнул на лице, ни одна эмоция не стала на тон глубже или мельче. Он приземлился напротив Чонгука. Краткий взгляд. Чонгук понял — язык его тела не предвещает ничего позитивного. Очки Тэ закрепил на голове, и Чон не удивился бы приклеенной жвачке внизу стола. Но нет - та лишь хлопала раздражающе, снова и снова. — Соблюдай манеры, — холодное замечание матери. Ухмыляясь, Ким жонглирует приличием. Мнение остальных — вино, без сыра с плесенью. — Она права, Тэхён, — отец подтверждающе кивает, хоть и тон звучал куда теплее. Ухмылка режет Чонгука где-то ниже живота. — Я тоже рад встрече с вами, mamma, papá, — блондин подмигивает в их сторону. Юноша трясёт ногой. И сейчас даже непонятно, он взволнован или хочет делать вид, что нет. Стол с ассортиментом высокой кухни, поучающие родители, растроганная Женивьева. И Чонгук, который не прибьётся ни к одному из кораблей. — Эй, — бархат его голоса скользит Чонгуку под кожу, принуждая поднять глаза, — неужели не заговоришь со мной? Чон какую-то долю секунды медлит. Собирая мысли. Взгляд, тон. Себя, блять. Искренне не знает, какой ход предпринять, ведь кажется, что здесь даже белое обернули чёрным. — Ну что ж, — краткий, театрально-разочарованный вздох. Локоть упирается в стол, ладонь лежит на щеке. Правая тянется, — я Тэхён. Старший нервно заёрзал на месте, но старался сделать это незаметно. Нервничает, словно идёт в схватку с изголодавшей коброй. — Чонгук, будущий супруг твоей сестры, — взгляд в чужие зрачки, рука протянута в ответ. Ладонь младшего отклоняет собой чужой ответ. Делает веский знак, что тянулась не для этого. Вместо пятерых пальцев теперь ленивой струной натянут лишь один указательный. — У тебя капля соуса на рубашке, супруг, — шёпот, намеренно громче среднего. Иллюзия безопасности, — однако, — прищуривает глаза, а затем подмигивает, — это будет наш с тобой секрет. Хочешь? Кровь снова отливает в мозг неприятной волной. На затылке пульсирует нарастающая злоба. Под кожей напряжены провода, и даже слишком. Костяшки на руках побелели. И Чонгук не уверен, не превратилась ли плоть в белое полотно, где наглец водит красками неподобства. Женивьева принялась вытирать пятно салфеткой. Да, чуть-чуть лучше, но всё ещё не идеально. Вот только Чонгук вряд ли думает об этом проклятом соусе вообще. Тэхён лишь скалится в хитрости, как победитель. Теперь Чон уверен уж явно: упускать его из виду — прямая дорога в пропасть.. Касания Женивьевы к себе малоощутимы. Чувствует только, что скулы играют до притуплённой боли в лице. Ким вновь в непринуждённой позе, словно ничего не произошло. — Хотелось бы сказать, что ведёшь себя неприлично, как для приличного общества, но... — Хотелось бы ответить, что ты для меня нормальным обществом даже не пахнешь. Чон ощущал, как в кончиках пальцев закипает гнев. Поднимает подбородок, вот только чувствует, что мнимым высокомерием его тоже не спугнуть. В застывшей тишине скрип кожаных рукавов давил на нервы. — Тэхён, как твои дела в новой профессии? — тон был ровным, будто его сын только что не устроил переполох. И остальные относились к этому так же ровно. Один Чонгук не соображал, какого чёрта. Ужин казался сырым, даже если кожа утки хрустит меж зубами, отдавая в нёбо лимонным послевкусием. Чонгук поздно заметил, как на лице брови свелись в недоумении. Осознавая, едва ли заметно встряхнул головой, возвращая себе равнодушное выражение. — Вижу, Тэхён, тебя что-то волнует, — мать решила свернуть в иную тему. Нож противно скрипит по стеклу, — мне кажется, ты не очень хорошо начал знакомство с новым гостем. Чем-то не удовлетворён? Кассата, словно с картинки, украсила десертную тарелку каждого. Тихое эхо цукатов и миндальной пасты. Для Чонгука был вопрос насущный - почему с ним общаются в таком осторожном тоне? Тэхён взглянул и тут же свёл глаза в сторону. Мимолётно, будто и не было. От этого вида живот скрутился в тугой узел. Война, очевидно, не завершена. Ободок очков парил меж его губ в скользящей ухмылке. Взгляд, не спрашивая разрешения, сверкал в азарте. Dolce & Gabbana вряд ли рассчитывали на дьявола партию солнцезащитных. — Дела на работе движутся понемногу, papá.