Fiamma sull'oro

Кошмарный сон заставляет мои глаза раскрыться. Кажется, я спал всего три часа. Для кого-то такой режим равен испорченным суткам, для меня — рутине, не отпускающей уже несколько дней. Три ночи, самое то. Поворачиваю голову и вижу, что Женивьева спит сладким сном, подложив руки под голову. Признаюсь, меня в ней это умиляет. Рассказывала, что эта привычка сформировалась ещё в детстве. Но всё же, в её милом облике порой просыпались и свои демоны, любящие подсыпать в мою жизнь преград. Накрываю её пледом чуть выше. Плечи голые — Женивьева довольно чувствительна к холоду. Однако знаю, что остаток ночи проведу не с ней, даже не в этой квартире. Всё, что нужно мне сейчас, — пачка сигарет и ключи от моей Audi. А ещё — ночной городок. И желательно такой, в котором я никому не знаком. Время постепенно тонет в сентябре, ночи уже холодные и приходят чуть раньше обычного. Понимаю, что в одной футболке не поехать... Планы грандиозные, ничего не скажешь. Но сейчас почему-то нахожу в себе силы только сесть и подпереть головную боль руками. Казалось бы, на что жаловаться? Хороший бизнес, красивая женщина рядом, много купюр в кошельке. Но всё же многое не даёт мне спокойно спать. Нет, четыре стены укромной спальни меня только задушат. И в этом я убеждён. Поднимаясь, не размышляю, какого бренда вещь надеть. Хоть сейчас побуду собой, можно же? Под руки попадается что-то мягкое, вероятно с пятном от соуса на груди. Верно. Как бы мне ни хотелось признавать, тот подлец мою неряшливость заметил. Отцовские шрамы иногда больновато пульсируют, особенно при перемене погоды. Но я был счастлив, когда ел с ним пиццу июньским вечером, и салями свалилось мне на одежду. Мне было около пятнадцати. Тогда белая кофта была в несколько раз больше, а сейчас даже по размеру вроде. Не выбрасываю, хоть и уверен, что ненавижу отца и всё с ним связанное. Да и, в конце концов, она тёплая. А это одно из немногих чувств, в которых я сейчас нуждался. Ветер сразил меня прохладной пощёчиной, как только я вышел из дома. Неприятно, но в машине могу замёрзнуть лишь от холода металла руля. Только эта прохлада меня поистине тешит. Нравится слышать, как мотор кричит на меня в своей скорости. Кажется, будто мысли боятся его ругани, прячась в уголке. Трасса Милана, как всегда, полна жизни. Иногда задумываюсь: что же движет этими людьми? Задумываюсь лишь бы не думать о том, что движет мной самим. Городские огни не слепят. Они дают понимание, что я не один. Кто-то в квартире очередной многоэтажки тоже хватается за голову, размышляя, принадлежит ли ему его жизнь. Всё-таки, Милан знал обо мне больше, чем нужно. Кусаю губы, по дурацкой привычке. Мой рот греет горячий металл собственной крови. Иногда думаю, что хочу выжать педаль на максимум, чтобы вибрации автомобиля сожрали моё тело. Чтобы скорость разнесла тревоги, ведь я больше им не король. И почему этот Ким Тэ настолько подлый? Мне оставалось лишь гадать. Думать, почему не убил его, когда он меня унизил. Почему не сломал ему палец, которым он нагло тыкал в мой недостаток. Да кто он вообще блять такой, чтобы так вести себя? Зажимаю педаль не подумав. Осознание приходит лишь когда картинки мира за окнами ощущаются длиною в миг. Мне оставалось гадать, но я не понимал, зачем вообще это делаю. Незнание бесило, проникало раздражением внутрь кожи. Я и без того не знаю каких-то тайн этих людей, а теперь ещё не знаю, почему задумываюсь над одним из них. Я зол на них всех. Но в первую очередь — на самого себя. Ощущение, что не контролирую абсолютно всё. Мысли выходят из строя. Свадьба, не пойми каким боком свалившаяся на мою голову, подлый Ким Тэхён. Не имею права делиться даже с Женивьевой. Видели же её реакцию, верно? А меня раздражает даже это — то, что я не знаю её мотивов. Конечно, она любит брата. Рассказывает о нём как о святом человеке, едва ли не божестве, сошедшем на землю. Но чуть что не разделяю её мнение, и я будто глупый баран среди осведомлённых. В то же время слабо понимаю, почему меня волнует этот умалишённый. На носу — странная свадьба. В нейронах мозга — ублюдок в очках Dolce & Gabbana. В обществе меня злили и не раз. Но почему-то ни один из них заставлял задумываться. Мне не нравится, что я размышляю. Над его тупыми жестами, нелепым поведением. Всё это должно было остаться в том дне, когда я первый и, надеюсь, последний раз его видел. Этот ублюдок был определённо глупым. Но что ещё хуже — дерзким, наглым до беспредельного. Вибрация отдаёт мне в спину, но это всё ещё не больно. Окажись я в мясорубке посреди трассы — возможно, тогда и ощутил бы себя живым, как бы ни было глупо. Торможу на заправке. Бак полон, я знаю. Камольи, место тихой морской свободы, встретит меня даже с пустым карманом, я уверен. Дешёвый хот-дог - это всё, что мне сейчас нужно. Лёгкий туман стынет вокруг, и я невольно улыбаюсь, ощущая себя героем постапокалиптической саги. На улице пусто. Я один на один, с внутренним дьяволом на поводке. Девушка в скромном круглосуточном кафе неподалёку улыбнулась за прилавком, как только услышала эхо звоночков у двери. — Могу чем-нибудь помочь? — кудрявые волосы спадают ей на плечи, губы будто пересохли. — Хот-дог, — кинул коротко. — С собой. Мне так легко оттого, что она не знает ни черта о бизнес-планах и партнёрах по делу. Тешило, что единственные «акции», о которых она знает — на этикетках продуктов в магазине. Делать второсортный фастфуд — вот её забота. Порой я давился завистью к таким. К людям, не обречённым притворяться. Что ж, хотя бы хот-дог в моей руке точно был реален. Огни ночного Милана говорили, что знают всё обо мне. Город, в котором я жил, где завожу мнимую семью, раздевал меня вспышками фонарей. Камольи же не требует от меня ничего. У побережья... Красиво. Просто красиво, без излишеств. Хочется ощутить песок под ногами, пусть он уже и не такой тёплый, как летом. Не важна температура, важно ощущение жизни, о котором я позабыл. В небе стынет что-то между рассветом и ночью. Солнце будто просыпается, но ещё слишком лениво, чтобы полноценно раскрыть глаза. Приземляюсь на песок, погружая в него ноги. Мне тошно от этих трюфельных паст и ризотто с шафраном. Да, можно недоумевать трижды, слыша это. Многие стремятся к тому, что я имею, а я сижу и жалуюсь. Но иногда хочется почувствовать себя живым человеком, который просто наслаждается странным смешением горчицы и кетчупа в дешманском хот-доге и не думает кому завтра улыбаться. Они всё время подают мне карпаччо, будто я сосуд, внутри которого должны вариться деньги, деньги, чёртовы деньги. Я хочу чувствовать шелест песка между пальцев, пиццу с двойным сыром и страну, где никто не знает как меня зовут. Но всё, что у меня остаётся, — только ждать, пока рассвет отнимет её. Мою мнимую свободу.

***

Торможу на обочине, где трасса кажется менее оживлённой. Если не закурю сейчас, клянусь, умру. Никотин приносил мне чувство лёгкой власти. Хоть какого-то, блять, контроля в моей жизни, где последнее время я ничего не решал. Опираясь на капот, сделал первую затяжку. И ощутил — вот она, жизнь. До Милана осталось совсем чуть-чуть. Смотрю на часы. Кажется, будильник Женивьевы прозвенит довольно скоро. Перед глазами стынет её милая поза во сне, а в сердце — белый шум. Эта девушка так уважаема в кругах моих бизнес-партнёров, что, казалось, расклада лучше у меня случиться и не могло. Я ощущал, что должен заботиться о ней, но любовь себе не навяжешь. А может, у меня что-то и есть, просто не могу этого раскрыть? Хочется волосы драть на своей бестолковой голове. Её родителям я понравился тоже, да и они показались мне неплохими людьми. Воспитанная, принципиальная семья. Только с поломкой внутри - с одним дурно сбитым механизмом в виде глупого Ким Тэ. Тушу окурок подошвой кроссовка, хочу, чтобы тепло машины обняло меня снова. Свадьба. И какого черта из-за мимолётной жажды мести я получил столько ответственности? Но, быть может, партнёры увидят надёжность и примерного человека во мне? Не знаю. Я ничего, мать его, уже не знаю. И быть незнайкой тоже раздражало. Трасса обнимала меня, грела чувством, что во мне остались крошки живого себя. Но восход был совсем близок. Клетка ждёт, когда я замкну себя в ней сам и выброшу ключи. Иногда прощаться слишком трудно. С этим мигом свободы, когда кажется, что нет никого живее тебя на этой планете. Но я знал, что Женивьева любит на завтрак яйца-пашот. После своих Pan di Stelle, конечно же. Дверь и всё, что было за ней, напоминало мне: не стиснешь себя в кулаки - тебя стиснет кто-то другой. Вдохнул, будто боксёр, продолжающий борьбу на ринге. Скидывать кожу змеи было куда приятнее, чем обрастать ею снова. После моей подростковой кофты казалось, что рубашка тянет в плечах. Проверяя, убедился — максимум, она сменила позу во сне. Но её будильнику осталось ждать своего часа совсем недолго. Теперь моей обителью станет кухня. Ранний рассвет из окна машины и у побережья казался куда симпатичнее, чем здесь. Не могу сразу взять. Себя, свою жизнь. И кажется, что мне суждено жить с этим проклятым клеймом двуличия до талого.