Fiamma sull'oro

Непогоде было суждено минуться, как и любой другой. Последствия её — лужи, сверкающие на тротуарах ночного Милана. А в отражениях — Тэхён, блуждающий с сигаретой меж губ, в полумраке октября. Казалось, будто людей апокалипсис настиг. Машин на трассе стало меньше, за витринами магазинов редко кого узреешь. Нелюдимо — даже в круглосуточных заведениях. Может, потому что сейчас час ночи? Ким не знал. Ничего не знал, кроме бедствий в своих мыслях. Пиджак с чёрными блёстками отражал огни фонарей. На губах — лёгкий слой вишнёвого блеска. Хочу делать вид, что сияю. Чтобы никто не слышал моего позорного треска. И не видел, как гасну. Ноги в кожаных сапогах на невысоком каблуке скользили в неизвестность. Хотелось шагать без конкретной точки назначения. Я же просто с ним развлёкся. Только и всего. Облако дыма стремилось к звёздам. Тэхён и сам поднял глаза, будто там найдутся ответы всему. Почему размышляет где он, почему не плевать. Созвездия не оценили его взгляд, утопающий в тёмной подводке. Тело всё ещё дрожит — от простых развлечений не бывает дрожи. Лжец. Усмешка. Словно об этом ублюдке ему был рад напомнить весь город. Будто в каждом скрипе шин или отдалённом женском смехе слышался намёк на собственное уродство. Окурок рывком направляется в лужу, затухая в тихом шипении. Ты не станешь ублюдком для моей сестры — всё верно. Ибо я стал для неё всецелым уродом, когда начал думать о тебе больше позволенного. Джаз-клуб через дорогу манил к себе золотистым светом. Ким остановился на полушаге, замирая под гипнозом далёкого саксофона. И выглядело это как последняя надежда не быть погребённым виной.

***

Он пересёк улицу, останавливаясь у тёмной, приоткрытой двери. Казалось, что за ней происходит настоящая жизнь во всех своих позолоченных отливах. Улица, где располагался L’eco Del Cuore, походила на ночной кошмар совести. Неисправимый в своей жути. Он знал: Женивьева сейчас, вероятнее всего, уже спит, продолжая считать брата самым надёжным человеком. Мысль кольнула. Хватило, чтобы утонуть в жажде спиртного. Приглушённый саксофон заставил сомкнуть глаза на краткий миг. Юноша толкнул дверь, и тёплый воздух встретил его ароматом бурбона, тёмного дерева и дорогих мужских парфюмов. Пол утопал в полумраке, мерцала мини-сцена в разноцветных огоньках. Хочу делать вид, что сияю. Чтобы никто не слышал моего позорного треска. И не видел, как гасну. Вечным останется одно — жизнь музыки в глубине зала. Даже если не вечен ты сам, воздух продолжит растворяться в ритме блюза. И в этом для Тэхёна была причина натянуть лёгкую улыбку — жизнь не навсегда. Ким провёл пальцами по лацкану пиджака, стирая с себя внимание чужих взглядов. Юноша в белой футболке, поодаль от бара, кажется, изучал его с особой настырностью. Ему же не надо ничего. Кроме барной стойки в глубине пространства. Всё казалось интимным — даже чересчур: музыка, мерцания, взгляды будто невзначай. Тихо хмыкнул, устраиваясь у бара. Краткой просьбой заказал сазерак. Она же любит его, Тэхён. Через минуту перед ним стоял желанный напиток, от которого тянуло полынью. Прильнул к нему и холод стакана обжёг, как касание неродимой руки. Глоток и потом второй, только чтоб не чувствовать и не задавать лишних вопросов. Тепло ударило в грудь кипящей волной, но не обожгло собой червей тревоги. Они пьют с ним заодно, насмехаясь громким басом. Надо его отпустить. Отпустить, пока не зашёл слишком далеко. Бар тонул в янтарном свете — густом, как сам мёд. С крошкой битого стекла — щемящим одиночеством внутри. Блондин сидел, лениво вращая стакан с сазераком. Тэхён не хотел думать. Вот только мысли возвращались, не спросив: о Женивьеве, о зреющем чувстве предательства. О раскалённом дыхании Чонгука на собственной шее. Саксофон заиграл тихо. И если для Тэхёна существует Бог, казалось, будто тот пытался над ним посмеяться. Протяжная нота ложилась на кожу теплом — в меру пьянящим, исцеляющим. Новый вздох трубы принуждал тревогу плавиться, будто воск тлеющей свечи. Ким закрыл глаза, небрежно оставив стакан перед собой. Позволил себе раствориться в музыке, где не было ни имён, ни жалкой вины. Где хоть на секунду может побыть только он и томность шепчущего сакса. Забудь, молю. Позволь себе плыть. Тэхён почувствовал на себе взгляд. Такой, каким мог смотреть только он. Из приоткрытых глаз, теряясь меж спокойствия гостей, взгляд дошёл до сцены. Небольшой, но умеющей выделяться. Лёгкий наклон головы, ширина плеч. Юноша замер, желая сбежать, и при этом знал, как никто иной: на это не способен. Его жгли те самые глаза, переливаясь тенью в центре софитов. «Чонгук?..» — стыло в голове нескончаемым вопросом тошнотворным, от которого сазерак подступил к горлу. Тэ вновь раскрыл глаза, на этот раз шире. Фигура на сцене больше не одаривала вниманием, каждый жест бил по телу жаром. Всё было слишком знакомо. Нет, там не музыкант. Чон, желающий поговорить. Нет. Это же... невозможно. Он сейчас в Париже. С ней. Даже при большом желании не смог бы оторвать взгляда. Сцена тянула к себе магнитом, а он — лишь жалкая деталь, удалённая из матрицы. Алкоголь подступал к горлу комом, силуэты людей расплывались под пеленой на глазах. Я просто устал. Я... воображаю. Оправдывает себя, но учащённому сердцебиению не солгать. Чёрные глаза, очертания губ, периодическая резкость движений... Это же он, правда? Пространство становится тесным. Каждое мерцание сцены водит лезвием по зрачкам, принуждая глаза слезиться. Пачка Marlboro в кармане и зажигалка в леопардовом принте — он слишком нуждается именно в этом. Чтобы не видеть ту призрачную тень. Тряска в коленях. Он идёт, зная, что ему это нужно. Вот только физически непросто себе позволить доплыть. Холодные, железные перила балкона встретили его, будто знали, что тот окажется здесь. Фонари Милана мягко отражались на брусчатке. Ветер трепал волосы, донося аромат недавнего дождя и дыма его же сигарет. Далёкое эхо джаза фантомно звучало за спиной. Зажигалка дрожала в трясущихся пальцах, но Ким всё же нашёл в себе силы клацнуть. Мир замер — между саксофоном и уличной тишиной, позволяя мыслям расплыться. Разрешая каплям слёз тяжко рухнуть с пышных ресниц. Но что, если я уже и так зашёл слишком далеко? Если я и есть ублюдок? Ким опускает лоб на перила. Холод немного отдаляет мир, который теперь плывёт вверх дном. Он тянет в себя дым, будто это поможет вытравить мысль изнутри. Вот только струи слёз по щекам не остановить. – Такой красивый парень — и так одиноко проливает слёзы. Che guaio . Блондин слышит высокий голос за спиной. Головокружение мешает обернуться так быстро, как хотелось бы. Но юноша в белой футболке и без того подступает ближе, облокачиваясь на перила. – Просто тронут музыкой, ничего такого, – Тэхён тянет улыбку на уголках губ, небрежно утирая слёзы. – Да, музыканты здесь и вправду красиво исполняют, – кивает незнакомец, делая глоток прозрачного напитка из своего стакана. – Но твои глаза слишком красивы для слёз. Он приближается чуть ближе, не пренебрегая личным пространством. Взгляд Тэ прикован, хоть и искрится тоской. Сердце отдаёт ускоренный ритм, словно забылась вина, и осталась лишь мгновенная связка тел. – Не бойся, – тихо произносит незнакомец, и пальцы трепетно касаются щеки блондина, согревая её. Тэхён не сопротивляется, пока губы парня мягко касаются его. Дыхание перехватывает. Одна рука, с зажатым окурком, скользит на плечи. В надежде опоры, в надежде забыть имя, дрожащее на губах. Тот был аккуратен в движениях и блондин поддаётся, хватая воздух полураскрытыми губами. Вот только... дыхание на шее не обжигало. В касаниях пальцев не было той знакомой грубости. Всё было не так. Потому что он не был им. Ким раскрывает глаза, отстраняя человека, который, казалось бы, только начал входить во вкус. Налитые тревогой зрачки мечутся по чужому лицу. – Нет... Это не ты, – мотает Тэ головой, желая вновь укрыться в мерцании огней. Он вдыхает холодный вечерний воздух полной грудью. Выпрямляется, затем возвращается в клуб, растворяясь в золотистых переливах. Где и было суждено тревоге рассеяться. Музыка кажется уже иной — тягучей, плавной. Пространство терзает нервы потоками голосов. Ким лишь останавливается у центра, чувствуя, как слёзы снова обжигают щёки. Волосы фигуры на сцене — слишком длинные, кудрявые. Свет падает, и теперь Тэхён различает: линия челюсти куда мягче. Нет, это был не Чонгук, ни разу. Всего лишь простой музыкант. Ноги плетутся к прежнему месту у стойки. Хватая стакан, он допивает остаток сазерака. Он ведёт глаза на сцену снова, сквозь головную боль соображая: то, что видел, ему не принадлежало. Просто похож, не скучал, Нет, не вспоминал тебя. Но от мира втайне знал — Ты мираж, В котором невольно теряю себя.