Fiamma sull'oro

Рассвет пробуждается в спальне мягкими лучами, в которых пляшет игривая пыль. Пространство отдаёт ночными ароматами клубники — запретностью того, чего даже при большом желании уже не исправить. Он просыпается первым, чувствуя, как собственная кожа сквозь рубашку жаром липнет к чужой. Старший ощущает удар совести где-то в районе затылка, болезненно разгоняющий по телу мандраж. Ты не просто «не явился ночью». Ты уже делаешь свой выбор, Чон Чонгук. Смирись. Или молча уходи. Мужчина встряхнул головой, не соображая до конца, находится ли он в реальности. Чужая спина, прижатая к его груди, не походила на иллюзию. Брюнет неотрывно разглядывал юношеский профиль, страшась убрать руку с его талии. Знает — надо. Но думает: лишнее движение — и спящий Ким рассеется у него на глазах. Come un miraggio. Светлые волосы хаотично разбросаны на его лице, где лучи солнца уже начали играть теплом. Старший заметил крошечную родинку под глазом — ту, которой не видел раньше. Уголки губ Чонгука дрогнули в подобии лёгкой улыбки. Дыхание Тэхёна кажется слишком частым, чтобы быть сном. Линии худощавых плеч оголены, не желая прятаться. Их бунтарство хотелось проследить кончиками пальцев, губами — чтобы убедиться, что перед ним не иллюзия. Раскалённое пламя лежит мирно, тлеющим углём. Не обожжёшься ли об его мир, signor serietà? Казалось, собственное дыхание кануло в небытие. Замер, ожидая боли, удара, колкого слова — всего того, на что способен Тэхён. Ждал, что даже кожа будет разить током. Но не ждал, что монстры уснут внутри его уязвимости. Старший медленно потянулся вперёд – осторожно, будто нечто хрупкое теперь в его руках. Губы коснулись кожи белоснежных плеч — несмело, почти неуверенно, словно спрашивая разрешения. Кожа отозвалась мурашками, которые Чонгук прослеживал под пальцами. Он не понимал, что всё это значит: страсть, умиление, попытка ожить среди плоских сценариев жизни? Уведомление. Звук чужого телефона вырывает его в реальность. Он наблюдает, не разбудило ли это юношу, а затем, желая узнать контекст, тянется к мобильному Тэ на тумбе. Женивьева. 6:00. Fratellino , ты случайно не знаешь, куда Чонгук мог поехать после встречи с тобой? Он так и не вернулся домой. Он вне зоны сети. Совесть покалывает кожу тонкими иглами. Она и не думает, что я мог быть с ним...? Мужчина всё ещё прожигает взглядом экран, будто тот даст ему ответ. Вот только даже он говорил Чонгуку прямо: «Ты конченный мудак». Кровь на языке разлилась металлом — губа раскусана изнутри. Нельзя медлить. Нельзя много себе позволять. Это не то, с чем можно играть. Смирись. Смирись. Или молча уходи. Пока ещё не стало слишком поздно. Вот только... готов ли ты его оставить? Снова? Кожа, покрытая рубашкой, отлипает от чужой. Её сразу покрывает холод концовки октября. Подымаясь, он оглядывается. Но, кажется, Ким Тэ был способен видеть крепкие сны. Подбирая с пола брюки, слышит, как шуршание ткани будоражит пространство, отдыхающее в тишине. Происходящее кажется тем, что медленно, но верно раздирает плоть. Он оборачивается ещё раз — глаза замирают на обнажённой ключице младшего. Пальцы мужчины едва ли поборолись с пряжкой своих штанов. Накрыть нежностью его мятежность — вот чего они желали на самом деле. Хватаясь за край одеяла, Чонгук прячет оголённые плечи Ким Тэ. Осторожно натягивая одеяло повыше, руки поглотила дрожь. Придётся идти. Молча. Не оставляя за собою ничего. Щелчок двери звучал как единственный вариант. Как то, что должно быть верным. Но долго ли ты так будешь думать? Солнце бьёт в зрачки Тэхёна сразу, как шаги старшего замирают за гранью двери. Каждый капилляр словно налит воспалением. Он ощущал такое всякий раз, когда не спал всю ночь. Пустота взгляда устремилась в угол стены, где ещё прятались ошмётки ночи. Притворяться Ким умел. Радостным, спящим и снова счастливым. В этом состояла его жизнь. И сейчас она глупа. Глупее, чем когда-либо была. А если бы я открыл глаза, он бы прекратил меня целовать? Грудную клетку раздирают лапы зверя, которого людям часто суждено бояться. Совесть. В этот раз ты действительно свалил. Не прощаясь даже, как в прошлый. Боль — не вспышкой, тягучей погибелью — тянется выше, к горлу, выбивая из него рваный всхлип. Ещё. И ещё один. Парень сжимает простыню, будто во всём её вина. Ногти впиваются в ткань. Горячие слёзы хлещут щёки разъярёнными пощёчинами, говоря, что он заслужил. Мысли крошат стенки черепной коробки. Рука, прокажённая дрожью, тянется к мобильному — ведь слышал уведомление, перехватившее внимание Чонгука на себя. Как я посмотрю ей в глаза после всего, что совершил? Почему раньше позволял себе нагло смотреть в её зрачки?

Тэхён.

6:30.

Мы с ним разбежались ещё в восемь вечера. Он говорил, что зарядка сдохла. Надеюсь, с ним всё в порядке. Не переживай только, хорошо?

Тэ бросает телефон вдаль — будто уже взглянул на родного человека. Будто тот назвал его распоследним негодяем прямо сейчас. Но истина лежала в том, что таковым Ким считал самого себя. Разлагаясь в том, с чем ему тяжелее всего совладать. В желании оборвать себя. Парень садится, с усилием сжимая пульсирующие виски. Руки хаотично рвут дверцы тумбы — тщательно закрытые от всех. Коробки с различными препаратами разбросаны внутри. Не то как армия спасения, не то как оружие, что способно погубить. Бессонница. Паника. Нервный срыв. Он даже не помнил, что прописывал ему психиатр. Разницы, казалось, не было уже совсем. Сделать что-то, чтобы не было плохо... Что-нибудь... Резким движением Ким Тэ хватает несколько попавшихся коробок, вытряхивая из них препараты. Белые, голубые. Маленькие, словно сама невинность. В горле стоит горечь. Он не собирался запивать — жует, как детские конфеты. Смыкает глаза, умоляя Бога вновь вернуть его к покою. Холодная волна омывает позвоночник, словно тело говорит: перебор, несочетаемо. И в голову проникает мягкая пустота. Он падает на подушку снова, забыв поблагодарить всех, кому молился. Зрачки теряют фокус, руки вздрагивают по-прежнему. Тело сдаётся, разрешая себе утонуть в тишине. Без сообщений Женивьевы, без молчания Чонгука, без себя. Сознание проскальзывает лишь в глубокий сон. Ведь Боги ещё не готовы его принимать. Утро смывало ночные краски, словно те были блаженным сном, в котором хотелось остаться. Сквозь приоткрытое стекло машины холодный свет проникал в салон, припорошив кожу лёгкой дрожью. Но только ли от холода они трясутся? Пальцы сжимали руль до притуплённой боли, отдающей в запястье. Почему я не вернулся домой? Мысли бились о сознание остриём своих стрел. Сердце подрагивало в растерянности, отдавая эхом в рёбра. Каждое размышление отзывалось головной болью. Мышцы спины напряглись, чувствуя, как наказание наступает на пятки. Он загнал в угол самого себя. А то что? Снова зайдёшь попрощаться и свалишь… Вопрос ударил вспышкой в воспоминаниях. Казалось, лучше бы рассвет Милана забрал эти реплики с собой. Дыхание скачет, как цвета машин на утренней трассе: красная, зелёная, синяя. В грудной клетке затянулся болезненный узел. Он знает — развязывать его будет ещё больней. …будто я ничего не значу? До центра Милана оставалось совсем чуть-чуть. Проезжая полупустые кварталы, ещё слегка дремлющие, Чонгук был тайно рад, что никто не увидит застывших слёз на ресницах. Слёз, которых он себе никогда не позволял. Никогда. Соберись, тряпка. Ты нужен ей, Женивьеве. Так почему руинишь всё? Дорога тянулась бесконечно. Сердце колотило в уши глухими ударами. Гнев застилает взор нарастающей пеленой слёз. Он хочет бить, крушить всё вокруг, слышать, как рычит мотор Audi в гневе. Потому что её брат начинает что-то значить. Слышать себя — последнее, чего хотелось сейчас. Чонгук был бы рад разорвать авто на части, завалить себя кучей деловых вопросов, лишь бы не… Тэхён, ты снова будешь думать, что я тебя оставил? …не повеситься на петле своих мыслей. Рядом с центром мелькнуло знакомое здание — Ristorante Cracco. Минимум посетителей в такой ранний час. Изыском бродишь по вине Надеясь снова искупиться в ней Прячешь слёзы, раскалённые в огне Ощущая, что ты теперь разорван в клочья Что ныне ты — ничей. Он остановил машину у входа. В лёгких смешались ароматы осеннего воздуха, с дымкой кофе и свежей выпечки из ближайшей пекарни. Секунда, другая. Время растягивалось до невыносимого. В просторном зале ресторана тёмное дерево органично сочеталось со стеклом, приглушённый свет слегка давил глаза. Чонгук поправил галстук, надевая на себя маску спокойствия. Его встретил хост — молодой человек с вежливой улыбкой и взъерошенными рыжими волосами. По внешнему виду казалось, что он здесь лишь по стечению случайности. – Buongiorno . Чем могу помочь? Воспитанный тон заставил Чонгука слегка отмести свои слова назад. Укладывая манжеты ровнее, он убеждал себя в собственной статности. – Я хотел бы забронировать столик на восемь вечера. Per me e la mia sposa . La mia sposa? Ты хоть слышишь самого себя? Глаза Чона растерянно бегали по залу. Тиски совести зажали его изнутри. Она догоняла его снова. Хост же спокойно заносил данные в планшет. Он кивает, как по выученному сценарию, затем снова поднимает глаза: – Certo . У центра или выделить уединённую зону? Чонгук выбирает уединение. Приглушённая музыка кларнета слышна где-то в глубине зала, позволяя мыслям плыть. На краткий миг мужчина прикрыл глаза. И всё вернулось к тому, от чего хотелось бежать: к невинной родинке под глазом, к дыханию, которое казалось слишком учащённым для сна. Он хотел, чтобы размышления рвались в побег, чтобы мурашки не покрывали тело каждый раз от воспоминаний — от его «Не хочу сейчас без тебя». Ровный голос хоста вырвал его из бездны, как справедливый спаситель: – Будем ожидать вас вечером, signor. Едва заметное облегчение скользнуло под кожей. Решение принято, бронь оформлена. Это вряд ли способно исправить всё полностью, но усмирить хаос внутри — вполне. Улыбнись монстру, который хочет тебя съесть. Перед тем как он тебя поглотит. Перед тем как раствориться в его огне. Милан просыпался лениво, начиная приходить в движение. Застыв на полушаге к машине, в сердце вонзились чужие слова. Пальцы дрожащие ложились на ручку дверцы. Ты всегда так. Указываешь, решаешь, а потом исчезаешь. Словно я ошибка твоего вечно правильного кода.

***

Тишина в квартире первой тянет руки к его горлу — желая не то задушить, не то проверить на стойкость. Казалось, исчезло всё — её пальто Ermanno Scervino, насквозь пропитанное шоколадными духами; её ботильоны из кожи на аккуратном каблуке. Жуки тревоги закрались под кожу, лапками вороша. Чонгук замер в дверном проёме кухни — так, словно вина привела к омертвению движений. Одежда липла к спине от прохладного октябрьского воздуха с улицы. Глаза рыскают, страшась увидеть её отсутствие. Глядит — и вот же она, в лёгком халате до пола. Прозрачность обнажает вид на единственное, в чём она одета под ним: чёрное кружевное бельё. Всё казалось таким, как обычно: каштановые волосы завиты в кудри, рассыпаются по плечам; в воздухе витает шоколадная пыль. Вот только кое-что не было повседневным — дрожь в плечах. Страшится сделать к ней шаг навстречу. Не боясь, что она раздерёт ему щёки в гневе вишнёвым маникюром. Не боясь гневных выражений. Молчаливых слёз и уродливых потёков туши — вот каких оппонентов он боится в самом деле. Узнать, куда делась её верхняя одежда из прихожей, ощущалось как удар ножом в спину. Но не ты ли первым начал туда бить, Чон Чонгук? — Уже пришёл? — голос звучит прямо, как строго натянутая лямка её бюстгальтера. Женивьева осторожно касается фарфоровой статуэтки — миниатюрная пара, замершая в танго. Другие фигурки рядом уже были вычищены до блеска. Танцоров она не обделила заботой, протирая лёгкий слой пыли с них. Кухня до белого чиста. Краткий взгляд в прихожую — и там всё идеально. Неужели она занималась этим с ночи до утра? Женщина ставит фигурку ближе к их совместной фотографии в позолоченной рамке. Её глаза замирают на улыбках, которые ныне кажутся пустышкой. И кое-что в прихожей всё же отдало в сердце Чона болезненным импульсом: её чемоданы на колёсах не распакованы. К ним прибавилось несколько других. — Женивьева... — имя выходит из него рваным выдохом, словно произносить его сейчас тяжело. Девушка замерла у столика, где стыл свежесваренный кофе. Экран телефона мерцал перед ней, а пальцы сжимали ручку кружки так, словно норовят сломать. Лиам. 7:45 Are you serious?! Ты правда прилетишь ко мне в Лондон? Сообщение ощущается как приговор. Как колкое признание самой себе, что она сходит с пути. На пышных ресницах стынут солёные капли. Но девушка им вырваться не разрешит. Точно не сейчас. Всё, на что она способна, — потушить экран. — Не расскажешь... где ты был всю ночь? — голос обрывается на вдохе. Она и сама не решается обернуться, боясь увидеть в его глазах ответ: мы оба в чём-то лжём. Паранойя? Или собственные дьяволы тычут пальцами в тебя, Женни? Чонгук сжимает челюсть. Маска контроля даёт плавную, но верную трещину. Горло перехватывает вина — жгучая, покрывающая голосовые связки. Игра на испытание: сложи между собой хотя бы пару слов. Если, конечно, сможешь. Заострил взгляд на её силуэте. Коль посмотрит дама в зрачки — он тут же заставит глаза убегать. Куда угодно, лишь бы не прямо. — Встреча с Тэхёном выдалась... сложной, — слова падают глухо. Он старается натянуть улыбку, цель которой — облегчить ситуацию. — Сама же знаешь, какой он... Лгать — ненавидит. Особенно ей, той, которая учила верить. Правду ненавидит ещё больше. Ведь знает — она лишь убьёт. Ту, которая была согласна крыть собой его шрамы. — Поехал в Камольи, — продолжил. — Нужно было очистить голову. — Неловко чешет затылок в минутной паузе. — Я забронировал нам на вечер столик в Ristorante Cracco. Очистить голову. От кого? От чего? От самого себя? Девушка всё ещё стоит спиной, украшая пространство силуэтом пышных бёдер и груди. Тишина водит кончиком ножа по обнажённой правде, в которую оба боятся заглянуть. Её плечи напряжены, но и хрупки в то же время. Лишнее касание — тут же рухнут долой. — В Камольи? — произносит дама тише обычного. Она обернулась. Так резко, что это показалось пощёчиной. Искры летают между пересечением их взглядов. Оба застыли — не то в страхе, не то в подготовке к схватке. — И даже нельзя было позвонить? — игнорирует приглашение на ужин. Каждый пытается не моргнуть первым. В углах глаз застыли горячие капли. Ни за что им волю друг при друге не дадут. Не из гордости, не из желания доказать свою правоту. Это было бы верным признанием для обоих — в том, что они уже и так понимают внутри себя. Глаза девушки сверкают. Она старается, чтоб это был блеск злобы. И Чон в это верит, ведь её собранные вещи говорят громче любых реплик. Громче оскорбительных слов, не тише битой посуды. Фото в золотой рамке лишь жалит нутро ядом. Вся их искренность там заживо погребена. — Мой телефон разряжен, cara, — он делает шаг вперёд, выкладывая перед ней выключенный мобильный. — Но... — голос растворяется в хрипотце, — до этого я мог тебе позвонить, знаю. Единственная его правда и та прозвучала как жалкое оправдание. Верное действие на пути к честности ощущается как очередной проступок. Может, дрянь предыдущей лжи поглотила твою обувь, оставляя грязные отпечатки уже на чистом, Чон Чонгук? Мужчина находит в себе решимость сесть за стол. Девушка, в тяжёлом для обоих молчании, подвинула ему кружку с кофе. Женивьева вглядывается в кружево тёмного напитка, поправляя собственное — чуть выше натягивая к бёдрам. Он, возможно, в чём-то лжёт мне... Но смею ли я возмущаться, когда сама с ним не честна? Одежда казалась слишком тесной, кофе —чересчур горячим. По телу Чона бродило раздражение — в танго с самобичеванием. Почему теперь, когда стараюсь делать правильно, всё выглядит как очередной проступок? Молчание лежит между ними тяжёлым грузом — словно вот-вот сломает их кофейный столик. Чонгук пытается дышать ровно. Но осколки его сдержанности всё никак не клеятся меж собой воедино. Если есть страх — иди к нему на опережение. — Что всё это значит? — взгляд мужчины скользит в прихожую, на чемоданы. Ответ поступает не сразу, содрогания плеч выдают лёгкие скачки кудрей. Женивьева словно держит внутри нечто хрупкое, и стоит это обнажить — сорвётся. Кусая нижнюю губу, глаза так и не находят смелости встретиться с чужими. — Я... объясню всё на встрече с родителями. Она уже назначена. Нам нужно быть у них в полдень. Голос её снова звучит прямо — как сценка за бархатными кулисами театра. Он сдаётся, лишь молча кивая. Пожирает себя изнутри, не зная, какую игру с ним ведут. Молчит не потому, что с ней согласен. Не потому, что равнодушен. А потому что не знает, как быть — после ночи на окраине Милана и её последствиями.

***

Окна родительского дома отражали солнце. Портофино всегда был городом ярким, но сейчас, посреди октябрьского дня, особенно. Этот дом всегда казался Чонгуку слишком белым. Слишком сияющим для серости, поселившейся между ним и его... невестой? Женевьева держит мужчину под руку. Это касание казалось хрупким. Ей хотелось быть отстранённой, но ситуация вынуждала к обратному. Мраморные ступени поднимают их в гостиную, залитую таким же солнечным светом. Треск камина, свечи, растекающиеся воском по широкому столу. Среди них — кучка хаотично разбросанных каталогов. Свадебные платья — от пышных до облегающих. Торты с вычурными узорами и съедобным золотом. Локации, что так и внушали собой стать: Villa Balbianello — террасы озера и итальянские сады. Чуть левее, на другом журнале, — Castello Brown, средневековье с видом на морскую гавань. Чонгук и Женевьева замерли у дверного проёма, будто всё уже решено без них. Они смотрят, как воплощаются чужие мечты на этом столе. Мать девушки замечает их первой, отрываясь от каталогов с пышными фасонами платьев. Звон браслетов на её руках слегка тормошит нервы. – Наконец-то вы приехали, – воскликнула она, приспуская очки. Краем глаза Чон заметил, как губы Женевьевы дрогнули в улыбке. В отличие от материнской, она не до конца походила на честную. Слегка прищурив взгляд, словно изучая, Чонгук считал на лице старшей дамы воодушевление. Происходящее, видимо, нравилось ей больше, чем остальным. Чонгук старается распрямить плечи —присутствовать телом в настоящем, когда рассудок застыл между двумя торшерами в чужой спальне. Он чувствует ладонь девушки на изгибе своей руки — тёплую. Такую, которую раньше без тени сомнения можно было назвать успокаивающей. И только теперь её жар похож на сигналы тревоги. Отец Женевьевы, мужчина со складкой серьёзности у переносицы, вдруг озаряет лицо лёгкой улыбкой. Откладывая планшет, где, вероятно, составлялся строгий чек-лист, он поднялся к молодым людям. – Vi stavamo aspettando , – кивает он, приобнимая дочь, а затем пожимает руку её избраннику. – Мы много говорили о вас утром. Нам предстоит решить довольно многое. Присаживайтесь. Предстоит, действительно. Женевьева, словно обжигаясь, резко отпускает руку Чонгука. Опускаясь в мягкое кресло рядом с матерью, она ощущает, как в глазах наростает блеск. Уже не тот, что утром. Чонгук, приземляясь рядом с мужчиной, так и не смог различить, какой эмоцией девушка едва ли способна сейчас владеть. Мать накрывает руку дочери своей. Ласково. Вновь сфокусировав взгляд в одной точке, Чон замечает: пальцы Женевьевы дрожат. И, вероятно, в попытке спрятаться, она хватает первый попавшийся каталог. Пышное платье с узорами на спине и блестящей фатой в придачу бросилось ей в глаза. – Мы всё размышляли насчёт локации, – мать сосредоточенно помещает указательный палец на нижней губе. – И решили, что Villa Durazzo будет прекрасным выбором для свадебного торжества весной. Я уже говорила с организатором. Расчёт на сто гостей, без прессы. Вы же согласны? – Партнёры, коллеги, друзья семьи и ваши, – кивает отец. Слова встревают в Чонгука, словно дротики в мишень. Только в цель им попасть не суждено. Ведь цель, вероятно, сейчас спит, не страшась темноты. – Мари, Жанетт и Лина! Они должны быть первыми в списке гостей, – хихикает Женевьева. – И место... потрясающее. – Я тоже так считаю. Это место элитное, с историей. Мои бизнес-партнёры подключатся. На работе предпочитаю без близких отношений, так что с моей стороны — только партнёры, – кивнул Чонгук. – Вот только... весной? Отец сделал глоток из своей кружки с тёмным чаем, поправляя у переносицы очки. – Sì. Мы решили провести торжество первого марта. Нужно успеть ко всему подготовиться. Это требует времени. Каталог из рук матери приземляется на стол. Она, повторяя действие за мужем, согрела себя горячим напитком. – Мы уже нашли декоратора из Милана и вскоре будем обсуждать детали. Красные розы, золотые акценты на белых тонах. Всё, как ты мечтала, figliolina . Чон хмурит брови. Его волнует не дата и не цветокор. Женевьева мечтала... об этом? Он не узнаёт девушку, сидящую напротив. Та кажется ему чужой. О которой Чонгук, на самом деле, знал не так много, как считал. Он взглянул на неё. Та, словно не желая соприкасаться с ним взглядом, замыкается, бродя глазами по гостиной. – И конечно, – снова вставил отец, – кольца. Мы уже зарезервировали мастерскую Buccellati. Вам абсолютно не о чем волноваться. Всё давно под контролем. Разумеется, вами расписано всё наше будущее, – мысль резанула Чонгука по живому. – Я уже договорилась с флористом, – вставила мать. – Красная роза — вот кто будет королевой торжества. – Что насчёт арки? – спрашивает Женевьева. – Ну, я думаю, что... Слова за столом превращаются в неразличимый шум. Реплики об арке, дизайне свадебного платья и виде торта летят мимо ушей, словно это его не касается. Порой Чон кивает. Иногда усмехается, когда видит озарённые счастьем лица людей рядом. Но нутром он... в Камольи. С дешёвым хот-догом и в кофте с пятном. Солнцу нравилось гостить в Портофино. Но лучи его сейчас режут, не греют. Я... не хочу сейчас без тебя. И снова. Слова вспыхивают в центре мозга, будто выжженные пламенем. Утренняя беззащитность юноши скользит по сердцу скачком вздёрнутого импульса. Чонгуку казалось, что даже Милан затихал, когда Ким Тэ был уязвим. По какой-то причине нуждался. Не в трёхъярусном торте, не в свадебном смокинге цвета лазурита или агата. А просто... в нём. В цели, которую никогда не затронет чужой дротик. Краткий вздох вырывается из груди. Контроль пятится всякий раз, как мысль о Тэхёне хотя бы намеревается проступить. И почему же так? – Всё хорошо? – отец Женевьевы вскинул на мужчину внимательный взгляд. Соберись. Ты должен, Чон. – Да. Я просто... сегодня плохо спал, – произносит почти убедительно, потирая лоб кончиками пальцев. – Caro , не задевай, – обратилась мать к своему супругу с яркой улыбкой, надпивая кофе. – Сам забыл, как нервничал перед нашей помолвкой? Чонгук обратил мимолётный взгляд на старшего и увидел, как щёки того покрылись румянцем. – Вот не обязательно было меня позорить при молодёжи, – отец, словно смущаясь откровения жены, смахнул рукой. Так вот как всё выглядит, когда люди любят? – спросил Чон самого себя. Он замечает, что Женевьева смотрит на него иначе. Её глаза продолжают сверкать, скрывая что-то неозвученное. Он возвращает себе трезвость, покидая любые догадки. Ведь та уже выпрямила спину, подымая голос. – Я хотела сказать кое-что важное, прежде чем мы продолжим. Тишина в комнате становится давящей. Браслеты матери перестали звенеть, отец прекратил листать каталоги. И Чонгук, сидящий невозмутимо, — знающий, что глаза выдали её раньше, чем она сама того желала. – Через пару дней я собираюсь на время улететь в Лондон, – признаётся девушка, потирая ладони. Глаза мечутся от каталога к каталогу. – У меня есть предложение, благодаря которому я смогу развить свой начинающий дизайнерский бренд. Подруга Лина окажет помощь. Там больше перспектив, чем в Италии. Чонгук поднимает на неё глаза резче, чем ожидал от себя. Мать растерянно моргает, не зная, какие выражения подобрать. Картинка идеального слегка даёт трещину. Нет, распланированное не совсем идёт наперекосяк, но, явно, что-то уже не так, как прежде. – Лондон?... Так внезапно? – её вопрос разит осторожностью. Отец, осторожно отклоняясь назад, переплетает пальцы. Без надобности листать каталоги, он сдёргивает очки с переносицы, бросая их на стол. Всем показалось, что тот обрастает злостью. Но в голосе звучал лишь прагматичный интерес: – Связи — это хорошо. Мы сами учили этому тебя и Тэхёна, – пауза, будто собирал мысли. – Но уверена ли ты, что стоит всё оставлять, когда событие нуждается в твоём участии? Женевьева старается держаться уверенно, не преклоняя ровной осанки. Подбородок вздёрнут чуть выше. Одна деталь выдает её правильный вид: пальцы под столом, нервно теребящие белое кружево нежно-розовой юбки. Она всегда посвящала меня первой в свои планы. Но почему не сейчас? Женевьева, я сильно изменился или же ты поменялась сама? А может, мы оба? Лёгкое покалывание в груди принуждает Чона слегка заёрзать, будто так можно убрать иглы с грудной клетки. – Это временно, – уточняет девушка, сохраняя своей идее верность. – Я буду держать дистанционную связь с вами, с организаторами. Да и к тому же, в декабре обязательно вернусь. Я не подведу ваших планов, mamma e papà . Чонгук кивает с лёгкой полуулыбкой, разрешая и себе войти в роль. – Мы все знаем, какая ты самодостаточная. Смеет ли кто-то сказать тебе слово поперёк? На краткий миг в комнате повисает тишина, в которой каждый пытается переварить сказанное. Но затем смех семьи разливается синхронно — по-семейному, даже немного гордо. Отец, качая головой, впервые за день улыбается так широко. – Наша девочка всегда знает, чего хочет. Мать кладёт ладонь на грудь. В голосе разит умиление, вместе с отступающей тревогой. – Она всегда смотрит только вперёд. Bravissima! Чонгук слегка расслабляется, но его глаза не прекращают скользить. По улыбке женщины. Красивой, благодарной, более уверенной, чем прежде. Он замечает, как уголки её пышных губ порой дрожат, не зная, когда можно сойти вниз. В груди самой Женевьевы ёкает болезненно, когда она пересекается с глазами Чонгука. Даже когда в его взгляде нет упрёка. Ибо Лондон для неё хранит тайну. В которой она сама себе не готова сознаться. Мужчина не задаёт лишних вопросов, не мучает паранойей себя и других. Ибо взгляд его остаётся словно в комнате иной. На родинке чужого тела, на нежности кожи, под которой, кажется, мир тлел в угольках ранним утром. Девушка чувствует его заторможенность в действиях, отстранённость, в тот момент, когда все обсуждали фасоны. Чонгук, ты принимаешь мою правду, потому что и сам скрываешь что-то? Или ты чувствуешь, но я делаю тебе больно? И он снова улыбается — чуть шире прежнего. Чтобы никто не заметил, как внутри терзают тревоги. В теплоте семейной встречи Чон думает не о свадебных кольцах и не о Villa Durazzo. А о руках, хаотично скользящих по его плечам в ночи. Которая должна остаться неизвестной для глаз чужих. И сокрытой отрадой. Для чувств своих.

***

Вечерний Милан переливался в мерцании, словно блёстки на платьях моделей Dior. Чонгук разглядывал сияние витрин, стоя у подоконника в гостиной дома. Поправляя пальто в плечах, он метнул взгляд на экран мобильного телефона. Он звонил Тэхёну. Хотелось объяснить, что всё не так, как Тэ мог себе надумать. Но, кажется, тот уже решил за двоих. На его телефоне, должно быть, тринадцать пропущенных звонков. Мужчина, не получая ответ и в четырнадцатый раз, нервно провёл рукой по волосам. От непонимания, почему с ним никогда нельзя решить спокойно. От того, что сам не сделал с ним того же, молча уходя. Телефон перешёл на беззвучный режим, отдыхая где-то на дне кармана. Несмотря на то, что ждал. Несмотря на то, что позвонил бы и в двадцатый раз, если бы знал, что услышит его голос. Женивьева ожидала у машины в бордовом мини-платье. Её плечи покрывала леопардовая шуба, вероятно, приобретённая втайне. В свете фар она напоминала Чонгуку кого-то, кого он старался удерживать на расстоянии. Но с каждым разом получалось всё хуже. Пятнадцатый гудок в трубке снова отвечал тишиной. В сердце проступил болезненный импульс. – Эта шубка… – начала девушка, оборачиваясь к нему, – мне у Тэхёна так понравилась, что я не сдержалась и купила такую же, когда мы были неделю в Париже. Чон на краткий миг засмотрелся. Алая помада наполняла её губы сочностью. На пышных ресницах замер холод вечернего октября. Она выглядела как… неземная. – Почему же не похвасталась обновкой раньше? – полуулыбаясь, мужчина открыл даме дверцу автомобиля. Женивьева белоснежно улыбнулась, приземляясь на переднее сидение. – Думаю, эта вещь бы лишний раз напомнила тебе о моём взбалмошном брате, – пауза, а затем, как оправдание, – но я не имела права оставить её сегодня дома! А я не имею права лгать тебе, когда ты так бесподобна передо мной. Вежливая улыбка дернулась вверх, когда Чонгук приземлился за руль. В салоне вновь витал шоколад, разливающийся, как насмешка. Над бегством его совести. Он поворачивает ключ, и мотор отвечает глубоким урчанием. Свет фар проливается на трассу золотом. Миланская ночь казалась сотканной из стекла и вывесок люксовых бутиков. Замолкли оба, делая вид, что заворожены городом. И лишь на деле каждый старался дать своим дьяволам отпор. Дороги казались чересчур прямыми, и Чонгук усмехнулся самому себе. Всё вокруг радостно напоминало ему, что его жизнь — такой же ровный, до идеала прописанный сценарий. Но он тонет в этом не один. И даже не понятно, легко или больно от этого должно быть. Мужчина вскинул взгляд на девушку. Её бледные ноги покрыты чёрными колготками, туфли того же цвета на коротком каблуке. И леопардовая шуба на плечах — опрятная. Стынет, как воспоминание, которое уже давным-давно должно было раствориться. Которому не суждено было дожить до этого вечера. Но только сейчас Чон стал понимать бессмертие момента. – Всё хорошо? – Чонгук прервал повисшее молчание, не замечая, как голос чуть дрогнул. – Certo, – кивнула Женивьева, глядя в окно. Свет скользящих витрин проливался на её лицо. – Просто думаю… что скоро многое изменится. Как бы она ни старалась держать дистанцию, Лиам то и дело всплывал в голове. Разговоры с ним по ночам в сети, сокрытые от мира, были причиной её улыбок. Великая Британия, Лина, бренд — и всё это озвучено как причины. Но одна сокрытая причина продолжала жить в тайне. И, быть может, ей хотелось сказать об этом Чонгуку. Вывернуть душу и, возможно, он бы сделал то же самое. Чтоб он понял, не ощутив боли. Чтоб продолжал считать её хорошим человеком. Без молчаливых тайн, недосказанностей. Но слова застыли на кончике её языка, так и не родившись. Наблюдая за видом из окна, девушка сложила руки на коленях, стараясь удержать то, чему нельзя выходить наружу. Машина вскоре затормозила перед заведением. Выходя из авто, Чон выдохнул, проглатывая тяжёлый ком в горле. Открыв дверцу девушке, заметил искорки в её взгляде. Женивьева уложила ладонь на изгиб его руки, и Чон закрепил её надёжней. Фасад Ristorante Cracco сиял мягким миганием, приглашая к себе. Тёплая подсветка, разговоры гостей, тихий кларнет в глубине зала встретили их. Дама кинулась в глаза мужчинам. По обращённым взглядам к ней это было очевидно. Бордовое мини-платье облегало силуэт. Она, как роковая дама, скользила по мрамору пола туфлями, отдавая лёгким стуком каблуков. Женивьева… я понимаю, от чего они так восторжены тобой. Но почему у меня не получается смотреть на тебя влюблёнными глазами? Леопардовая шуба огибала плечи, придавая роскошь и дерзость в один миг. Чон на долю секунды остановил взгляд на ней, провожая к столику. Они прошли к месту у окна, в отдалённой зоне. Хрусталь бокалов сверкала в огоньках свечей, тонкие линии фарфора и серебра на столе придавали встрече театральность. Женивьева, вальяжным движением, передала Чонгуку свою шубу. Тот повесил её на спинку стула, отодвигая его для девушки. Официант мягко предложил меню. На столе их уже ожидало игристое шампанское. – Я настроена решительно, – дама сделала глоток, откидываясь на стул. – В Лондоне у меня куда больше шансов, чем здесь. Лина поможет мне состояться как дизайнеру. Ризотто с трюфелем и шоколадный фондан с малиновым кремом разбавили пустоту на их столе. Чонгук кивнул, сохраняя нейтралитет: – Кому, как не мне, знать, как ты стремишься к независимости. – Кивнул, обвивая пальцами ножку бокала. – Почему-то я считала… – пауза, будто ей сложно продолжать, – …что ты не поддержишь меня в этом. Мужчина изогнул бровь в удивлении, наполняя её бокал до краёв. – Я понимаю твоё решение. И, вероятно, мне стоит остаться в Милане. Родителям лучше, если кто-то будет помогать со свадьбой лично. – Вдохнул рвано, словно лжет всему миру об истинной причине не покидать город. – Конечно, иногда придётся отлучаться. В Сорренто. Туристическая база нуждается во мне. В глазах Женивьевы вспыхнуло облегчение, но оно сошло на нет, когда девушка нервно закусила нижнюю губу. Чон наблюдал за её выражением, глотая игристое снова. – C’è qualcosa che non va? – решился спросить, заметив, что она замялась. Тяжело выдыхая, дама оставила попытки тронуться к десерту. – От волнения не могу ничего съесть, – призналась честно. – Тэхён не поднимал трубку целый день. Жар прильнул к затылку Чонгука в накатывающем волнении. Он старался держать невозмутимый вид. Получается, он не перезвонил даже сестре? – Быть может, человек просто занят, – пожал плечами, стараясь держать тон равнодушия. – Ты не понимаешь. Он просто… – дама начала, но, прочистив горло, перевела тему. – Да. Наверное, и правда занят. Мужчина ответил лишь кратким кивком, откладывая прибор в сторону. Чон искренне не знал, как расценивать её резкие скачки. Казалось, в ней сидело много неозвученных секретов. Ты знаешь, почему Тэхён не выходит на связь? Тогда от чего не хочешь говорить? Молчание вновь повисло между ними, прерываемое фоновым шумом ресторана. Шампанское, блюда, ароматы парфюмов — всё это казалось роскошной ширмой, за которой затаились мысли, тревоги и надежды каждого.

***

Взгляд сразу метнулся к часам на прикроватной тумбе. Время чуть перевалило за полночь. Сон Женивьевы оборвался резко, будто кто-то намеренно разбудил её. Выдыхая, девушка поворачивает голову налево, ощущая тяжесть на своей талии. Рука Чонгука бессознательно обнимала её во сне. Уши залило эхом собственного сердца. Она ещё не двигалась, слушала только, как тот ровно и глубоко дышит. Когда-то я бы обняла его в ответ… но почему не могу сейчас? Внутри что-то осыпалось, как болезненное признание самой себе. Дама сглотнула — горло пересохло, и ком остановился внутри. Она не понимала, обиды ли гложут её или может, сожаления. Что-то не в порядке. Глаза начало резать. Брюнетка осознала: что бы это ни было, сейчас ей хочется плакать. Женивьева медленно приподнимает его руку, стараясь не нарушить чужой сон. Затем скользит с постели, словно та — арена её позорных озарений. Холод пола обжёг голые ступни, но даже это не возвращало чувства в строй. Кухня разлилась лунным светом из приоткрытых штор. Ароматы казались знакомыми — не то её шоколадные духи, не то отголоски утреннего кофе. Она поплелась к стакану, наполняя его водой до краёв. Капли слёз уродливо катились на пол. Запуская пальцы в волосы, девушка закрыла глаза. Будто перед ней мерцает ужас, и только так его можно избежать. Чонгук, прости… но кажется, я сдаюсь. Вспышка озарения бьёт её в грудь рваным всхлипом. Закрывая рот ладонью, Женивьева старается затолкнуть грусть обратно. Но тоска уже слишком выросла, и прутья клетки для неё тесноваты. В память вернулось утреннее воспоминание: совместная фотография в позолоченной рамке. Открывая глаза, дама плелась к ней, пока слои слёз лишь застилали взор. – Perdonami , – девушка проводит кончиками пальцев по стеклу, за которым прячется фото. – Простите, что я больше не могу… Свет рядом дрогнул, взор её переключился на другое – фарфоровая статуэтка рядом. Тонкая, почти незаметная трещина тянулась по шее фигур, застывших в танце.