Fiamma sull'oro

Шум двигателей самолёта казался ей спокойным, едва ли не убаюкивающим. Женивьева понимала, что несколько дней на подготовку слишком мало. Но даже увеличив срок до недели, ситуация не стала проще. Она сидела у окна. Путь в Лондон обещал быть долгим и оттого мучительным. Свет падал на пальцы, дрожащие над планшетом. Загруженный ещё дома файл с презентацией новой коллекции завис на экране, так и не раскрывшись. Воздух был пересушенным, с лёгким привкусом кофе и пластика. Это деловая поездка, не более того. Контракты, эскизы, логистика… Мысли в голове вращались болезненной мантрой. Затылок тянуло, ноющая боль отдавала в виски. Стоило потерять почву под размышлениями — и всё возвращалось к началу. К тому, к кому было нельзя. В памяти всплыла Миланская ночь, изменившая внутри что-то маленькое, но важное.

Восемь дней назад

Телефон мягко упал на стол. Она наклонилась к окну, сквозь стекло разглядывая Милан. Ветер шуршал занавесками, тихо вторгаясь в ритм её дыхания. Внутри — лёгкая тревога. Вот только от чего же ей так неспокойно? Даже если бы хотела дать себе отчёт — не смогла бы. Головокружение тормозило мысли. Вероятно, тот бокал вина был лишним. Всё, что было внутри — чувства, лишённые логики. Сообщение Мари прочла ещё час назад, но оно не объясняло, почему Чонгук отсутствовал ночью. Зажимая сигарету между пальцами, она не знала. Не знала, волнуется ли потому, что искренне ждёт Чонгука. Или потому, что отклонилась от честности с ним. На экране мобильного мигала страница Лиама в Instagram. Найти через Лину, его младшую сестру, было несложно. Он всего лишь тепло пообщался со мной на мероприятии. Но почему я хочу этого тепла ещё раз?

Женивьева.

23:45.

Тебе и правда было скучно в Париже? Не понимаю, как такое возможно!

Сердце трепетало, как ужаленное. Она отбросила телефон, будто тот –взрывчатка. Холодный воздух из открытого окна слегка остужал её пыл. Быть может, мне просто... давно не хватало нежности? Мысленно вернулась к мероприятию. К его манере речи, активной жестикуляции. К голубым глазам, что смотрели на неё не оценивающе. А впервые... настолько искренне? Губы на расслабленном лице дрогнули, почти улыбка. И после — сдержанный вдох, словно лишний. Телефон завибрировал в новом уведомлении. Лиам. 23:50. Я бы снова посетил тот скучный город. Сообщение горело в глазах Женивьевы, и она прокручивала в голове колесо пустых мыслей, не зная, что ответить. Лиам. 23:51. Если бы это гарантировало мне возможность увидеть тебя снова. Тепло разлилось жаром, как лопнувшая капсула с застывшим пламенем внутри. Внизу живота затянулся узел. Она и не подумала бы, что тот самый Лиам, который в детстве не раз ловил их с Линой за сигаретой, теперь будет говорить с ней вот так.

Женивьева.

23:55.

А я по Лине скучаю больше, чем по тебе! Capisce?

Лиам. 23:55. Но всё равно же скучаешь. Right? Она замялась, сама не заметив, как призналась. Старший брат подруги казался ей недоступным, красивым, желанным — к которому нельзя прикоснуться. Словно не в этой жизни. Но теперь всё казалось иначе, когда они давно переступили порог юношества.

Женивьева.

00:00.

Прилечу в твой поганый Лондон и надеру тебе зад.

Обещаю.

Лиам. 00:02. Я, конечно, слышал, что Лина предложит тебе развить совместную коллекцию в Англии. Но чтоб ты летела сюда ради меня… I'm flattered. Сердце девушки забилось сильнее. Нет, он, должно быть, шутит. Лина бы оповестила её о такой новости первой, даже если их общение не было тесным, как раньше. Лиам. 00:05 Ой, она ещё ничего не сказала? Упс…

Настоящее время

Из груди вырвался лёгкий смешок, когда она вспомнила видеозвонок с выпившей Линой. Знала: девушка слов на ветер не бросала. И полёт Женивьевы в Великую Британию был тому подтверждением. Глаза щиплет. Ей было тяжело уснуть перед отлётом, но сейчас, возможно, получится сомкнуть глаза. Погасив планшет с неразвернутым файлом, она подпёрла голову руками. Сегодня Париж красив, потому что в нём ты. И она обещала себе держать равновесие. Которое невидимо, но ощутимо колебалось — между облаками, застывшим ароматом кофе и пульсом внутри, не желающим успокаиваться.

***

Сорренто больше не сиял, как летом. Туристы всё ещё были — влюблённые с фотоаппаратами, усталые путешественники, кто-то грустно пил кофе у моря. Город ныне принадлежал местным, остаткам туристов и тем, кто здесь не для отдыха. И Чонгук был одним из таких. Он захлопнул дверцу машины сильнее, чем обычно. Затем, не оборачиваясь, шёл к зданию туристической базы — трёхэтажному комплексу из тёмного дерева. На верандах ещё поблёскивали гирлянды, вероятно, после летних ивентов. Раздражение скользнуло под кожей: и какого чёрта они забыли тут в октябре? Войдя в холл, услышал, как лёгкая суматоха и смех персонала тут же поутихли, отдавая должное тишине. Его не боялись всё время, нет. Но сегодня, приспущенные очки у переносицы, не могли скрыть стальной блеск в зеницах. Он редко надевал очки. Но, вероятно, сегодня предстояло достаточно работы с отчётами. Взгляд скользнул снизу вверх. Оглядывая ресепшн, в глаза бросились те же огоньки гирлянд, свисающие рядом с администраторшей. Мужчина сдёрнул очки, хмуря брови. — Che diavolo sta succedendo qui? — бросил он, смахивая пальцами на ресепшн. Девушка у стойки вздрогнула. Понимая, что кроме неё вряд ли кто-нибудь ответит, решила принять удар на себя. — Мы думали, так будет уютнее, signor, — осторожно произнесла она, местами запинаясь. — Здесь не рождественская ярмарка, — Чонгук накинул очки на переносицу снова. — Снять это сегодня. И проверку освещения — тоже сегодня. Она кивнула, быстро занося заметку в подручный блокнот. По углам холла постепенно оживали разговоры. Не такие воодушевлённые, как раньше, скорее деловитые. Мужчина проходил дальше, вглубь базы, желая утонуть в делах и просто... не думать. Похоронить все мысли в Милане, молясь про себя, чтобы они не имели способности к регенерации. Официанты у бара тихо перешёптывались — все чувствовали: сегодня Чон не тот. И это крылось даже в походке — быстрой, резкой. Офис располагался в дальнем крыле здания — обитель, где посторонним не место. Всё внутри дышало сдержанным холодом: чёрная мебель, ровные линии, дерево цвета эспрессо. На массивном столе — аккуратные стопки документов, ноутбук, настольная лампа. Кожаное кресло. Никаких лишних, отвлекающих деталей. Vieni da me... Глаза прикрылись, словно это был единственный шанс избежать себя. Мозг — предатель, память — ироничный режиссёр. Облокачиваясь на стол, он снова сдернул очки, потирая глаза. Взъерошенные пряди, дыхание, касающееся шеи. Ладони, скользящие в волосах Чонгука, дрожь, его уязвимость ранним утром. Изгибы ключиц разразились в воспоминаниях жгучей вспышкой. Vieni da me... Как проклятое эхо, застывшее на задворках мозга. Томный голос звучал, словно манил к себе назад. В Милан. В комнату с тёмно-синими стенами, никогда не гаснущими двумя торшерами. И затем — тихий щелчок. Дверь, замкнутая его же руками. Без шанса вернуться, проследить родинки на его теле снова. Чонгук резко вдохнул, лишь теперь понимая, что и не дышал. Откинувшись на спинку кресла, сомкнул глаза сильнее, перед которыми вспыхивали флешбеки, как издёвка. Стиснул зубы до тупой боли в дёснах, чувствуя, как злость давит в грудь болезненным комом. Злится не на Тэхёна. На себя. За то, что позволил себе снова думать. Посреди цифр, бумаг, расчётов. Нет, Чонгук. Нельзя так продолжать, слышишь? Он поднялся с места. Резко. Пыл воспоминаний теперь недопустимо обжигал, сдирая кожу. Пальцы нервно прошлись по лацкану пиджака, затем — по кнопке вызова на столе. — Предоставьте мне отчёт по поступлениям за октябрь. Сейчас же. — Слова расплывались в хриплости голоса. Краткий миг, и дверь приоткрылась. Нерешительно, словно вошедший не был уверен, стоило ли являться здесь. Чон поднял глаза не сразу. Бумаги шелестели под пальцами, металл оправы на переносице казался слишком холодным. Делал вид, что полностью погружён: проверял цифры, ставил подписи, на полях чертил примечания. И только одно предательски выдавало его — играющие на скулах мышцы. — Signor, — в тоне юноши витала нотка дрожи, — бухгалтерия передала отчёт, как Вы и просили. Чон поднял голову. Не сразу, с минутной задержкой, будто от задач было тяжело оторваться. Взгляд споткнулся, заражая тело жаром. Юноша, не больше двадцати пяти лет, замер у двери с тонкой папкой в руках. Светлые локоны контрастировали с формой глубокого чёрного оттенка. Тот же изгиб шеи, те же ореховые глаза. Нет, это же... impossibile. Молодой человек, неловко переминаясь с ноги на ногу, чувствовал замерший взгляд на себе. — Простите, со мной что-то не так? — спросил неуверенно, сжимая папку, будто та спасла бы в случае чего. Чонгук моргнул, постепенно возвращаясь в реальность. Мышцы лица напряглись сильнее — едва заметное движение. Он заставил себя вдохнуть, принуждая к одному: Соберись. Соберись. Соберись, чёрт бы тебя взял. — Отчёт, — хрипло сказал он, протягивая руку. Робко приближаясь, парень передал бумаги в раскрытую ладонь. Шуршание листов вскоре нарушало тягучую тишину. Чон пролистывал их, стараясь утопить голову в данных, решениях, работе. Внутреннее раздражение разрасталось, как злокачественная опухоль. Раздражение — к себе, к лицу напротив, к тому, кого оно напоминает. — Почему суммы за бронирования снова не совпадают? — в голосе звенела сталь. Ровная, насколько это было возможно. — Возможно, опять допустили ошибку в подсчётах… — молодой человек сжал пальцы, кусая губы. Чонгук тяжело выдохнул, откидываясь на спинку кресла. Пространство увязло в тяжести тишины. Гробовое молчание. Юноша не имел понятия, что за этим последует: крик, увольнение? — Ошибка, — наконец, старший надломил штиль, — в том, что я веду дела с идиотами. Рывком Чон бросил папку на стол. Листы распластались по тёмному дереву, как брызги. — Чтобы это было исправлено. И больше не повторялось. Торопливо кивая, блондин собирал бумаги подрагивающими руками. Кабинет погрузился в молчание, когда дверь за ним закрылась. Мужчина сжал переносицу пальцами, ощущая, как гнев перетекает в усталость. Блонд, идентичное телосложение и тот же цвет глаз выбили из него самообладание, которое теперь казалось мнимым. Он поднялся снова, чувствуя, как тёмные стены запирают его в клетке собственных мыслей. Снова свалишь, будто ничего не значу? Коридор растекался ароматами свежевытертого дерева и пряного кофе из бара снизу. Его шаг казался быстрым, мысли рвались вдогонку. Нервы натянуты. Любой звук — тиканье часов или дамский смех у стойки — мог вывести из себя. Плечи едва выдерживали напряжение. В пальцах замерло единственное желание — закурить. Женские усмешки оказались не обманчивы. У барной стойки развлекались две девушки, вероятно, постоянные клиентки, задержавшиеся после сезона. Одна, с яркими красными волосами, лениво водила пальцем по краю бокала с аперолем. Другая, брюнетка, смеялась, глядя в его сторону слишком открыто. — Signor, — высокий голос послышался за спиной, — тут поговаривают, что сегодня Вы суровее, чем обычно. — Её голос намекал на игру. — Быть может, Вам не хватает компании очаровательных девушек? Он даже не притормозил. Бросил краткий взгляд через плечо, от которого улыбка смелой брюнетки слегка потускнела. — Le vostre drammi sono l’ultima cosa che voglio adesso ,— сухо ответил он, стремясь скорее оказаться на улице. Холодный вечер октября давил, пачка Marlboro жала в кармане. Воздух на веранде хлестал морозом, возвращая трезвость ума. Прикрыв сигарету от ветра ладонью, Чонгук подкурил. Первая затяжка неудачна, словно удар под дых. За стеной сосен море шумело так, словно тоже хранило свои тайны. На экране телефона застыло имя и его тайны. В крови бурлили сомнения, желание услышать, надежда, что это случится. Контакт "Тэхён" бил в глаза. Подрагивающие пальцы жали на вызов. Первый гудок. Второй. Третий. И в ответ — тишина, погребающая веру. Облако дыма стремилось прочь к вечернему горизонту, где морская вода смыкалась с небесами. Vieni da me... Полувдох, полуслово, оставшееся на языке Ким Тэ той ночью. В которой хотелось остаться, замереть на миг. В дрожи его пальцев. В тёплой коже ранним утром под губами. Всё искажалось, словно снятое на старую плёнку. Но теперь всё, что он имел — гудки и ядовитая тишина. Я не могу скучать. Мы недостаточно близки для этого. Но почему молчание телефона так сильно давит в виски? Не должно ли быть всё равно? Пепел с сигареты скатился на перила. — Чёрт бы это всё побрал, — выдохнул он вполголоса. За спиной послышались шаги. Торопливые, сбивчивые, будто дело требует срочности. — Mi scusi, signor , — голос принадлежал второму администратору. Худощавый, нервный. — Но... Вы срочно нужны снизу. У нас конфликт с гостями. Они утверждают, что внесли предоплату, но в системе их нет. Чонгук прикрыл глаза на миг, понимая, что обязан снова. Брать себя в руки, отвечать, действовать, хоронить воспоминания на окраине Милана. Окурок сигареты покатился в гравий. Глубокий вдох. — Сейчас спущусь, — коротко бросил он, не оборачиваясь. Море глухо откинулось шумом прибоя. Свобода Камольи, необъяснимое желание иметь его рядом — всё смешалось воедино. Он стиснул руки в кулаки, принуждая себя к одному. Собраться. Собраться. Собраться.

***

Просторный, двухэтажный дом, дышащий утончённостью — Лиам с юношества был аккуратен, и его жилище лишь подтверждало это. Стекло панорамных окон отражало золотые акценты мебели. Снаружи растекался вид на Лондон. Женская фигура в облегающем мини-платье чёрного цвета, на высоких алых туфлях, неспешно пила вино у окна. Каждое её движение было уверенным — эхо каблуков по кафелю, заправленная блондинистая прядь за ухом. — Коллекция должна быть дерзкой. Soft pink isn’t really my thing. — обернувшись, Лина взглянула на Женивьеву. Несмотря на внешнюю надменность, взгляд в сторону давней подруги излучал тепло. Углы губ застыли в полуулыбке. Женивьева сидела на диване, ровная, внимательная, улыбаясь в ответ. — Можем использовать тонкий сатин с небольшим отблеском, — мягко предложила она. — Или полупрозрачный шифон для верхнего слоя. Он создаст потрясный эффект движения, даже когда человек стоит на месте. Улыбка Лины стала шире. Она подошла к журнальному столику напротив Женивьевы. — My dear , так выросла. Всё ещё сложно поверить. — Блондинка заботливо потрепала волосы подруги. — Ты старше всего на два года, а говоришь, как пожилая! Женский смех разлился искренностью. Их дружба, хоть и не была такой тесной, как в юношестве, обладала той теплотой, которую многим достичь непросто. Допивая вино, Лина оставила пустой бокал на столешнице. Взгляд зелёных глаз метнулся к роялю, стоявшему в полумраке. Сначала Женивьева не до конца поняла, что Лина могла там увидеть. — Hey, servant. Where's my cloak? По тону голоса стало ясно, к кому она обращается. Надвигающийся в их сторону силуэт вызвал лёгкий импульс в груди Женивьевы. Ответ поступил не сразу. Спокойный, но цепляющий взгляд Лиама не остался незамеченным. На его белой, облегающей рубашке несколько пуговиц были растёгнуты. — Твой талант командовать никуда не исчезает, — сказал он, слегка улыбаясь, подходя ближе и накидывая на плечи младшей сестры накидку. — Обсуждаете новый проект? Женивьева, вот-вот открыв рот, не успела вымолвить ни слова. — Это не твоя компетенция, мужчина, — тонкая сигарета Sobraine Strawberry Slims зажата меж губ Лины. Старший брат тихо рассмеялся, опираясь на рояль. — Мужчины, между прочим, тоже смыслят в подобном не хуже вашего. Женивьева невольно опустила взгляд. Весь разговор, хоть и не касался её, прошёл через сердце. Присутствие Лиама ощущалось физически. Он не смотрел прямо, но каждый мимолётный взгляд оставлял в груди тёплый след. — Лина, я думаю… — Женивьева разбавила тишину клубничного дыма. — Можно добавить контраст. Мы используем металлическую фурнитуру. Только это нужно сделать тонко. — I like that. — протянула Лина, выдыхая дым. Она снова заострила взгляд на виде Лондона из окон. — Тогда сошьём пробные модели до декабря. А потом я вылетаю в Японию. Блондинка обернулась к брату, спокойно наблюдавшему за происходящим. — В случае чего Лиам тебя подстрахует. Он знает все наши каналы и связи. Старший брат саркастично хмыкнул. — Пять минут назад ты намекала, что дизайн не мужское дело. Лина недовольно сложила руки в боки, потушив окурок в пепельнице. — Мужское дело — прислуживать женщине. Поэтому будь добр, — она тыкнула пальцем в его сторону, — помоги моей девочке не только комнатой в доме. И не ворчи, будто я не права. Лиам рассмеялся, поднял руки, словно сдаваясь перед полицейским. — Alright, alright. — Он ещё несколько минут смеялся, а затем в голове промелькнул вопрос: — Возможно, из Японии привезёшь парнишку, который тебе понравится? Ни в Китае, ни в Рио-де-Жанейро никто не угодил. Женивьева металась глазами между ними, внутренне смеясь. Блондинка всегда была бунтаркой, и со взрослением это никуда не исчезло. Лина вздёрнула бровь, будто её обвинили в какой-то глупости. — Всё из-за твоего ошибочного представления, что меня интересуете вы, мужчины, — хмыкнув, направилась к брюнетке. — Вот итальянки — просто прелесть. И будь одна из них свободна, я бы задумалась. Она подмигнула, осторожно коснувшись запястья Женивьевы, оставив лёгкий отпечаток губ. Дама вспыхнула смущением, отводя глаза. — Пуэр лучше всего пить наедине, — с ленивой улыбкой произнесла Лина, нарушая минутное молчание, и направилась на кухню. Звон каблуков стих за дверью. Они остались вдвоём. Тишина тянулась густым мёдом. Лишь тиканье часов считало секунды, раздражая. Желая совладать с собой, брюнетка собирала бумаги в единую стопку, создавая иллюзию порядка, а затем замерла у окна, где Лина недавно разглядывала Лондон. Она ощущала — Лиам мерил пространство шагами, останавливаясь где-то позади. Будто предельно близко, чтобы игнорировать тепло кратких взглядов. — Вероятно, она и не догадывается, что мы… — тихо начал мужчина, которому не дали договорить. — Мы? — девушка обернулась, нахмурившись. — Нет никаких "мы", Лиам. Я здесь лишь по деловому вопросу. — Взгляд снова зацепился за столицу Великой Британии. Но правда ли в голове нет этих "мы", Женни? Блондин усмехнулся. Открыв вмонтированный в стену сейф, он достал замшевую коробку глубокого синего цвета. — Выходит, зря бронировал нам ужин в Oblix East, — с лёгкой иронией сказал он, подходя сзади. Прежде чем девушка успела ответить, почувствовала, как холод обвёл шею. Колье… Его пальцы невзначай коснулись кожи — разряд тока, пробирающий жаром с ног до головы. Осторожно застегнул замочек, едва касаясь дыханием затылка. Женивьева застыла, чувствуя, что реакции тела уже неподвластны разуму. — Это лишнее, — тихо сказала она, но голос надломила дрожь. — Нельзя… нам не… — Возможно, — томно произнёс Лиам, — но я всегда любил рисковать, если шанс на победу того стоит. Женщина резко обернулась — слишком резко, даже для самой себя. Их взгляды встретились. Мужчина отступил всего на шаг, будто возвращая пространство, которое сам и отнял. В отражении окон — Лондон, плавно погружающийся в вечер. Сердце билось сильнее, чем она была готова признать. Лиам развернулся и направился к выходу из гостиной, вероятно, довольный своим первым шагом. — Через несколько часов зайду за тобой, в твою комнату. Надеюсь, будешь рада разделить со мной время? Дама осталась тонуть в собственной тишине, где плавилось слишком много вопросов. Лишь спустя несколько минут она заметила, что держит ладонь на груди — там, где под пальцами слышно, как сердце окончательно сбивается с ритма. Лондон стелился перед взором, как на ладони. Пространство наполнено ароматами вина, морских деликатесов и ненавязчивым джазом на фоне. Oblix East умел завораживать собой, а вид с тридцать второго этажа — особенно. Женивьева сидела у окна. Бриллианты её длинных серёжек переливались в свете ресторанных огней. Шлейф нежно-розового платья спадал на пол, словно мягкий зефир. Руки лежали на коленях — лишь с виду спокойные. Внутри — дрожь, в которой даже себе было страшно признаться. Напротив, уверенно, почти лениво, располагался Лиам. Рукава его рубашки были закатаны. В жестах — спокойное превосходство мужчины, который точно знает, чего желает. На столе — блюда с филе чёрного морского окуня, говяжьи медальоны и бутылка Château Margaux 2015. — Non ero obbligata a venire, — произнесла девушка почти шёпотом, будто упрекая больше себя, чем мужчину напротив. Лиам налил вино в бокал, густое, рубиновое, и протянул даме. — Ma sei venuta. Quindi lo volevi quanto me, no? — его итальянский давал понять, что тихий укор девушки дошёл и до его ушей. Реплика зависла в воздухе. Женивьева подняла глаза, пересекшись с его — спокойными, проникающими внутрь. Во взгляде голубых глаз не было принуждения или давления. Лишь уверенность, смешанная с теплотой, от которой сложнее защититься, чем от откровенной грубости. — Так точна и холодна, когда работаешь, — тихо произнёс Лиам, разглядывая даму. — Но, кажется, у меня немного получается топить лёд. — Не приписывай того, чего нет, — ответила она, не отводя взгляда. В голосе мелькнула тень фальшивой обороны, которую молодой человек тут же распознал. Он слегка подался вперёд. Локти упёрлись в стол. Взгляд мягко ловил её дыхание. — Тогда почему ты не отказала мне, bella mia ? Девушка медленно выдохнула, словно давая себе отсрочку. — Сам же сказал, я точна. А значит, не люблю оставлять дела незавершёнными. Лиам гордо усмехнулся, откидываясь на спинку стула. В этот момент официант подал десерты — ванильный пудинг с соусом из ириса, мусс из чёрного шоколада с мятным кремом. Лёгкий звон посуды, приглушённый джаз и аромат вина переплетались, растворяя границы вокруг них. — Это значит, что ты точно завершишь ужин со мной и не сбежишь? Девушка оставила вопрос без ответа. Её глаза, в мягком блеске и неподвижном взгляде на него, тихо, но верно произносили: «sì». Ужин продолжался под дыханием вечернего Лондона. Казалось, сама столица дышит тихо, боясь спугнуть их хрупкий момент между «ошибкой» и «началом».

***

Белоснежная комната утопала в мягком свете настольной лампы. Женивьева ощущала уют в просторной спальне. Пол — пушистый ковёр цвета сливок. На кресле — небрежно брошенный шёлковый халат. Она села у туалетного столика, мягко расчёсывая влажные волосы. Капли стекали у шеи, оставляя холодные следы. В глаза бросилось колье, лежащее на прикроватной тумбе. Ужин ударил в мозг тёплой памятью: терпкость вина, отблески Лондона за панорамным стеклом, взгляд Лиама, насквозь пронзающий. В этой встрече скрывалось не только внутреннее состязание, но и нечто страшнее: желание быть любимой. Женивьева глубоко вздохнула, стараясь прогнать нежелательное чувство. Телефонный звонок заставил тело вздрогнуть. Экран мигнул — Mamma. — Mamma? — мягко, но устало. — Уже так поздно… Или ты только освободилась? В ответ — глухой всхлип. Внутри всё покрылось холодом. — Mamma?.. Голос матери сорвался на шёпот, словно это было всё, на что хватало сил. — Figliolina… Тэхён… Мир мгновенно потерял краски. Его имя ударило в грудь, покрывая всё ледяной коркой. — Что с ним? — почти выдохом. — Nessuno lo sa… — всхлип. — Уже неделю не выходит на связь. На работе его никто не видел. Подчинённые в панике, ведь остались без указаний. Мы… Мы с отцом стучались к нему, но всё без толку. Женивьева замерла. Сердце билось гулко, с отчаянной силой. Пальцы дрожали, будто сама реальность рассыпалась, возвращая её к самому страшному. Неужели… Всё повторяется? — Non piangere, — сказала она, хоть и не сдерживая себя. — Я… я что-нибудь решу, хорошо? Доверься мне. Она оборвала звонок, чувствуя, как сама срывается в плач. Слёзы — последнее, чего она хотела для матери, и потому не дала ей их услышать. Мир взрывался вспышками тишины. Дыхание становилось громким, одиночество — разъедающим. Плечи бились в нервных содроганиях. Зажимая лицо руками, Женивьева позволила страху отлиться эхом по комнате. Эмоции были сильнее, ведь перед глазами снова — его безжизненный взгляд, бледные губы, пустой блистер на кафеле в ванной. Тихий, едва слышный стук в дверь. — My dear? Женский голос был мягким, но тревожным. Лина вошла, не ожидая ответа. Белокурая, в свободной спальной рубашке, с сонными глазами, она сразу поняла — что-то не так. — Hey, what's wrong? — подошла ближе, присев рядом. Тепло её рук согрело плечи Женивьевы. — Клянусь, если этот придурок Чонгук тебя обидел, я… — Тэхён… — отчаянно вырвалось из неё. Брюнетка уткнулась в плечо Лины, роняя слёзы. Лина вздохнула, прижимая подругу к себе. — Его состояние всё так же нестабильно? — Никто даже не уверен, что он ходит к психиатру, — выдохнула Женивьева, задыхаясь. Молчание. Только дыхание двух девушек и монотонное тиканье часов. Лина неожиданно поднялась, направляясь в кухню. Женивьеве стало прохладно без её руки на плечах. — Мы с Лиамом вчера делали шарлотку. Сладкое — лучший друг во время грусти. Веришь мне? Дверь тихо закрылась, оставляя Женивьеву погружаться в ядовитую тишину. Телефон оказался в руках снова. Звонить Тэхёну бесполезно. Рассказывать родителям, в каких клубах он бывает — тоже. Они слишком пожилые, чтобы туда ходить. Пальцы не слушались. Женивьева отчаянно листала контакты, но ни один не казался даже мнимой надеждой. И только потом глаза замерли на одном из контактов. Может… он сможет помочь? Обращение к Чонгуку казалось сомнительным. Но в стадии полного отчаяния рассудок был готов бороться за любую возможность. Пока Лина, ненавидящая его, возилась с пирогом на кухне. Воздух тянул прохладой из открытого окна. Ночь в Сорренто оказалась холодной. Бумаги, шариковые ручки, остро заточенные карандаши. На мониторе ноутбука — финансовые отчёты. Телефон вспыхнул неожиданно. Проблеск надежды скользнул под кожей. Но нет. Контакт «Женивьева» сверкал, будто срочный вызов. Мужчина нахмурился, не понимая, отчего девушка звонит так поздно. Однако без ответа её не оставил. — Что-то срочное? У меня много работы. В ответ — надорванный всхлип. Чон замер от неожиданности. Слёзы в голосе казались чужеродными, неестественно разрещающими её ровный тон. — Я… я знаю, что ты недолюбливаешь Тэхёна, — задыхалась она, — но, пожалуйста, найди его, когда вернёшься в Милан. Он пропал со всех радаров. Мы с родителями не находим места. Пауза. — Ночной клуб Heartbreak Hotel или джаз-клуб L’eco Del Cuore, — продолжила. — Обычно он бывает там. В трубке повисла тишина. Оба не знали, как переварить сказанное. Получается, ты не отвечаешь даже родным, Ким Тэхён? — Cara, — тихо произнёс Чон, — я не могу знать точных дат, когда смогу вернуться. — Я знаю, насколько глупо звучит моя просьба, — тараторила Женивьева, словно оправдываясь, — но ты кажешься мне последним спасением. Тэхён оставлял хоть какие-то весточки, даже когда у него были… — пауза, будто дальше продолжать нельзя, — а теперь вовсе ничего. Были что? Чонгук прикрыл глаза, чувствуя, как всё сжимается внутри. Почему мне не плевать на это? Может, потому что Женивьева плачет? — Я постараюсь что-нибудь сделать. Сбрасывая звонок, Чон поднялся. Сделав глоток уже остывшего кофе, нажал на кнопку вызова. Сорренто за окном казался чужим. — Все последующие встречи и задачи передайте подчинённым. Domani notte parto per Milano. Ночь тянулась над разными городами, но одинаково холодная. В одном из них женщина плакала, ни разу не дотронувшись до шарлотки в объятиях Лины. В другом мужчина отдавал задачи подчинённым, с тяжёлым комом внутри. И где-то между ними затерялось нечто общее. Тэхён. Слабый, будто чужой.