Fiamma sull'oro

Огни вечернего Милана ударили по глазам Чонгука, едва он пересёк границу города. В голове гудело от вопросов, на которые невозможно было дать ответ. От мыслей, которые запрещено прокручивать. Из машины Чонгук вышел не сразу, словно готовясь скользнуть в ледяную воду. Ладонь замерла на ручке двери, колеблясь. Он чувствовал, что обязан собраться с силами, иначе цели не достичь. Волнение, разъедающее грудь с момента звонка Женивьевы, объяснить было труднее всего. Чонгук не мог понять до конца, что именно его тяготит: слёзы Женивьевы, звучащие как отчаяние? Или же страх за Тэхёна и совесть перед ним за то, что оставил? Во рту ощутился металлический привкус собственной крови. Он снова раскусил губу изнутри. Прохладный ветер слегка ударял по лицу, пытаясь отрезвить, но Чонгук и без этого сжал кулаки, осознавая, что медлить — плохая идея. Он решил начать с первого из двух мест, названных Женивьевой: джаз-клуб. Место казалось вне времени, и от этого имело слегка паршивую атмосферу: пошарпанная дверь, перекошенная вывеска с названием заведения. Судя по музыке, доносящейся изнутри, на деле клуб был живее. Заходя и неуверенно задерживаясь у входа, мужчина понял — всё так и есть. Кто-то танцует в одиночестве, где-то в углу раздаются басы мужского смеха. Вероятно, компания приятелей разыгрывала партию в карты. Так или иначе, декорации и обстановка должны были мало волновать — Чон должен найти того, за кем пришёл. В этом весь приоритет. Перебирать взглядом лица казалось таким же тщетным, как искать единственное нужное среди пожелтевших фотографий. Мерцающая одежда или белые волосы — сердце дрогнет от любого намёка, но в итоге это равнялось пустому обещанию. Чонгуку казалось, что он изучил внешность младшего достаточно, чтобы распознать в толпе. Полутьма пространства вязла в мыслях Чона всё плотнее, превращаясь в клубок загадок, к ответам на которые он пока не готов. Саксофон тянул мелодии медленно, лениво, с едва заметной искрой злобы на судьбу. Среди дыма сигарет с балкона и протяжных мелодий Чон метался, будто обязан найти знакомую тень среди десятков чужих. Круг за кругом по залу. Ещё раз. Потом снова. Кровь приливала к вискам всякий раз, как чей-то блонд заискрится или когда от кого-то раздастся запах вишни, даже если это просто табачный дым. Чонгук замер у самого центра зала, ощущая, как по венам расползается тихое отчаяние. Не он. Все эти фигуры, искрящийся блонд, вишнёвые сигареты — это не Ким Тэ. Мысли внутри сжимались, будто намеревались удушить. Почему я так нервничаю, если мне должно быть всё равно? Меня пугает ответственность перед Женивьевой или волнение за глупого парнишку? Чонгук понял: проходить зал ещё раз бесполезно. Конечная надежда, оставшаяся на балконе, рассеялась — оттуда вернулась только компания молодых девушек, звонко смеясь. Одно из двух кодовых мест, в котором от Тэхёна не осталось даже мнимого следа. Разочарование от первого провала подступило к горлу комом, и брюнет тут же направился к выходу, чтобы не позволить тьме этого места придушить себя ещё сильнее. Рыская взглядом по залу в последний раз, Чон остановил взгляд на музыканте. Тот казался ему таким же отчаянным, выдавливая в саксофоне каждое горькое чувство. Чонгук тяжело выдохнул, не понимая до конца, почему мир теперь окрашен в серый. Ким Тэ… почему же мне на тебя не плевать? Музыка кормила пространство громким басом, отдающимся эхом в стенах. Она била во всё: в уши, в виски, в грудь, заставляя сердце биться быстрее. Свет прожекторов резал глаза, раздражая. Слишком много всего, чтобы так просто найти хотя бы зацепку. Движения людей напоминали работу единого организма — местами хаотичного, при этом живого и шумного. Блестящие накидки и пиджаки переливались в мерцании. Браслеты и серёжки звякали в танце под неразборчивый бас. Нeartbreak Hotel сегодня был именно таким. Чонгук передвигался медленно, осторожно, словно боялся, что лишнее движение втянет и его самого в этот хаос. Глаза скользили по лицам и спинам, пытаясь выловить хотя бы призрачный намёк. Но ничто не напоминало силуэт, который уже неплохо отточился в памяти. Ориентироваться на цвет волос казалось сомнительной затеей — оттенки чужих макушек, от блондов до мятных, искрились под светом прожекторов подобно драгоценным камням. Алкоголь, табак и смесь дорогих духов густо висели в воздухе, мерзко прилипая к коже. Чонгук не мог понять, чем людей так привлекают подобные места, но знал: найдя одного из этих людей, едва сдержится, чтобы не вскипеть. Он пытался выловить из толпы хотя бы косвенный признак юноши — и ощущалось это, как рыбалка голыми руками. Он знал: любое сходство — лишь шанс, но не стопроцентная гарантия. Тем не менее, тяжело вздохнув, Чон продолжил шагать вдоль зала, ведь это последнее место, где может скрываться пропажа. Доходя до центра зала, Чонгуку в глаза попал образ: белоснежная причёска, чёрный костюм, расшитый стразами. Движения — лёгкие, незнакомец растворялся в пьяном флирте с музыкой. Что-то дрогнуло внутри. Похоже, ага? В голове вспыхнула надежда. Хрупкая настолько, что хвататься за неё было страшно. Решив, что нечего терять, Чон приблизился к человеку, заметив в бокале, вероятно, красный вермут. Протянув руку, мужчина коснулся чужого плеча, будто на половину зная: утерянное теперь найдено. И резко обращённый взор голубых глаз молча отвечал ему: абсолютно мимо. Незнакомец взглянул удивлённо, сделав шаг назад. Скорее всего, тот уже был слишком пьян, чтобы вести диалог или хотя бы связно говорить. – Mi scusi, ho sbagliato persona, – поспешил извиниться Чонгук, сгрызая себя изнутри. Шанс «пятьдесят на пятьдесят» не сработал в его пользу. Разочарование образовалось сильнее, чем в проклятом джаз-клубе, мрак которого был не лучше хаотичных огней. Ощущение безысходности плавно примыкало к груди, сжимая сердце. Мужчина повернулся к бару, решая мимолётно отвлечься. Немного утопить терзания. Пока те будут тонуть в холодной самбуке, он сможет продолжать. А пока — бессилен. И от этого бесполезен. Наравне с поражением в груди постепенно вспыхивали другие чувства: волнение, ответственность, что давила на мозг. Почему меня настолько волнует, где он? Почему? Фигура в белом у стойки привлекла внимание, хоть с первого взгляда ничем не отличалась от остальных. Разве что силуэт сидел спокойно, пока остальные вращались в резких движениях. Парень располагался спиной к Чонгуку. Приближаясь, он начал замечать всё больше знакомых очертаний: линия подбородка, изящество костяшек рук, жестикулирующих в воздухе. Молодой человек что-то доносил бармену. Но кое-что не сочеталось с тем, кого нужно было отыскать: волосы выкрашены в красный, неровными прядями, а обстрижены они так рвано, будто всё произошло на скорую руку за десять минут. Да, образ уж точно не совпадал с нужным. Чон допустил мысль, что на фоне общей усталости ему уже начало мерещиться. Воздух заполнил терпкий, липнущий к телу Lost Cherry. И он стал понимать: слишком много совпадений на один квадратный метр. Сердце пропустило болезненный удар. По ощущениям оно прорвёт грудную клетку, если старший не возьмёт контроль. Чонгук сейчас бессилен даже над собой. Вот же чёртово посмешище. Чего млеешь от треклятой вишни, будто только он её носит? А Чон и действительно замер в нескольких метрах от барной стойки, чувствуя, как тело игнорирует все попытки пошевелиться. Так или иначе, но выудить из себя хотя бы шаг точно нужно. Шаг, второй. Что-то сегодня точно получилось. Плевать, если снова ошибка. Я должен убедиться, что не схожу с ума. Протягивая руку, Чонгук, как и с незнакомцем, осторожно коснулся чужого плеча. Он понимал: контингент в этом месте самый разнообразный, и потому не стоит удивляться, если однажды в ответ на извинения за беспокойство прилетит кулак. Однако в ту же секунду мужчине показалось, что лучше уж это был бы сокрушительный удар. Чем пьяный взгляд Ким Тэ, к которому Чон себя не успел подготовить. Глаза младшего сверкают, растерянно бегая по лицу Чонгука. Старший снова замер, будто верить своим глазам удаётся с трудом. Ухмылка — кривая, но такая знакомая — дала понять: в этот раз ошибки точно нет. Мужчина заставил себя сделать ещё один шаг вперёд, краем глаза замечая, как бармен искоса наблюдает за ситуацией. Въедаясь в больно знакомые черты, Чон пытался развеять чувство, будто в них есть тень незнакомого. Что-то в младшем переменилось. И как будто не совсем к лучшему. Тэхён смеялся звонко, больше иронично, чем весело. Мир и происходящее — одно несмешное цирковое представление. Но нужно смеяться, даже если шутки не понял. Чонгук резко осознал: сначала нужно действовать аккуратно. Казалось, стоит только прикоснуться к фигуре в белом — и она тут же разлетится, как тополиный пух. – Надо же, Джордж, – Ким застыл в полуобороте, обращаясь к бармену, – игрушка для утешений ему снова пригодилась. Парень у стойки заметно напрягся, бегая растерянным взглядом от одного к другому. Неприятное жжение в груди Чона усилилось. Надоевший ритм музыки, женский смех и хаотичные танцы — всё ушло на второй план. Перед глазами стынет только его усмешка. Уши травит лёгкость, с которой Тэ доносит свой бред. И казалось, что представление только начинается. – Женивьева звонит из другой страны, потому что ты, чёрт возьми, исчез. А ты просто здесь отдыхаешь, будто ничего не происходит? – процедил старший сквозь стиснутые зубы. Чон, хоть и желал казаться собранным, не смог скрыть лёгкую дрожь в голосе: ещё чуть-чуть — и взрыва не миновать. Тэхён отравил его тупой усмешкой. Снова. Но на этот раз полностью обернулся корпусом к мужчине. Раз язвить — так глядя прямо в глаза. – Всегда удивлялся, как она из кожи вон лезет, чтобы стать мне родной, – младший перевёрнуто улыбнулся. – В какой-то мере даже жаль, что такая доля упала ей на плечи. Глаза Чонгука покрылись слоем слёз. Но не болезненных или печальных — гневных. Недоумение ударяло в сердце, побуждая разломить грудную клетку и уйти в бой. Каждая мышца поддалась напряжению. Злость разлагала тело. Никто и никогда на его памяти не заботился об этом недоразумении так, как Женивьева. И ты смеешь так о ней выражаться, maledetto bastardo ? Вопрос выскользнул наружу сам собой. – Che hai detto adesso?! Ким Тэ вскинул бровь, будто из него делают дурачка и спрашивают очевидное. Парень удосужился посмеяться вновь, догадываясь, что кипятит этим чужую кровь. – Делает всё, чтобы стать мне родной, – повторил юноша беззаботно. – Что здесь непонятного? Сил сдерживать импульс больше не осталось. Чонгук и сам не заметил, с какой резкостью его кулак ударил по чужому лицу. Юноша моргнул, ещё не до конца осознавая произошедшее. От алкоголя младшему мутит сознание, и всё кажется как в заторможенной съёмке. Адреналин грел вены Чонгука, будто намеревался разрушить. Руки дрожат, то порываясь ударить снова, то заставляя себя успокоиться. Так или иначе, смех Ким Тэ вернулся. Такой же ироничный, издевательский. Как и прежде. В нём хоть что-то остаётся неизменным. Из носа струится кровь, на щеке краснеет лёгкая ссадина. Смачный плевок Чонгуку в лицо кажется не возмездием, не попыткой объяснить, кто хозяин ситуации. Прежняя обида. Только и всего. – Что? Не думал, что твоя игрушка иногда тоже на тебя плевать хотела? – Тэхён поднялся на ноги. Его слегка качало, но он будто пообещал себе совладать. Внутри смешались гнев и жалость одновременно, заставляя глаза старшего потерянно метаться. Ким, хоть и казался язвой, теперь, когда едва удерживал равновесие, пробуждал совесть в груди Чона. Forse… non sta bene? Тэ покачнулся снова, но выпрямился, полуприкрытые глаза впивались в старшего. Даже алкоголь не смыл обиженного выражения — оно словно вросло в его ореховую радужку. Он ткнул пальцем в грудь Чонгука, неровными шагами сокращая расстояние. Парень оказался так близко, что перегар и Lost Cherry смешались в единую кашу. Лица разделяли считанные сантиметры. Старшему совестно, ведь он понимал: причинами обиженного блеска были он и его нерешимость. – Или думал, – продолжил Тэхён, тыкая чуть сильнее, – что только ты можешь забивать хер на меня? Каждое слово выжигало внутри, как раскалённым железом. Жгло правдой, ответственностью, от которой Чон бегал. Но больше всего — обиженным взглядом, с которым не справились даже напитки у бара. Взять себя и его под контроль. Взять, взять, взять... Наблюдая за происходящим, Джордж больше не мог оставаться в стороне. Бармен отвлёкся от бокалов: – Amico, capisco, – начал осторожно, словно сам боялся получить по лицу. – Это не моё дело. Но поверь… он сейчас не совсем в себе. – Протянул салфетку, чтобы Чон смог вытереть лицо. – Это было лишним, приятель. Джордж аккуратно притянул Тэхёна за руку, запихивая ему в нос вату, бросив беспокойный взгляд напоследок. Работа ждала, он вернулся к обязанностям, не без напряжения в лице. Шум клуба пробивал до раздражения, а вспышки света били в усталые глаза. Убраться отсюда поскорее — вот чего хотелось больше всего. И всё-таки мир Чонгука сузился до Тэхёна, пьяно стоявшего в нескольких метрах. Тот продолжал смеяться, и было непонятно — от отчаяния ли это или что-то казалось смешным. Это же Ким Тэ, а значит всё возможно. Чон схватил себя в железную хватку, сокращая расстояние. Он осторожно коснулся холодной щеки юноши, убедившись, что рана не критична. Мысль, что прикладывать руку — перебор, переплелась с гнетущей ответственностью. Как ни крути, сейчас Чон куда более сознателен, чем фигура в белом. – Пора домой, – сказал уверенно, стараясь не придавать тону лишней грубости. Нагрубил он уже достаточно. Подхватывая Ким Тэ на руки, мужчина закинул его к себе на плечо. Несмотря на опьянение, Тэхён оказывал сопротивление. Стараясь вырваться, он всё равно ощущал, как хватка старшего крепнет. Кулаки по спине — бесполезны; Чон словно соткан из стали. Но ощущал боль. – Non osare dirmi cosa fare, figlio di puttana! — в голосе младшего слышалась усталость. Протест Тэхёна угас, как сдутый огонёк свечи. Сначала дыхание из рваного и нервного перетекло в ровное, затем голова осела на плечо Чонгука. Он сдался. Он нуждался, но изо всех сил старался делать вид, что это не так. Ким Тэ погрузился в сон прямо в крепкой хватке, погребая дерзость в мирном дыхании. На улице Чонгук плавно вдохнул холодный воздух ноября, оставляя примеси клуба позади. Старший чувствовал каждую дрожь и дыхание Ким Тэ. Внутри Чона всё ещё бурлило: злость за сказанные младшим слова, облегчение — ведь получилось найти, и ответственность. Самое острое чувство — он ощущал: должен защитить человека, который сам о себе заботится едва ли. Встревоженный старший вёл Audi R8 по освещённым улицам Милана, сиявшим во влажности после дождя. Внутри салона разила гнетущая тишина, иногда прерываемая глубоким дыханием Ким Тэ. Чонгук оглянулся лишь на миг. Красные рваные пряди спадали юноше на лоб, плечи подрагивали. Вероятно, парню что-то снилось. Почему я позволил себе поднять руку? Вопрос ударил бы в лицо, будь он человеком. И, наверное, Чонгук бы даже не пытался сопротивляться, зная — заслуженно. Пальцы вцепились в руль, как в последний якорь эмоционального равновесия. Финальная надежда не сорваться с катушек. Почему он игнорировал всех? Почему Женивьева плакала, когда звонила? Сплошное «почему» намеревалось его задушить. Чон уже получил несколько сигналов на дороге — может, пора взять себя в руки? Если бы это было так просто… Он пытался сосредоточиться на движении, но череда вопросов вторгалась в мозг без приглашения. И, что ещё хуже, изгнать их почти невозможно. Этим «почти» оказались рваные, беспокойные реплики Тэхёна сквозь сон: – Ты же знаешь… как я боюсь… темноты… – всхлип, – мне так страшно… Выпусти, прошу… Чонгук замер, так-сяк заставляя руки продолжать движение. Мозг был занят далеко не дорожным приключением. Он что-то вспоминает? Или просто видит кошмарный сон? Сердце подпрыгнуло к горлу, когда старший услышал тревожные всхлипы Ким Тэ. Да, он его раздражал. Да, казался безответственным и хаотичным. Но сейчас больше всего — покалеченным. И Чон ощущал себя гадко, ведь не имел права калечить ещё сильней. Мужчина понял, что салон почти погружён во тьму. Мягкий внутренний свет приборной панели — всё, что хоть немного напоминало о яркости. Даже так на Тэхёна освещения падало мало. Чонгук притормозил у обочины, чувствуя сквозняк через приоткрытое окно. Первым делом он нажал на кнопку светильника. Золотистое свечение окутало младшего, и тот, казалось, уловил перемены, слегка поёрзав. Достав старый плед из заднего капота, Чон накрыл младшего. Осторожно, боясь встревожить и без того беспокойный сон. Казалось, действия старшего не напрасны: дыхание Ким Тэ стало ровнее, глубже, спокойнее прежнего. Не заводя машину, Чонгук наблюдал за парнем. За накрытой пледом фигурой, за кровавой ватой в носу. За лёгкой краснотой щек и мелкой ссадиной на одной из них. И больше всего — за его бессознательной слабостью. Сердце отдавало всё новые болезненные толчки в рёбра, словно наказание свыше: тревоги и вопросы смешались в один ком, застывший в груди. Чон не знал, сколько бы ещё продолжил наблюдать, как резкая вибрация мобильного вырвала его в реальность. Старший дёрнулся, однако тут же среагировал на вызов: – Пожалуйста, скажи, что ты… – голос Женивьевы дрожал в трубке, как побитый хрусталь. – Нашёл, нашёл, – поспешил успокоить её мужчина, тихо. – Везу его домой. На том конце провода раздался облегчённый смех сквозь всхлипы: – Lui… sta bene, vero? Чон снова оглянулся. Юноша вновь принялся беспокойно подрагивать во сне, тихо и невнятно повторяя слова о страхе тьмы. – Sì, – солгал Чон. – В полном. Взгляд снова остановился на Тэхёне. Спящий с растрёпанными волосами выглядел беспомощным и опасным одновременно. Чон знал: стоит тому открыть глаза — и дьяволы запляшут в искрах. А пока, angelo … Взять его на руки, отвезти домой — одно. Осознавать, что всё это время уязвимый юноша нуждался помощи и близости — совершенно другое.

***

Чонгук

Предположить, сколько суток он провёл без сна, было сложно. Но было ясно — Тэхён давно не видел снов. Он даже не шелохнулся, когда я подхватил его на руки. Вес тела казался легче, чем ожидалось. На секунду показалось, что парень исхудал. Руки холодные. Вероятно, мой старый плед почти не помог согреться. Голова Тэхёна уткнулась мне в плечо, и я понял — он требует, чтобы его согревали. Впервые я чувствовал к нему не страсть и не раздражение. И даже не смесь этих двоих. Глубоко засевшую тревогу за человека, о котором, оказывается, я знал слишком мало — вот что доминировало во мне. Хоть я и не горел желанием рыскать в чужих карманах, облегчённо вздохнул, когда ключи от дома нашлись в глубине кармашка его штанов. Что ж, пожалуй, удача хоть где-то начинает мне улыбаться. Я думал так, пока не ступил на порог его жилища. Мне стало дурно. Казалось, что по глупости я перепутал и вошёл не в то пространство. Внутри всё покрылось холодной коркой страха и беспокойства одновременно. Такое ощущение, что здесь жил не Ким Тэ, а человек, который в одну минуту решил раскромсать мир вокруг себя, а в другую понял, что не может добить даже собственную кружку. Она одиноко валялась в углу комнаты, с треснутой ручкой. Прихожая, казалось, встретила меня жесточайшей попыткой раздробить мир: осколки битых тарелок, пустые пачки из-под чипсов, банки энергетиков, некоторые застывшие на полу липким подтёком. Я встряхнул головой, думая, что оказался в кошмарном сне, в глупых фантазиях. Где угодно — лишь бы в реальности. Руки всё ещё крепко удерживают спящего, тот даже не был тяжёлым. Гораздо тяжелее была картина, встретившая меня в спальне. Торшеры прерывисто мигают, вероятно, где-то произошла поломка. Белизну постели украшали тёмные пятна, напоминавшие пролитый кофе. Кружки, тарелки с засохшей кашей — у кровати скопилось всё, даже опустевшие пакеты чипсов. Немного дальше меня встречали хаотично перемешанные пустые блистеры. Мне не хотелось укладывать его в грязную постель. Даже если свинство Ким Тэхёна не моя забота, почему-то я всё равно забочусь. Усаживая его на кресле, во мне тлели надежды, что он проснётся и объяснит хотя бы часть того, что произошло. Но нет. Тэхён только морщился, будто солнце ослепило его слишком ярким светом. Хотя на самом деле здесь было темно, как и полагается. Ему не должно быть темно. И я помню это. Торшеры не давали никакой пользы, поэтому я включил основной свет, как единственный выход. Рыться в его карманах, а теперь ещё и в шкафу… Сегодня я чувствовал себя немного вором. Моей целью было найти чистое постельное бельё. Не сразу, но получилось — какое-то забавное, с детским принтом машинок. В голове проскользнуло удивление, но в конце концов, это же Ким Тэхён. Непредсказуемость для него — как повседневная рутина для всех нас. Смена постели заняла не больше десяти минут. Всё же я часто занимался домашними делами, пока Женивьева усердно работала над своими проектами. Аккуратно хватая Тэ на руки, он казался ещё легче. Я успокоил себя тем, что мои руки просто привыкли к весу. Так или иначе, я уложил его и заметил дрожь собственной руки, когда взялся за край одеяла. Моей целью было оказать базовую заботу, а не признаваться себе, что я искренне начинаю волноваться за человека, который, как казалось, способен вызывать во мне лишь раздражение. Стараюсь вести себя как можно тише, разгребая хлам у кровати. Действовать куда лучше, чем стоять и травить себя беспокойством. Но даже когда мысли заняты тем, как вымыть засохшую посуду и как фасовать мусор, в голову врезалось предположение: Возможно, этот хаос как-то связан с тем днём, когда я понял, что его семья относится к нему как к хрустальному? Мне начало казаться, что это взаимосвязано. И всё же вопрос «почему» оставался открытым. Размышляя об этом, я не заметил, как прошла уборка. Не идеально, но переступить спокойно можно точно. Да, он невыносимый и хамовитый. Да, излишне дерзкий и зачастую мне не нравится, как он со мной говорит. И всё равно, я стою у раковины перед грязной посудой, будто это моё собачье дело. Я далек от понимания, кто он мне. Сказать «никто»? Это будет слишком нечестно перед тем, что уже произошло между нами. Но я знал о нём слишком мало, чтобы быть «кем-то». Стакан в раковине лежал. Всё ещё мокрый, будто совсем недавно его пытались наполнить водой, но бросили в безуспешной попытке. Моё внимание привлёк смятый блистер. Ламотриджин. Я был далек от медицины, препаратов и их значений. Но это уж точно не витамины и не антибиотики. Мысли вновь завертелись в голове, и мозг не мог им отказать в гостеприимстве. Горячая вода жгла руки, когда я домывал последнюю вилку. Тэхён, ты, наверное, переживаешь что-то серьёзное, да? Он часто выглядел уверенным и собранным, будто весь мир под его каблуком. Нет, даже не так. Под подошвой его белых кроссовок. Казался таким, будто ему подвластно всё, особенно когда решал меня побесить. Но вот он — с хаосом в одиночку, с крепким сном, которого, наверное, давно не видел. Впервые я чуял в его тоне… человеческую усталость. Да, он пытался немного дерзить, ведь, вероятно, так привык. Но сегодня стало понятно: дерзостью Тэ от чего-то защищается. И защитой почему-то предпочитает жить. С посудой покончено, мой взор ложится на холодильник. Судя по обилию упаковок и фантиков, что валялись по дому, казалось, тот встретит меня запасом хотя бы таких же упаковок. Консерва с тунцом, съеденная наполовину. E questo è tutto?… Мне стало ещё дурней, чем до этого. Раз он принимает препараты, то не логично ли соблюдать сбалансированное питание? Но я встряхнул головой, понимая, что размышляю глупо. Если человек готов засыпать среди горы мусора, будет ли у него сила стоять у плиты? Да, он меня бесит. Конечно, я всё ещё не понимаю, почему к нему зверски тянет каждый раз. Пару часов назад я дал ему пощёчину, а сейчас не понимаю, кого убил этим сильней. Благо, в морозилке нашлось мясо, вероятно, курятина. Немного пошуршав в верхних ящиках, нашёл пачку риса, а во втором — немного овощей. Я не понимаю его природу. Я не понимаю, кто он и что значит для меня. Но наличие нужных продуктов отгораживает меня от любых размышлений. Кем бы он ни был, утром он поест тёплый суп и проснётся в свежей постели.