Fiamma sull'oro

В гостиной чуть прохладнее, нежели в других комнатах чужого дома. Возможно, кажется холоднее из-за голубоватых стен и светлой мебели. Быть может, тут и впрямь температура чуть ниже, ведь комната просторная. И всё же Чонгук решил переночевать именно здесь. Несмотря на мягкий диван, пахнущий лёгкой пылью и чем-то домашним, сон был неглубоким и прерывистым. Он то и дело вслушивался в вечерний шум Милана за окном. В ночную тишину, которая казалась натянутой из-за настигающих вопросов, собственного тяжёлого дыхания. И проснулся Чон, казалось, ближе к полудню — от тихого звона посуды на маленькой кухне. Тут же подступило осознание: хозяин дома тоже не спит. Брюнет тихими шагами поплёлся в сторону кухни, боясь запустить игру раньше, чем того бы хотелось. То, что он там застал, даже издалека не напоминало ни драматических спектаклей, ни привычного Тэхёна, который любил их затевать. Младший, с взъерошенными волосами и помятым вчерашним прикидом, растерянно оглядывал пространство с таким выражением, будто оно ему не принадлежало. Бегство его взгляда или движения кончиков пальцев по поверхностям были чуть медленнее обычного, словно Ким Тэ пребывал в состоянии некоего заторможения. Сейчас в юноше не виднелось ни вчерашнего желания протестовать, ни злости, с которой он плевал Чонгуку в лицо — только потерянность, схожая на тихое смущение. Мужчина, едва уловивший это выражение собственными глазами, ощутил к парню ранее невиданное чувство. Оно напоминало старшему… подобие нежности. Чон почти что улыбнулся самому себе. Не широко. Непроизвольно. Так, будто наблюдает за принесённым с улицы котом, который пытается освоиться в новых стенах. Ким, ощутив на себе пристальность чужих глаз, обернулся, принуждая улыбку напротив разлететься на кусочки. Взаимность взглядов стёрла с лица юноши прежнюю, почти миловидную неловкость. Она, кажется, спряталась глубоко внутри, обороняясь неестественно равнодушными глазами. Чонгук, несмотря на ползущую тревогу под кожей, стал действовать эмоциям на опережение. — Тебе подать суп или… — начал, пытаясь сохранить невозмутимость, которая вот-вот и треснет. Звон тарелок в верхнем шкафчике из светлого дерева перебил чужое намерение оказать заботу, будто слова о ней были лишь пустым звуком. Несмотря на гордость, парень явно был голоден. Это заметно по тому, как быстро он ел, не поднимая глаз. Как банально не послал Чона к чёртовой матери. Медленно делая шаги по светлому кафелю, Чонгук в глубине себя страшился, как бы его сейчас не выкинули за шкирку. Но источник страха сейчас справлялся с куриной ножкой. Старший, немного пошатнувшись от лёгкого головокружения, принялся заваривать кофе. Просыпаться в чужом доме — непривычно. Просыпаться в доме Ким Тэ и наблюдать за бомбой замедленного действия — вдвойне. Мужчина прикрыл глаза на краткий миг, перебирая в голове варианты того, что может произойти дальше: Тэхён, ты уйдёшь в клуб? Будешь рвать мне нутро язвительными фразами или неприятным молчанием? Тишина давила многим: тем, что в ней рождается больше вопросов, чем нужно, тем, что на них не получается достать ответы. Чон облокотился бедром на стол, стремясь схватиться за горячий кофе. Ха. Ха. Ха. Брюнета будто подбило током изнутри. Плавно оборачиваясь, старший заметил, как Ким Тэ качнуло придушенное подобие смеха. Изначально тихое, будто случайное. Создавалось впечатление, что младший только сейчас понял анекдот, который ему рассказали два года назад. Однако каждая минута принуждала насмешку раскачиваться всё сильней. Чон вскинул взгляд, не до конца соображая происходящее. Но одно ясно точно: игра объявляет свой старт. Бродячий кот, кажется, отрастил клыки. Вцепившись в ручку кружки, считая её единственным способом заземлиться, Чонгук наблюдал неотрывно. Как парень отодвигает пустую тарелку, вальяжно поднимаясь. Как невинное с виду создание обнажает зубы. — Che splendida colazione, eh? — Ким Тэ, поправляя на себе вчерашний пиджак, развернулся к мужчине спиной, тихо смеясь. Самое нелюбимое для Чона — не иметь возможности читать с лица. Ответом Тэхёну послужил лишь первый, нервозный глоток утреннего кофе, что ожогом прошёлся по кончику языка. Странный смех, на миг застывший, раскатился с ещё большей силой, принуждая Тэхёна согнуться и схватиться за живот. — Finita la commedia, eroe in armatura. Слова прозвучали мягче, нежели их контекст. Ощутилось всё как шутка, брошенная невзначай. Но где-то на подтоне скрывался окрас иронии, с которым Ким Тэ чаще всего играл на нервах старшего. Чонгук врубился далеко не сразу. Да, он ожидал плохой реакции. Торт и шарики — уж явно не их история. Но минут десять назад всё же было почти что нормально. Или же тебе только хотелось думать так, Чон Чонгук? Ким Тэ обернулся наполовину, роняя мужчине улыбку вскользь. Ту, которая абсолютно не подходит к ситуации. С насмешливой медлительностью и неким усилием Тэхён надавил пальцами себе на уши, обнажая зубы всё сильней. Не слышишь, ибо шлем придушил? А, герой? — Тебе доспехи жмут, сукин ты сын? — вопрос младшего скользит на гранях иронии и серьёзного гнева. — Mi sembra che ti abbia già fatto capire che è ora di andartene. — Юноша вновь обернулся спиной, протяжно смеясь, а затем хмыкнул, будто самому себе, — хотя с чего я решил, что ты поступишь не как всегда. Каждое слово звучало отточенным, будто младший сто раз прокручивал речь в голове, прежде чем её озвучить. Чонгук понимает: если не попытаться потушить пожар сейчас, он может разгореться сильней. Но, видимо, он ещё не понял, что его слова — бензин. Не вода. Коротая шаги, мужчина осторожно укладывает руки юноше на плечи, чувствуя их нервную дрожь. — Послушай, я знаю, что поступал не совсем правильно по отношению к тебе и у тебя есть право злиться. Но вчера я увидел… Ким Тэ резко поддался вперёд, не предоставляя и шанса договорить. Сказанное ему не понравилось уж слишком, даже ужалило где-то под местом, что люди зовут сердцем. Пустая тарелка, где ещё десять минут назад был суп, встречает стену поцелуем, превращающим посудину в груду осколков. Громко. Уж слишком громко для только пробудившегося дома. — Увидел что?! — нервно бросил Ким Тэ, глядя прямо в чужие глаза, — что мне хуёво и "о боже, он сломанный механизм, который нужно починить?" Чонгук предпочитает держать ответы в стороне, проходясь чтением по выражению юношеского лица. Так или иначе, это не даёт чётких ответов, вгоняя под кожу раздражение. Минуту назад парень вёл себя злобно, но теперь — снова складывается напополам от смеха, что принуждает глаза Тэ покрываться коркой слёз. Оставляя кофе на столе, Чон приближается. Короткими, но уверенными шагами, что заставляют их лица разделяться лишь несколькими сантиметрами. — Ho visto che stai mentendo , Ким Тэхён, — отвечал спокойно, несмотря на сердце, что так и просилось прочь из груди. — И, вероятно, семье лжёшь точно так же. Говоришь, что всё в порядке, а на деле живёшь как оголенный провод. Ким замер. Не то поражённый ответом, не то растерянный от отсутствия собственных. Его ореховый взгляд хаотично бегал по лицу мужчины, выискивая подвох всюду: в победном блеске глаз, в складке у губ. Ты что, насмехаешься надо мной? Не сумев совладать с чувством, что его считают жалким, Тэ резко схватился за ворот чужой рубашки, сминая её так, что костяшки побелели. — Возомнил себя спасителем, да? — прошипел юноша, — думаешь, всю жизнь сижу и жду, когда меня кто-нибудь спасёт? Несколько секунд тянулись мучительно долго, будучи больше похожими на рваные минуты. Тэхён рывком скоротал расстояние настолько, что едва ли не касался своими губами чужих. И всё же та ухмылка на лице Тэ, которую Чон считал спусковым крючком ко всем проблемам, скользнула наверх. Горячее дыхание обжигает мужчине губы, воротник больно давит, накрепко смятый в чужой хватке. — Меня уже ничего не спасёт, — выдох, а затем мимолётное касание, что даже поцелуем не назовёшь, — заруби себе на носу, cavaliere. Младший судорожно выдохнул, покрывая тело Чонгука мурашками. Тэхён отстранился первым, отпуская рубашку с такой же резкостью. Отступая, парень вновь обернулся к Чонгуку спиной. Подступающие слёзы и дрожащие губы уж точно спектакль не для его глаз. Меня. Уже. Ничего. Не. Спасёт... Ким Тэ в который раз осознал, насколько обречён. И всякий раз это было больно, как в первый. — La porta, sai dove. Чон двинулся с места не сразу. Внутри тлела надежда, что Ким вот-вот сдастся, что его можно будет удержать хотя бы страстью, как они всегда и делают. Но всё в тоне младшего намекало, что ещё чуть-чуть — и вспышке не миновать. Уличный кот оказался с лавой в венах. Ядом в зубах. И всяко лучше отступить. Чем позволить сжечь всё вокруг. Мужчина на всех уровнях ощутил: лучше всего сейчас оставить его, пусть и жутко не хочется. Разворачиваясь, Чонгука душило изнутри. Но вместе с тем он нес с собой осознание: остаться сейчас значит разодрать рану сильней. Даже если пришёл с намерением лечить. Пальто согрело плечи, ведь, несмотря на бешеный стук сердца, пространство всё так же разило прохладой. Укладывая пальцы на ручку, ему хотелось бы дать юноше единственное понимание. Даже если это значит подлить керосин в горящее пламя: — Anche il mio numero di telefono lo conosci , Ким Тэ. Дверь замкнулась почти беззвучно. Убедившись, что никто не станет свидетелем его слабости, Тэхён скользнул на пол так, будто ноги теперь отказались его удерживать. Парень прикрыл лицо руками, чтобы ни суп Чонгука, ни чистота, которую тот навёл, не стали зрителями его немощи. Внутри разгрызал страх, что бессилие не удалось скрыть до конца, и теперь Чонгуку известно — Ким Тэхён тот ещё слабак. Стынет на губах неозвученное "Grazie", ведь Тэ давно не видел свой дом в чистоте, а холодильник — наполненным чем-то кроме консерв и пачек чипсов. — Eroe in armatura... Даже не подумаю набирать твой чёртов номер. И сердце внутри колотилось так, будто уже набирал. Мозг пульсировал болью, растворяясь в боязни верить и в сокрытом желании увидеть Чона снова. Он поклялся себе минуту назад, что и не подумает звонить. Но раз допускаешь мысль — значит, думаешь уже.

***

Женивьева

Дверь мягко щёлкает за моей спиной поздним вечером. Чувствую, как усталость закралась в каждый уголок моего тела: в ноги, ноющие от каблуков, в кончики пальцев и даже в виски. Но вместе с этим я приятно взбудоражена, и щёки немного болят от улыбок. Разрабатывать коллекцию с Линой — одно сплошное веселье, и каждое её воспоминание из нашего детства доводило меня до слёз в глазах и боли в лице. Сегодня мы работали не покладая рук: прорабатывали эскизы, крой… Признаюсь честно, мне будет грустно отпускать это чудо в Японию. Но ещё более смешанные чувства я ощущаю, когда начинаю думать о возвращении в Милан. С момента разговора, когда я в слезах позвонила Чонгуку, во мне росло всё больше вопросов к себе. Я хочу остаться в Лондоне из-за хороших перспектив и воодушевления новым проектом? Или, быть может… Встряхнув головой, не позволяю себе допускать лишнего. Ноги становятся легче, словно на несколько тонн, когда я с грохотом сбрасываю каблуки на пол. Яркое освещение прихожей мягко ложится на мою облегающую чёрную юбку выше колена и красную атласную блузу. Мои мысли о том, что приготовить сегодня на ужин, столкнулись с аппетитными ароматами из кухни. Брови слегка заныли от замешательства — лишь потом я заметила, с какой интенсивностью свела их к переносице. Прислушавшись, я уловила: вероятно, запечённое мясо, кое-где поджаренный лук, а где-то издалека пахнет чем-то ванильным. Ну конечно, примерный старший братец моей подруги решил всё обеспечить. Ноги устало плетутся к кухне, где свет был более приглушённый, и в интерьере доминировало больше тёмной древесины. Я не собираюсь вот так сразу демонстрировать ему свою усталость. Я не слабачка. Sì, forse … Всё же застываю в узком дверном проёме, чувствуя, как что-то дрогнуло в области сердца: стол уже накрыт так, будто ему не доставало лишь меня. Приборы, посуда — всё расставлено с такой строгой точностью, будто сама Лина дрессировала брата для таких результатов. От этой мысли и игры воображения я прониклась забавой, а от этого — тихим смехом, который выдал моё присутствие на кухне. — To be honest , — спокойным тоном начал Лиам, застывая в полуобороте, — я не любитель итальянской кухни. I don’t even know how to cook pasta properly. Фартук с розовыми совами на нём вырвал из меня насмешливый всхлип. Он пожимает плечами и стынет на мне взглядом, а я всё смотрю потерянными глазами, будто Женивьева теперь не волевая женщина, а маленькая девочка. Обычно я держу себя с крепким достоинством, даже когда нет нужды. Обо мне заботились мужчины: те, которые пытались ухаживать. И даже Чонгук, пусть и делал это порой неловко. Но сейчас я… чувствую себя просто человеком. И от этого мне слегка не по себе. — Вот сейчас, — отвечаю я с некой насмешкой, бросая пальто на деревянную вешалку в кухне, — как начну готовить пасту алла путтанеска. Let’s see who can really cook and who’s just pretending to be a chef! Лиам смеётся мне в ответ, искренне и, скорее всего, до слёз, будто я рассказала потрясный анекдот. Мои руки только успевают коснуться воды из-под крана, как вдруг плечи слегка вздрагивают от ощущения чужих, прохладных ладоней на них. Нет, не было жутко, когда Лиам меня касался. Втайне мне нравилось — и это было страшнее всего. Сердце отдаёт ударами в рёбра, начинаю немного учащённо дышать. В голову бьёт осознание: раньше мне приходилось доказывать, что я лучшая и непоколебимая. Доказывать не только всем вокруг, но и самой себе. А теперь… обо мне заботятся так, будто на мне нет брони, которую я растила и укрепляла годами. — Разве тебе не понадобятся силы для поединка, а, ? — его тихий шёпот скользит у моего уха. Глаза устало прикрываются на миг, ведь иначе изнутри заискрюсь и вспыхну. Глубоко вдыхаю, но так, чтобы он того не заметил. Я не хочу демонстрировать тебе слабость. Но неужели ты видишь её даже тогда, когда я скрываю? И при этом не осуждаешь меня? Раньше я желала отстаивать свою силу и быть героем в доспехах. Но неужели теперь ты истинный eroe in armatura? — Так уж и быть, — игриво фыркаю в ответ, вымыв руки. — Но если твой ванильный пудинг меня огорчит… Лицо Лиама озаряет яркая улыбка, и я снова в замешательстве, не понимая, что такого смешного сказала. — На этот случай, — он подходит к холодильнику и из дверцы веет холодом, от чего я слегка покрываюсь мурашками, — у меня найдётся шоколадный. И теперь я не понимаю до конца, от чего моё тело скорее атаковала лёгкая дрожь: от холодка или же… — Но может, я терпеть не могу шоколад, — бедром опираюсь на шкафчик из тёмного дерева, а руки складываю на грудях, уставших от тесного бюстгальтера. Ну уж нет, Лиам. Я тебе не проиграю. Мои глаза следили за мужчиной пристально, уж слишком внимательно, чтобы быть обычным «мне всё равно». Нет, мне не было плевать. И от этого казалось, словно я уже начала проигрывать. Лиам плавно коротал шаги, но сколько уверенности крылось в этом. Будто гад считает, что выучил и знает меня лучше всех. Нас разделяли несколько метров, но даже так ко мне доходил аромат его мятных духов. — Ты используешь Noir de Noir, — Лиам вскинул ладонь, как будто перечисляет что-то для себя очевидное, а затем водит глазами по углам кухни, — твои помады зачастую шоколадного оттенка, и даже гель для душа ты используешь с запахом какао. — Взгляд плавно обращается в мою сторону. — И ты действительно думаешь, что я поверю в твою "нелюбовь"? Я хмыкнула в ответ, потому что на самом деле от шока было сложно произнести что-то связное. Нет, на деле вещи звучат очевидно. Но меня удивило другое: он… действительно обратил на это внимание и проследил? Но почему? — Dannato stalker, — выудила из себя, поднимая подбородок. Не знаю, почему мне хотелось с ним играть, юлить и быть вредной. Это же несвойственно твоему характеру, Женивьева Ким… Шаги Лиама становились ближе, его мята снова била мне в голову. Но не раздражением. Всего лишь… лёгким опьянением, от которого мой рассудок слегка плыл. Ко мне прильнул жар, когда кончики чужих пальцев ненавязчиво огладили поверхность моей щеки. — Voglio solo che tu capisca, — его дыхание, казалось, застыло в такт с моим, — …quanto mi importi. Нет, он не носит доспехов и едва ли можно назвать его героем в классическом смысле. Но сейчас он обороняет не только мой изголодавший желудок, но и слова, которые зарылись во мне поглубже. Eroe in armatura понемногу вторгается в мою непоколебимость. Я чувствую, что могу быть любимой просто так. Я же не стану слабачкой от этого, правда?