Kiss with a fist

Hunger hurts but starving works

When it costs too much to love

Paper Bag, Fiona Apple

      На шестом курсе Сириус Блэк распоясывается окончательно.       Можно подумать, до этого он держал себя в руках.       Ремус Люпин знает об этом не понаслышке: каждый раз в пятницу вечером, а иногда и в четверг, если совсем не терпится, а иногда и в воскресенье (наудачу, перед учебной неделей) Сириус просит их засидеться в гостиной чуть дольше, чем обычно. Девушкам можно подниматься в спальню мальчиков, так почему бы не воспользоваться тем удачным стечением обстоятельств, что мальчиков на шестом курсе Гриффиндора всего четверо и все они — друзья не разлей вода? Впрочем, вопросы факультета резко становятся неважны, когда дело касается прекрасных дам. Пользуясь одолженной у Джеймса мантией-невидимкой, Сириус мастерски протаскивает девчонок из Пуффендуя и Когтеврана (только не со Слизерина, конечно) мимо ничего не подозревающих первокурсников, нахмуренных третьекурсников и обменивающихся сальными ухмылками семикурсников. Ремус взглядом провожает его, поднимающегося по ступенькам с выражением собственного превосходства на лице, крепко сжимая руки за спиной.       Сириус хвастался: на его девушках почти никогда нет трусиков.       Если прислушаться, даже сквозь гам гостиной можно услышать похотливое хихиканье.       Иногда Джеймс, извиняясь, поднимается с кресла и протискивается в спальню следом за Сириусом. Пусть он всё ещё сохнет по Лили Эванс и пусть ему удалось добиться если не её расположения, то хотя бы некоторой степени приятельских отношений, его потребности никуда не делись. Питер смотрит ему вслед с завистью — конечно, тоже хочет оказаться в комнате вместе с ними. Ему абсолютно не важно, что одна девушка там приходится на двоих (тогда уже на троих). В редкие удачные случаи на авантюру соглашается пара подружек. Не всегда Сириус делится таким подарком судьбы с лучшим другом.       Ремус старается не думать, чем они там занимаются.       У него никогда не получается.       Ему и страшно, и стыдно, и просто не хочется (из чистого упрямства, ага) признать, что его щёки неумолимо алеют вовсе не от фантазий о голых девушках. С каждым днём мысли, пожирающие его изнутри, становятся всё более невыносимыми. К тому же, Сириус не всегда предупреждает заранее. Смеясь, упиваясь чистым восторгом на лице Хвоста, он говорит, что зверь голоден и, как бы там ни было, следует кормить его как можно чаще: в любой день недели или даже в любое время суток.       Случается так, что в октябре, через пару дней после полнолуния, приходится отпроситься с середины древних рун. Это последний предмет в расписании, и Ремусу искренне казалось, что хотя бы на этот раз у него хватит сил высидеть до конца занятий, но сосущее ощущение в животе потихоньку становится совсем уж невыносимым. Лучше уйти, чем вызвать у сухонькой профессорши ощущение, что один из её любимых учеников перестал интересоваться предметом. Это отчасти правда: Ремус соврал бы, если бы сказал, что продолжил по нему обучение после СОВ вовсе не из-за неё.       Тем не менее он уходит.       Соваться в Больничное крыло смысла нет: увы, Поппи, проникнутая к нему искренним участием и, кажется, вполне догадывающаяся о причине его частых болезней, может посоветовать разве что нечто укрепляющее, а с этой функцией вполне справится и плитка шоколада. У Ремуса как раз завалялась одна в чемодане: её дал с собой отец. Она послужила прекрасной темой для разговора — одной из немногих, что у них остались после смерти матери. Перед отъездом к Поттерам Ремус провёл добрые полчаса, выясняя, из каких какао-бобов сделан шоколад (на обёртке написано) и где отец его раздобыл (в ближайшем маггловском супермаркете), лишь бы не дать тишине воцариться снова.       Они провели вместе едва ли пару недель, но общество друг друга уже начинало их тяготить к моменту разлуки. Мать была единственным, что держало их вместе — теперь единственным, что побуждает их съезжаться хоть на время, остаётся мысль о том, чтобы она сказала, если бы они просто разошлись в разные стороны. Как это ранило бы её, о, её бы это просто уничтожило — не будь она и так мертва.       Словом, Ремус возвращается в спальню: его отчаянно привлекает мысль о тёплой постели, чашке чая, воду для которого он давно научился кипятить с помощью магии, и интересной книге. Увы, ничему из этого не суждено сбыться: спальня занята. Сириус очевидно не рассчитывал, что кто-то из друзей вернётся так рано, ведь он даже не позаботился закрыть дверь, не то что наложить на неё подобающие случаю чары. Ремус, впрочем, понимает, что что-то не так, едва успевает повернуть ручку. В спальне темно — кто-то задёрнул все шторы, от этого неожиданного мрака, к которому не сразу привыкают глаза, куда слышнее копошение. Двое так увлечены друг другом, что вовсе не замечают вторжения; их не приводит в себя даже косой луч света, упавший на них от двери.       Сириус навалился на девушку всем своим телом — он берёт её сзади, умело пристроив руку у самого основания таза, крепко придерживая податливое тело, чтобы каждый толчок приходился точно в цель. Волосы девушки растрепались, закрыли лицо, но они не достают до маленькой, острой, восторженно топорщащейся груди, которую Сириус небрежно сминает свободной ладонью. Поначалу, склонившись, он шепчет своей пассии какие-то дерзости, от которых та утробно хихикает сквозь стоны, но всего через несколько мгновений выпрямляется — и именно тогда замечает Ремуса.       Определённо замечает.       Однако ничего не говорит и не делает по этому поводу.       Они оба молча продолжают смотреть друг другу в глаза, пока Сириус уменьшает амплитуду толчков и начинает двигаться всё быстрее, заставляя окончательно забывшую об осторожности девушку под собой, задыхаясь, выкрикивать его имя. Думая об этом позже, Ремус не сомневается: в этот момент в его собственном взгляде кристально ясно отражалось желание быть на её месте, на её, и вовсе не на месте Сириуса, чёрт его побери, Блэка, который продолжал смотреть на него, считывая насквозь, без всякой легилименции, каждую его похотливую мыслишку, пока не кончил с гортанным чуть ли не рыком.       Но «позже» ещё не настало.       Это слишком, и Ремус отступает, так и не обозначив своё присутствие, закрывает дверь, а всё лицо у него горит и в штанах творится сущий хаос. Прибавьте к этому неумолимую головную боль, и вот он уже отсиживается в гостиной вместо прямой конфронтации, пряча лицо в ладонях, и берётся за учебники лишь когда слышит щелчок открываемой двери.       Это происходит довольно скоро — на нежности Сириуса не хватает даже с теми девушками, с которыми он проводит время на более или менее постоянной основе. Впрочем, угодить ему трудно и таких по пальцам можно пересчитать.       Стоит Сириусу спуститься в гостиную и отвернуться на миг к проходу, провожая свою пассию, как Ремус запихивает книгу, которую всё это время держал вверх тормашками, обратно в сумку, и спешит наверх, спотыкаясь на каждой ступеньке. Ему всё ещё нужны шоколад и плотное одеяло, которым можно, помимо всего прочего, прикрыть никуда не девшийся стояк. И пусть чай едва успел закипеть, когда Сириус поднимается наверх, Ремус незамедлительно притворяется спящим.       Больше они об этом не говорят.       Они никогда и ни о чём не говорят по-человечески, а об этом — особенно. У Сириуса, со злостью думает Ремус, навыки общения развиты на уровне пещерного человека. Он тратит часы вовсе не на оттачивание этого умения. Джеймс совершенно не понимает, какая кошка опять между ними пробежала, а Питер, если и догадывается (он куда прозорливей, чем о нём можно подумать), держит свои мысли при себе и не принимает ничью сторону. Хотя, конечно, случись что, он останется с Сириусом и Джеймсом, в этом сомнений нет.       Ремус останется ни с чем, не считая возможности обменяться кивками за завтраком с Реми Хиггинсом. Поэтому и молчит, никогда и ни по какому поводу не закатывает сцен. Впрочем, всего через несколько дней оказывается, что изредка новые друзья всё-таки появляются из ниоткуда, как грибы после дождя.       Дело в Лили Эванс. Все её подружки завершили курс зельеварения после СОВ, поэтому она осталась сидеть за своим столом совершенно одна, старательно не замечая голодный взгляд Северуса Снегга. У Ремуса от такого, несомненно, всё валилось бы из рук, хотя, справедливости ради, рядом с Сириусом от него и так пользы мало. Когда видеть его поблизости становится совсем уж невыносимо (да и на фоне талантливых друзей собственные промахи воспринимаются куда болезненнее), Ремус, едва зайдя в кабинет, направляется к столу Лили и коротко спрашивает:       — Можно?       — Ремус? — она поднимает на него лицо: пожизненно приподнятые брови придают ей выражение вечного лёгкого изумления. — Да, конечно, — можно подумать, она правда рада его обществу. Наверное, это из-за Снегга.       Они готовят одно из более сильнодействующих лечебных снадобий, такое, какими занимаются в больнице Святого Мунго, потому что их приготовление дома довольно опасно, пусть рецепт и не так сложен, как у других зелий, включённых в ЖАБА. У Ремуса всегда было хорошо с лечебными зельями, это и к лучшему — не хотелось бы, чтобы Лили решила, что он полный неудачник, и сразу же постаралась от него избавиться. Обычно Слизнорт разочарованно цокает над его котлом, однако на этот раз ободряюще кивает, отчего в груди разливается теплота.       Ремус смотрит на Лили украдкой и замечает, что она тоже улыбается. Конечно, Слизнорт рассыпался в похвалах её зелью и привёл его в пример всему классу, так что уровень их успеха совершенно разный, однако, когда она говорит:       — Так держать! — Ремус почему-то ей верит. Эванс — не тот человек, который способен лгать в лицо или безбожно льстить.       Сделав круг по классу, Слизнорт возвращается к их столу, но явно не затем, чтобы прокомментировать содержимое их котлов. Напротив, он наклоняется к Ремусу и тихонько говорит:       — Юноша, мне хотелось бы знать, какой путь вы себе избрали и где хотели бы сделать карьеру, — не понимая причину подобного внимания, Ремус смотрит на преподавателя с немым изумлением, вынуждая того продолжить: — Пусть вы и не блещете талантами в рамках моего предмета, уж простите мне эту прямоту, я мог наблюдать ваши успехи относительно лекарственных зелий, и это заставило меня задуматься. Я навёл справки и выяснил, что с заклинаниями у вас всё в порядке, а ещё вы обладаете глубокими познаниями по части защиты от тёмных искусств. Всё это, а также годы опыта по части преподавания подсказывают мне, что в Святом Мунго вас бы приняли на работу с распростёртыми объятиями. Что вы об этом скажете? Я мог бы рассказать о вас парочке моих прежних учеников, которые…       — Спасибо, профессор, — поспешно отвечает Ремус; так поспешно, что умудряется его перебить и даже этого не заметить. Любые другие слова, которые он мог бы сказать в таком случае, встают у него в горле комом. В собственную удачу прямо-таки не верится. Разумеется, Джеймс с Сириусом сейчас смотрят на него во все глаза и пытаются угадать, о чём Слизнорт столько времени толкует. Лили тоже окидывает соседа внимательным, почти оценивающим взглядом, а потом вдруг заговаривает, давая Ремусу столь необходимое время на размышления:       — Профессор, если вы позволите… — теперь она обращается к соседу по столу, и улыбка на её лице более чем искренняя: — Я тоже хотела бы стать целительницей и именно поэтому решила уделить особое внимание зельеварению на последних курсах.       — Ах, Лили, Лили, — Слизнорт, который слышит об этом явно не впервые, разочарованно скребёт свой подбородок с редковатой козьей бородкой, — разве мы с вами об этом не говорили? Тратить ваш талант впустую, когда вы могли бы построить такую блестящую карьеру в моей отрасли, а со временем, возможно, и занять мою должность в Хогвартсе…       — Гораций, — мягко, но твёрдо прерывает его Лили; он немногим позволяет обращаться к нему по имени, а она не так уж часто решает этой привилегией воспользоваться, — я уже приняла решение. У вас всегда останется Снегг, — его фамилию она произносит с едва заметным ожесточением, обрубает грубовато, словно это — фальшивая нота в её безукоризненной мелодии.       — Да, Северус, — Слизнорт, кажется, немного приободряется. — Впрочем, — он лукаво косит на соседний стол, сидящий за которым Нюниус давно уже закончил с зельем и теперь пожирает их троих взглядом одновременно ревнивым и отчаянным, — не буду скрывать: с вами иметь дело куда приятней, — подмигнув Лили, Слизнорт наконец вспоминает о существовании Ремуса и обращается к нему куда строже, чем того требуют обстоятельства: — Подумайте над тем, что я сказал, юноша. Такие шансы таким, как вы, выпадают нечасто.       Не нужно приглядываться, чтобы заметить, как болезненно и негодующе искривляется от этой реплики, от тона, каким она была сказана, рот Лили Эванс. Едва дождавшись окончания занятия, Ремус одним взмахом палочки опустошает свой котёл, подхватывает сумку с пола и вылетает из класса, игнорируя оклики друзей. Он долго идёт куда глаза глядят, не оборачиваясь и не останавливаясь, пока ноги не выводят его на опушку Запретного леса. Вот уж где его никто не подумает искать.       Огромной любви к лесным прогулкам Ремус не испытывает: ему кажется, что в тени деревьев у него обостряется зрение, начинает чесаться загривок, а ночью после ему, как правило, снятся дикие, охотничьи сны, из-за которых он будит друзей криками. Однако на подступах к лесу не так опасно, как многие думают; к тому же, любого, кто попробует подкрасться по ковру из шуршащих палых листьев, будет слышно едва не за милю.       Словом, здесь Ремус может присесть на поваленный ствол дерева и хорошенько подумать.       Ну, или на это он (напрасно) надеется.       Лили появляется почти сразу; она, видно, шла за ним по пятам. Ходить по лесу тихо она не умеет вовсе, но Ремус делает вид, что не замечает её, в глупой, ребячливой надежде, что она уйдёт. Разве ему не известно, что Эванс безумно упряма? Конечно, она сядет рядом с ним и, потирая друг о друга руки в тонких перчатках, чтобы согреть их, спросит:       — Откуда Слизнорт знает?       Ей не надо уточнять, о чём она.       — Если ты догадалась, он тоже мог, — резковато парирует Ремус. Ему правда сейчас не нужно, чтобы его жалели или с ним возились. Он предпочёл бы тишину любому разговору. Увы, Лили Эванс только фыркает:       — Скажешь тоже. Чтобы Гораций Слизнорт обратил столько внимания на ученика, — она тактично не продолжает, хотя могла бы, конечно, закончить фразу: на ученика без особых талантов и без впечатляющих родственников. На ученика в заплатанной одежде. На такого, как ты, Ремус Люпин. Конечно, Лили никогда бы всего этого не сказала, но Ремусу всё равно становится тошно.       — Разве у тебя нет никаких уроков после зельеварения? — опять-таки не слишком-то вежливо уточняет он, однако Эванс и эту реплику успешно пропускает мимо ушей. Напротив, она кладёт ладонь поверх колена Ремуса, вынуждая того повернуться к ней (неожиданная ласка ранит глубже, чем он мог бы признать), и задаёт встречный вопрос:       — Ну и что ты думаешь о его предложении? Хотел бы стать целителем?       — Думаю, что его заставил озаботиться моей судьбой Дамблдор, — огрызается Ремус, но ему тут же становится стыдно. Не так уж часто люди проявляют к нему участие, тем более, решаются к нему прикоснуться. Тепло чужой руки волей-неволей действует на него успокаивающе. Ремус опускает глаза на ворох осенних листьев, словно лоскутное покрывало, расстеленный под ногами, и заканчивает уже куда тише: — Когда мы говорили о выборе специальности перед СОВ, меня консультировала не только МакГонагалл, но и Дамблдор. Я сказал, что мне повезёт, если меня хоть полы в «Три метлы» подметать возьмут, а он ответил, что я не должен терять надежду и что пока мне стоит просто выбрать то, чем бы я по-настоящему хотел заниматься, а всё остальное устроится со временем, — Ремус тяжело усмехается. — Вот что он, видимо, имел в виду.       Начав говорить, очень сложно остановиться. Конечно, он уже пытался обсуждать эту тему с ребятами, но они в основном говорили сами и иногда у Ремуса возникало ощущение, что его не слушают по-настоящему. За такие мысли ему очень стыдно (всегда было и всегда будет), но он ничего не может с собой поделать. Временами ему кажется, что он легче тени и что остаться приведением в этом замке навсегда — лучший из возможных вариантов карьерного роста. Ещё и Лили смотрит так, будто вправду всё понимает; и даже то, что он никогда не произнёс бы вслух.       — И? — тихонько подбадривает она.       — Я не знаю, чего я хочу, — вздыхает Ремус. — Отец работает в Министерстве, но об этом не может быть и речи. Всё, что я видел с детства из мира магии, — Святой Мунго и его целители. Но как я могу сделать выбор, если даже не уверен, что мне можно его делать, что я имею на это право?       — Знаешь, — серьёзно, в тон ему отвечает Лили, — в каком-то смысле я тебя понимаю. Хочешь — верь, а хочешь — нет, — торопливо добавляет она, а когда Ремус поднимает взгляд, одаривает его одной из своих самых лучезарных улыбок, отчего все сгустки темноты и обиды, которые так и просились ему на язык, растворяются почти мгновенно где-то на уровне горла. — В смысле, если даже ты не уверен, чего хочешь, что я могу сказать? Я выросла в семье магглов. Мои родители ничего не знают о мире волшебников и, конечно, ничего не могут мне подсказать. Всё, что их заботит: можно ли моими фокусами, — она произносит это слово, скривившись, — заработать на жизнь, — и, помолчав, добавляет: — Я бы тоже хотела это знать.       Они оба невольно раскалываются в усмешке, хотя ничего забавного в этом нет. Если бы мать Ремуса была жива, наверняка она задавалась бы теми же вопросами. Болезнь забрала её у него раньше, чем она успела начать волноваться о чём-то подобном. Для неё Ремус навсегда остался младшекурсником, нескладным одиноким мальчишкой. Позже болезнь её прогрессировала настолько, что она перестала узнавать его вовсе.       — Это не такое уж странное сравнение, — искренне соглашается Ремус спустя какое-то время. — Найти работу сейчас… сложно для таких, как мы, — он не хочет произносить «невозможно», будто одно это сделает приговор окончательным. Ремус говорил себе, что давно потерял надежду и ничего не ждёт, однако в глубине души он и сам знает: это не так.       Пока ещё нет.       — Для оборотней и грязнокровок, — безжалостно уточняет Лили. Впрочем, на лице её подрагивает в сгущающемся вокруг них к вечеру тумане безжалостная улыбка, яркая как маяк. — Но это всё неважно. И даже то, что я не смогу вообразить и половины волшебных профессий, — от того, как упрямо она кивает головой, её густо-рыжие, словно лисий хвост, волосы рассыпаются по плечам медной, ржавой волной. — Важно, что я от всего сердца хочу приносить пользу. Сделать всё, чтобы мы победили, — уже ничего не стесняясь, Лили, губы у которой так дрожат, будто она вот-вот заплачет (но, может быть, это от холода), берёт его за руку и просто говорит: — Я знаю: ты этого хочешь тоже.       И, конечно же, она права.       Как всегда.       Они ещё немного гуляют под руку по территории замка; впрочем, уже смеркается и скоро пора возвращаться на ужин. Ремус, признаться, продрог и готов закончить прогулку в любой момент, однако Лили медлит, жмётся к нему и явно хочет что-то сказать — но почему-то не решается. Это на неё совсем не похоже. Они уже сворачивают на дорожку, ведущую к огромной двери, в которую без труда проходит даже Хагрид, когда Лили наконец решается и, заходя вперёд Ремуса, глядит ему в глаза с такой яростью, будто он уже ответил ей что-то обидное. Она такая низкая, что даже странно, как это у неё получается выглядеть настолько внушительно. И нет никакого ощущения, что смотрит она снизу вверх.       — Расскажи мне о Джеймсе Поттере, — Ремус молчит, ошарашенный, и она беспомощно переспрашивает: — Слышишь? Расскажи мне, что в нём такого хорошего. Кажется, вы с ним вообще ни в чём не похожи, но что-то же должно быть!       Ремус знает, что ему нужно быть осторожнее. Если он что-то и понимает в девчонках, так это то, что подобные вопросы просто так, без причины, не задаются. Нужно подбирать слова медленнее и думать над каждым. Не лишить Джеймса всех шансов на свидание с любовью всей его жизни, но и не… словом, он не стал бы врать Лили Эванс. Не по такому поводу и уж точно не после таких разговоров.       — Он честный, — первое, что приходит на ум. — Правда, до зубовного скрежета честный. Если Джеймсу кто-то не нравится, этот кто-то узнает об этом первым. И если Джеймс осознает, что поступил плохо, он обязательно извинится, — недоверчивый взгляд Лили пронзает его насквозь, и Ремусу остаётся только беспомощно повторять: — Правда. С друзьями он очень щедрый — и настолько же безжалостный к врагам. Может быть, он не всегда справедлив, но, по крайней мере, всегда поступает так, как считает правильным. Ты знаешь, я многим ему обязан, — это так, и Ремус с удивлением чувствует, как увлажняются его глаза. Конечно, он отворачивается, чтобы это скрыть. — У меня нет друга более верного, чем он. Питер и Сириус, конечно, тоже славные ребята, — здесь он не совсем честен; Лили, конечно, должна это почувствовать, однако к их разговору это отношения не имеет, — но именно Джеймс первым подошёл ко мне и решил стать моим другом. Не знаю, где бы я был сейчас, если бы не он.       Можно сказать ещё тысячу вещей, припомнить сотни одиноких ночей и десятки болезненных перерождений, которых без помощи друга было бы не избежать, и всё же Ремус беспомощно замолкает. Он никогда не был особенно хорошим оратором, никогда, как ему кажется, не звучал достаточно убедительно; его голос всегда подводит, а иногда и вовсе совсем не слышен в моменты, когда по-хорошему нужно кричать. Слишком много всего случилось в один день; может, поэтому он не догадывается заранее и, как можно незаметнее промакивая глаза рукавом мантии, он искренне удивляется, слыша вопрос Лили:       — Думаешь, мне стоит дать ему шанс?       Ремус опускает руки, чтобы снова посмотреть ей в глаза (на них почему-то тоже выступили слёзы), и твёрдо отвечает:       — Да. Он абсолютно точно его заслужил.       — Хорошо, — Лили спокойно протягивает ему руку, словно ей только его мнения и не хватало, а теперь свидание — дело решённое, и вот они под локоток уже снова идут к замку, а она смеётся: — Ух, наконец-то с этим покончили. На самом деле, я страшно замёрзла, — Ремус молчит и, может быть, именно поэтому Лили настороженно уточняет: — Ты же не влюблён в него, верно? Не влюблён в Джеймса? Это была очень прочувствованная речь, а мы с тобой только-только пришли к взаимопониманию, так что мне не хотелось бы…       — Нет, — перебивает её Ремус со смехом (как же тепло у него внутри от её слов, пожалуй, он мог бы даже безропотно остаться здесь, на холодном северном ветру, ещё на какое-то время без риска оледенеть). — Нет, конечно! Но, — собирает он сердце в ладошку, зажимает в кулаке, чтобы только спросить, — неужели настолько заметно?       — Заметно? — в первый миг не поняв его, Лили затем довольно усмехается: — Дружище, ну как тебе сказать… Не всем, конечно, но девочки в таком разбираются. По правде, я могла бы и не спрашивать про Джеймса. Ты и Сириус, верно? Никогда бы не подумала. Что у вас?       Щёки у Ремуса теперь краснеют не только от мороза, но и от того, что его самый страшный секрет был раскрыт вот так вот: просто и безболезненно. Лили знает о нём почти всё, чего он стыдится: что он оборотень, ему нравятся парни и он безнадёжно запал на одного из своих лучших друзей. И ей всё равно не противно идти с ним рука об руку, смеяться и безобидно его подначивать. Сердце его полнится такой пылкой благодарностью к ней, что, кажется, вот-вот взорвётся.       — Ничего, — говорит он, — честно.       Но они оба знают, что это не совсем правда.       И ещё: что на самом деле Лили Эванс уже влюблена в Джеймса Поттера.       Это им даже не понадобилось проговаривать вслух.       Следующим вечером, когда Сириус оборачивается на них с лестницы (это суббота, впрочем, какая разница), а Джеймс собирается встать с кресла у самого камина и последовать за ним, Ремус хватает его за рукав. Питер, уже вознамерившийся оккупировать вольготное местечко вместо того, чтобы и дальше коротать время на подлокотнике, испускает разочарованный вздох, но в то же время внимательно прислушивается: конечно, он знает, что всё это неспроста.       — Лунатик? — переспрашивает Джеймс.       — Не ходи, — говорит ему Ремус.       — Почему? — Джеймс выглядит искренне озадаченным. Затем на лице его медленно проступает догадка: — А, ты наконец созрел? Конечно, я тебе уступлю, если хочешь. Для друзей ничего не жалко!       Всего на миг Ремус представляет, как это могло бы быть. Он не испытывает никаких эмоций, кроме отвращения и раздражения, при мысли о девушке, способной тайком пробираться в спальню мальчиков чужого факультета ради такого, однако присутствие Сириуса, как всегда, делает всё сложнее. Смог бы Ремус забыть о совести и чувстве собственного достоинства, лишь бы оказаться там и снова увидеть, как обнажённое, блестящее от пота тело Блэка движется грациозно, словно в такт никому другому не слышной мелодии, пока глаза его горят торжествующим огнём?       Искать ответ на этот вопрос слишком опасно.       Поэтому, встряхнув головой, лишь бы отделаться от навязчивой мысли, Ремус досадливо отвечает:       — Дело вовсе не в этом, — и снова нужно соблюдать осторожность, не сболтнуть чего лишнего. Вряд ли Лили бы ему это простила. — Не то чтобы я знал что-то конкретное… Но за тобой наблюдают, и на твоём месте я бы постарался не упустить эту возможность.       Они все втроём почти синхронно решают обвести взглядом гостиную: Джеймс и Питер — недоумевая, Ремус — с надеждой. Лили его не подводит — она, явно застигнутая врасплох, поспешно опускает взгляд, утыкаясь в учебники. Чтобы умница Эванс, любимица Слизнорта пялилась так откровенно на задаваку и баламута Поттера! И, уж конечно, она знает, что это значит, когда Сириус поднимается в спальню якобы в одиночку вечером любого дня. Джеймс успевает заметить всё, что ему было нужно, и обращает на Ремуса сияющий взгляд:       — Вот это да! Что ты сделал? — и, не давая другу возможности приступить к отрицаниям, категорически отмахивается от любого из них. — Я знаю, что это ты. Мы… я заметил, что ты стал проводить с ней больше времени, но я думал, что мне стоило бы начать ревновать. А ты… спасибо! — какая же широкая у него улыбка, когда она настоящая: того гляди лицо треснет на уголках губ.       Ремус пожимает плечами и смущённо бормочет:       — Не за что, — это, конечно, и вправду так, ведь он перед Джеймсом в неоплатном долгу. Это — меньшее, что можно было сделать.       — Так ты не идёшь? — вклинивается разочарованный Питер.       — Нет, конечно, — в подтверждение своих слов Джеймс глубже ввинчивает себя в мягкую обивку. — Так и быть, займусь домашними заданиями. Сочинение по трансфигурации… Как думаешь, это произведёт на неё хорошее впечатление?       Ремус кивает с лёгкой улыбкой, и, кажется, тема исчерпана, когда Питер продолжает едва ли не с мрачной решимостью:       — Тогда я пойду, — под конец напускная уверенность всё же ему изменяет, а тон становится едва ли не жалобным. — Можно?       — Можно, — милостиво разрешает Джеймс; его в такой момент ничто не может лишить восторженной лёгкости на душе. — Но я тебя предупреждаю: Бродяга выкинет тебя из спальни вперёд ногами.       — Что ж, тогда я зайду обратно, — с удивительной для него беспечностью, прямо-таки показным равнодушием пожимает плечами Питер и тут же начинает прокладывать себе путь сквозь толпу, маленький и плотный. Конечно, Сириуса на лестнице давно уже и след простыл: он так уверен в том, что Джеймс придёт, что не стал бы ждать.       — Как ты думаешь, что это нашло на Хвоста? — Сохатый недоумевающе чешет макушку. Видимо, броня его доброго расположения духа всё же оказалась пробита; на миг, не дольше — чтобы Поттер стал посвящать безраздельное внимание такой мелкой сошке, когда он может целый вечер бросать косые взгляды на другой конец гостиной, стараясь поймать взгляд Лили? И всё-таки он заметил. Такая мелочь как заноза: её даже не видно, а всё равно болит. Но у Ремуса, конечно, нет ответа на этот вопрос. Может, он и сам хотел бы знать.       В такие моменты (а они бывают не особенно часто) ему кажется: Питер ещё удивит их всех.       Но чем?       Вопрос философский: люди часто не оправдывают ожиданий. Ремус, конечно, любит читать умные книжки, однако соответствующего маггловского образования он не получил, да и никогда уже не получит. Он способен лишь полагаться на собственные наблюдения, и то иногда приходится не верить своим глазам. Например, когда наблюдаешь, как твой злейший враг прокладывает путь к тебе через библиотеку, аккуратно огибая по широкой дуге увлечённых чтением учеников. Сомневаться не приходится: его злой и испуганный взгляд прожигает в тебе дыру.       Конечно, «злейший враг» — не более, чем художественное допущение. Никогда Ремус не думал о Северусе в таких категориях, однако в одном ему не отказать: он прекрасно знает своё место (рядом с четвёркой неразлучных друзей, пусть немного вдалеке, но всё же против). Несомненно, Снегг не стал бы пытаться завести с ним дружескую беседу, да хоть какую: пустые разговоры — это вообще не в его характере. Заранее предугадывая либо угрозу, либо насмешку, Ремус невольно съёживается на стуле, но не от страха — обрастает шипами. Каким-то — не иначе как волчьим — чутьём он уже предугадывает тему разговора — как-никак, до этой поры Северус молчал о том, что он увидел прошлой весной.       Не могло же такое везение длиться вечно.       Снегг тяжело опускается на стул напротив, но не спешит начинать разговор. То ли предоставляет собеседнику право, то ли навязывает ему же пренеприятнейшую обязанность ходить первым. Произнести никому не нужные приветствия, жалобно улыбнуться. Ремус, конечно, выбирает настороженно молчать: он предпочитает отсрочить миг казни. Северус молчит угрюмо — не опускает взгляд, можно поспорить, сжимает под столом кулаки, то ли набираясь решимости, то ли виня собеседника (будущего собеседника, приходится себе напомнить, настолько загустела между ними тишина) в его недогадливости, а заодно и во всех остальных существующих на свете грехах.       И всё-таки он не выдерживает первым.       — Ты стал много времени проводить с Лили Эванс, — это не вопрос, а сухая, сварливая констатация факта, и всё же Ремус удивляется, а затем радуется. Может, инстинкт всё же его подвёл? До полнолуния далеко, позволительно забыть, что он волк, и притвориться недалёким человечишкой. Неужели Снегг настолько сильно ревнует?       Он сам вообще подозревает, как уязвим в этот миг?       То, что Ремус не играет большой роли в проказах Джеймса и Сириуса, по большому счёту ничего не значит. Во-первых, он помогает им продумывать шалости (иногда и воплощать в жизнь, да и вообще, костяк идей, стоящих за Картой Мародёров, принадлежит именно ему). Во-вторых же, Ремус долгое время практиковался в искусстве насмехаться, давить на больное, чтобы не отстать от друзей (пусть, в отличие от них, и мысленно). В этот миг тоже колкий ответ сразу приходит на ум. Разница между Лунатиком и компанией лишь в том, что он знает, когда промолчать.       Хотелось бы ему думать, что он добрее.       Но нет, просто он умеет заткнуться и выслушать до конца.       Вот и теперь переспрашивает с невозмутимым видом:       — Понимаю. Ты хочешь, чтобы я перестал? — ему интересно, насколько далеко зайдёт ничем не контролируемое зеленоглазое (то-то же) чудовище, эта ревность; чего Северус способен потребовать?       — Что? — сам он выглядит удивлённым — на миг, не дольше, так как поспешно прячет следы эмоций за маской угрюмой сварливости, которая его вовсе не красит. — Нет, — отвечает решительно. — Мне как раз нужно, чтобы ты с ней поговорил.       — Вот как, — тихо замечает Ремус. — О чём же? — уже твёрдо зная, что делать этого по указке Нюниуса не собирается. Не нужно обладать волчьим нюхом, чтобы заметить, как Лили мучается. Каждое упоминание, каждая мысль о бывшем друге… Можно сказать, что боль уже успела несколько притупиться, однако много ли нужно, чтобы воскресить её прежнюю всеохватность? Ремус судит по своему примеру: снова и снова вспоминает, как Сириус смотрел ему в глаза перед тем, как кончить. Почти с мольбой. Сложно не думать об этом взгляде, каждый раз, когда он расчехляет давно опостылевшие всем, кроме него, колкие, как использованные шприцы, насмешки насчёт педиков.       — Мне нужно, — Северус перегибается через стол, начинает говорить тише; видно, боится, что кто-то подслушает (его дружки из Слизерина, если быть точнее, а если быть ещё точнее — его дружки из числа Пожирателей смерти), — чтобы ты передал ей мои извинения. Сказал, как сильно я раскаиваюсь. И что мне необходимо с ней поговорить, — он отчеканивает одно за другим короткие предложения, словно пункты в списке, чтобы Ремус ни в коем случае не забыл.       — Разве сам ты не пробовал перед ней извиниться? — понятное дело, не стоило задавать этот вопрос. Если бы Снегг мог что-то сделать в этой ситуации сам, он бы, конечно не просил о помощи врага. Человека, которого ненавидит и презирает — нет, даже не человека, а оборотня. Сколько времени он пытался на это решиться? Ремус вполне себе может представить, чего стоит ему этот шаг, вот только сочувствия не испытывает. У любого разумного человека хватит мозгов не называть предмет своего обожания «грязнокровкой». Именно, что для Нюниуса Лили Эванс со всей её отвагой, упрямством и всеми её несомненными дарованиями суть не более, чем предмет.       А Ремус Люпин — не более чем грязный оборотень.       С такими людьми дел вести нельзя.       — Всё запомнил? — продолжает Снегг как ни в чём не бывало. Он старается ничем не выдать своего раздражения, и всё же к пергаментно-бледным щекам приливает кровь. Ремус испытывает к нему какое-то нехорошее подобие жалости — так, пожалуй, бывает неловко смотреть на расплющенную колёсами автомобиля жабу.       — Северус, — он старается вложить в это имя всю мягкость, но вместе с тем и всю отчуждённость, на которую способен, и Снегг отшатывается, словно бы поражённый тем, что кто-то ещё его помнит, — я не буду беспокоить Лили от твоего лица. Более того, — Ремус делает короткую, как он надеется, эффектную паузу, вглядываясь в лицо собеседника, разбирая его по частям: крючковатый нос, сальную чёлку, поджатые, тонкие губы и иже с ними, — я бы посоветовал тебе оставить её в покое. Если ты, конечно, не хочешь причинить ей ещё больше боли.       Северус смотрит на него в упор, точно пытается прочитать по губам то, что никак не может воспринять на слух. Будь Ремус ещё одним учебником по зельеварению, дело, несомненно, пошло бы быстрее. Впрочем, через несколько мгновений понимание настигает, а лицо искажается то ли яростью, то ли попросту болью. Быстрее, чем Ремус успевает среагировать и тем более достать лежащую в сумке палочку, Снегг жёстко перехватывает его за запястье, впиваясь ногтями, шепчет едва ли не с ноткой мольбы — едва уловимой, но тем не менее:       — Ты мне должен, Люпин, — и таким образом события прошлой весны всё же всплывают в их разговоре. Чего ещё можно было ожидать? Такое нелегко простить даже человеку более мягкому душой. Ремус и сам не уверен, что смог бы, а точнее, не уверен, что простил: может, он был бы куда настойчивей в отношении Сириуса, если бы всего этого никогда не было.       — Должен, — повторяет тенью, соглашаясь, и опускает глаза. — Я… Северус, — надо же, теперь уже в его тоне звучит мольба, но, конечно, произнесённое во второй раз имя не окажет такого эффекта, как в первый. — Хорошо, я всё передам. Но я очень хочу, чтобы ты знал: я не имею к тому розыгрышу ни малейшего отношения. Если бы я вовремя понял, что происходит, я никогда не позволил бы этому случиться. И мне очень жаль, что так вышло.       Снегг молчит; странно, что он не спешит отдёрнуть руку, словно от прокаженного, напомнившего, к тому же, о своей болезни. Ему не может быть легко переживать мгновения того ужаса снова. От него стоит ждать ругательств, опять же, насмешек, презрения…       — Я знаю, — говорит он чуть позже. Нормально говорит, и даже без злости, чтобы затем, конечно, продолжить куда более сварливо. — У тебя бы хватило мозгов не рисковать своим местом в Хогвартсе.       — Да, — кивает Ремус. И ещё: — Спасибо, — это второй кивок. — Я всё передам, — ему не хочется больше этого разговора. Достаточно пищи для размышлений. Однако перед тем, как уйти, Северус бросает на его пергамент косой взгляд (Ремус всегда берётся за домашнее задание по зельеварению первым делом — знает, что даётся ему труднее всего) и заявляет:       — У тебя тут ошибка.       Не уточнив, какая, уходит так быстро, словно спасается бегством, оставляя недавнего собеседника перепроверять эссе строка за строкой в надежде вычислить, что именно он списал из учебника неправильно, и оттянуть тем самым миг разговора с Лили. Ну, хотя бы ненадолго, на пару мгновений — примерно столько же ему кажется, что Нюниус-то не так безнадёжен, как все они думали.       Удачный случай для беседы по душам выпадает чуть позже, в Большом зале, за ужином. Ремус (да и не он один) давно заметил, что это едва ли не лучшее место, чтобы обмениваться секретами: шум беспечной болтовни заглушит любые слова, произнесённые хотя бы вполголоса, а уж если нашептать что-то собеседнику на ухо, о сохранности тайны можно вовсе не беспокоиться.       Так и выходит, что, оставляя друзей, Лунатик садится поодаль и нетерпеливо ждёт, пока в зал впорхнёт Лили. Обычно её окружают подруги, однако последнее её занятие сегодня заканчивается прямиком перед ужином, так что она опережает их, выдвигающихся из гостиной. Идеальный момент для разговора: ещё минут десять, не больше, и они тоже будут здесь, а тогда об относительном уединении, уж конечно, можно и не мечтать. Ремус машет Лили рукой, приглашая её усесться рядом, и автоматически обменивается с ней дежурными приветствиями: мысли его в этот момент заняты совершенно другим.       — Знаешь, случилось нечто по-настоящему странное. Сегодня со мной заговорил Северус Снегг.       Как и ожидается, Лили от этих слов вздрагивает всем телом, зубцы вилки жалобно проскрёбывают по тарелке, заставляя поморщиться всех сидящих поблизости. Конечно, Эванс быстро берёт себя в руки; быстро, но не без труда, а глаза её начинают бегать по залу, однако Нюниуса ещё нет. Можно поспорить, он опять допоздна задержался у Слизнрота: заговаривает ему рот, чтобы прикарманить ингредиенты для своих подпольных опытов, и именно за это профессор так его ценит.       — Вот как, — губы её сжимаются в тонкую, как царапина, линию и белеют от напряжения. — И о чём же он хотел побеседовать?       Ремус понимает, что ответ знают они оба, ещё не успев и рта раскрыть.       — Вообще-то… о тебе.       — Почему ты не сказал ему заткнуть свой грязный рот? — голос Лили звучит беззаботно, но на лицо, конечно, страшно смотреть. — Или, — вдруг переполняется она подозрением и крайне угрожающе косит на Ремуса, — ты проникся к нему сочувствием?       — Нет, нет, — стремится заверить её Лунатик, хотя, говоря по правде, он и сам уже не уверен. — Но он напомнил мне, что за мной должок, — во взгляде Лили в этот миг, конечно, проявляется цепкое любопытство, однако здесь давать пояснения Ремус не намерен. Она довольно быстро это понимает, неохотно смиряется. — Он передавал тебе свои извинения.       — Это я уже слышала, — она отмахивается словно бы даже с облегчением и принимается с преувеличенным интересом разглядывать расположившиеся перед ней блюда — такие же, как обычно, так что, сказать по правде, такого пристального внимания они не стоят. Думает, что так просто всё и закончится? Ремусу сложно продолжать, совсем не хочется, и всё-таки он решает предпринять ещё одну попытку.       — Ещё он сказал, что раскаивается.       Ответом служит лишь громкое хмыканье — Лили накладывает себе на тарелку печёную картошку с таким видом, словно не ела месяцев пять. Будет ли она и дальше терпеть общество Ремуса после такого разгромного разговора? Теперь, когда ему кажется, что он отдаляется от своих лучших друзей, её компания ценится особенно высоко. Потерять расположение Лили таким образом…       И всё-таки Северус действительно просил, едва ли не умолял.       — И последнее: он сказал, что ему необходимо поговорить с тобой. Это очень важно, — сам не зная, почему, добавляет Ремус. Ему и правда так показалось, пусть Снегг и не произнёс это вслух. Словно бы речь шла о жизни и смерти.       Если Лили это и пробирает, она не подаёт виду. Перед ней оказывается полная еды тарелка, однако все свидетельства аппетита вдруг пропадают с этого обычно улыбчивого лица. Всего одна мелкая деталь, которая позволяет Ремусу судить, что равнодушие Лили по большей части напускное. Но и гнев её никуда не делся: поворачиваясь к собеседнику, она отчеканивает:       — Скажи ему… — и вдруг, резко замолчав, отворачивается, запихивая себе в рот огромную ложку картошки, видимо, чтобы не заканчивать мысль. Ремус оборачивается — и верно: за его спиной, пусть и на почтительном расстоянии, застыл Северус. Его длинные пальцы лихорадочно перекручивают лямку видавшей виды сумки с учебниками, а взгляд словно бы приклеился к Лили. Проклиная себя, Ремус всё же делает ему едва заметный жест рукой: уходи немедленно, ты всё испортишь.       Северус понимает его унизительно не скоро — это с его-то смекалкой.       Мгновение — и растворяется в толпе, но, конечно, уже слишком поздно.       Когда Ремус оборачивается, Лили смотрит на него с ничем не прикрытой укоризной. Зная, что хуже уже не сделает, он переспрашивает:       — Сказать что?       — Ничего не говори, — отмахивается она сердито, однако во взгляде, которым она смеривает Ремуса, злости нет. — Знаешь, тебе бы стоило быть строже к людям вокруг тебя, а не только к себе самому. Например, — умело переводит Лили разговор на другую тему, которая будет неприятна уже не ей, — к Сириусу.       Ремус с достоинством принимает это маленькое возмездие.       — Как мне стать строже, о премудрая Лили Эванс? — он делает вид, что склоняется в глубоком, полном смирения поклоне, и с удовольствием замечает, как ярко начинают сверкать её глаза. Лили может сколько угодно строит из себя недотрогу, а всё-таки рассмешить её легче лёгкого.       — Найди себе парня, — предложение, которое она выдвигает, настолько неожиданное, что Ремус давится куском пирога, который только взял со стола. Лили приходится хлопать его по спине с добрую минуту (первый рефлекс любого, кто вырос с родителями-магглами, и это — вместо подобающего случаю заклинания), чтобы он снова начал дышать нормально. Придя в себя, он хрипло благодарит её, но она лишь отмахивается, шутливо грозит пальцем: — Учти, я серьёзно. Тебе не уйти от этого разговора — даже таким способом.       Конечно, это лучше, чем если бы она обиделась всерьёз, но к такому Ремус совсем не готов. Он предпочитает обрывистые, не конкретизированные мечтания о чём-то далёком и почти наверняка несбыточном. Сириус удобен именно этим — никогда он не согласится держаться за руки и всюду ходить вместе, как, по его убеждению, делают все педики. О нём безопасно думать, по нему безопасно сохнуть — риск того, что когда-нибудь придётся перейти к действиям или даже к словам ничтожно мал. В глубине души Ремуса это устраивает: уж он-то никогда не забывает о том, каким чудовищем является.       А Лили будто бы никогда не помнит.       — Знаешь, — осторожно отвечает ей Ремус, тщательно взвесив каждое слово, — это не так просто, как тебе может показаться. Такие, как я, не оставляют заметки на доске объявлений. И не говорят о своих предпочтениях вслух. Даже с близкими друзьями, — об этом он судит по своему опыту. — Так что я ценю твоё участие, но…       — Я помогу тебе, — перебивает его Лили. И когда в конце зала появляется стайка её подружек, она отмахивается от них, делает знак уходить, чтобы затем вымученно улыбнуться (предыдущий разговор оставил на ней видимые почти что невооружённым глазом глубокие царапины, словно непослушная кошка). — Ты же знаешь, девчонкам открыты все тайны.       — Я всё ещё не уверен, что это хорошая идея, — вымученно признаётся Ремус. — Нужно много всего учесть. Существует множество факторов…       — Шляпа случаем не собиралась отправить тебя в Когтевран? — с подозрением переспрашивает Лили. И, дождавшись лёгкого кивка, признающего её частичную правоту (хотя с ним Шляпе вообще пришлось попотеть), легко, словно это пустяк, признаётся: — Насчёт меня она не сомневалась, хоть и отметила, что моя целеустремлённость скорее присуща ученикам Слизерина.       — Ты говорила об этом Снеггу? — невольно вырывается у Ремуса, прежде чем он успевает подумать. В ответ на это Лили очень аккуратно опускает по обе стороны от тарелки вилку и нож, складывает руки на коленках, остроту которых даже мантии не под силу скрыть, и, подняв на Ремуса ясный и строгий взгляд, произносит:       — Лунатик, дружище, — словно подражая тону Джеймса, — ты больше никогда не будешь говорить со мной о Северусе Снегге. А я найду тебе парня. Мы договорились?       Да, думает Ремус, скрепляя сделку рукопожатием, а она и правда знает, чего хочет. И, как это с ним часто случается, оказывается прав. И недели не проходит, как она сама зовёт Джеймса — не на свидание, нет-нет, но на прогулку по осенним окрестностям Хогвартса. А Джеймс, который ещё недавно ныл о том, как же на улице стало холодно и уныло, разумеется, соглашается, не раздумывая.       Ремус не поднимает взгляд в следующий раз, когда он занимается в библиотеке и слышит приближающиеся шаги. Ему незачем: он и так знает, кто идёт, только не понимает, что сказать. Скрипят по дереву ножки стула, заставляя недовольно хмыкнуть мадам Бинс, и тяжесть тела с размаху плюхается напротив.       — Она не согласилась, — говорит Снегг, как всегда, без мишуры приветствий; констатирует факт, и Ремус почему-то радуется, что ему самому не придётся говорить это вслух. Он может только кивнуть — и всё-таки поднять взгляд. Северус выглядит ещё более измотанным и болезненным, чем обычно. Связано ли это с тем, о чём Ремус думает? Может ли речь идти о самой настоящей метке Пожирателя? Или до этого пока не дошло?       Он знает, что это неправильно, но всё равно не чувствует никакой вражды к человеку, сидящему напротив. Наоборот, нечто вроде вины и раскаяния. Желания узнать у него его часть истории, может быть, выслушать — но Снегг на это, разумеется, не пойдёт. С чего бы ему проникаться к случайному собеседнику симпатией? А с чего бы её испытывать Ремусу? Может быть, это всё — просто последствия одиночества.       И всё-таки они продолжают сидеть рядом, словно ещё не обсудили всё, что должны были. А потом Ремус набирается смелости (он же с Гриффиндора, чёрт подери, ему это должно быть легко) и напоминает:       — В прошлый раз ты сказал, что у меня в эссе ошибка. Но я тысячу раз перепроверил, да и Слизнорт ничего не нашёл. Можешь, пожалуйста, показать, где она? Я правда хотел бы знать.       Несколько полных мгновений ему кажется, что Снегг сейчас встанет и уйдёт. Всё так же молча. Однако он неожиданно спрашивает:       — Что именно тебе ответила Лили?       — Ничего, — с готовностью признаёт Ремус. — После того, как она тебя увидела, она отказалась продолжать разговор. А до этого… ничего существенного, — и это чтобы не повторять её решительный отказ. Северус выглядит одновременно ошеломлённым и удовлетворённым в своих худших опасениях. Он даже кивает головой с каким-то мрачным подобием довольства. Они продолжают сидеть так ещё какое-то время: один погружён в свои мысли, другой выжидает и, уж конечно, не станет напоминать о своём треклятом эссе.       Однако после Снегг отмирает.       И говорит:       — Рецепт и в учебнике описан неверно. Если хочешь, чтобы всё получилось, нужно изменить пропорции, — он лезет в свою сумку, из которой торчат во все стороны нитки, а карманы подозрительно топорщатся, чтобы достать затёртый до дыр (Нюниус явно и спит с ним в обнимку) учебник и, открыв на нужной странице, ткнуть доказательством в нос. Северус перечеркнул добрую половину написанного, а почти всё пустое место заполнил мелким, убористым почерком.       — Можно? — нетерпеливо дождавшись кивка, Ремус берёт книгу в руки и склоняется над ней ниже, чтобы разобрать слова. Когда он поднимает голову, ему даже сложно что-то сказать от удивления: — Неужели ты до всего этого сам додумался?       И — удивительное дело — уголок губы Снегга словно бы чуть дёргается вверх.       Лили обещание действительно выполняет (как и Ремус, хоть молчать ему после общего с Северусом вечера над зельеварением и робкой, почти не слышной просьбы попробовать снова стало ещё тяжелее). И недели не проходит, как за завтраком Эванс садится рядом и, похлопав Ремуса по плечу, указывает на высоченного парня, сидящего на слизеринским столом. Впрочем, внешность семикурсника никак не вяжется со стереотипами о его факультете: есть в нём что-то от золотистого ретривера, в том числе, широкая улыбка.       Ремус смотрит на Лили, и она поднимает вверх оба больших пальца.       Тогда он говорит ей:       — А я-то думал, что ты действительно хороший тайный агент.       Ханс, быть может, единственный во всём Хогвартсе ни капельки не стесняется того, что он гей. И уж точно единственный, кто не боится говорить об этом вслух. Он из тех редких ребят со Слизерина, кто не примкнул к Волан-де-Морту и не питает к его приспешникам тёплых чувств. Полукровка, но это не точно — вот такие детали он тщательно скрывает. Кажется, его мать откуда-то из Скандинавии, так что он вполне мог бы учиться в Дурмстранге. После первого разговора с ним Ремус думает: нет, совсем не хороший парень. Он просто из тех, кто считает, что сила за Дамблдором и Министерством, — держится в стороне, ожидая, пока война закончится, чтобы занять одно из освободившихся в правительстве мест. Стратегия, достойная истинного слизеринца.       Ханс знает, чего он хочет, более того, не стесняется об этом говорить. Попытки Люпина завязать с ним разговор он воспринимает как нечто само собой разумеющееся. Вторая встреча сама собой превращается в свидание. На третьей они уже целуются в коридоре за полчаса до отбоя, и Ремус знает, к чему всё это ведёт, но не имеет ничего против. Было бы здорово подождать кого-нибудь, кто ему действительно небезразличен; с другой стороны, все его друзья давно уже лишились девственности из-за любопытства или желания не отстать от остальных. В Хансе хорошо и то, что по большей части его интересует именно секс, а о серьёзных отношениях не заходит речи. Вот уж не хотелось бы разбить кому-нибудь сердце; Ремус ведь знает, что он из себя представляет и кого хочет на самом деле.       Он и не рассчитывает на что-то серьёзное.       Его вполне устраивают липкие поцелуи в шею, хоть от опасности быть застигнутыми врасплох подкашиваются колени. Ханс прижимает его к стене, не давая отстраниться, и пусть ощутимо не хватает бабочек в животе, всё остальное на уровне, так что происходящее нравится обоим. Ремус быстро учится, а у Ханса, кажется, талант делать взаимодействие любого рода естественным, лишённым неловкости; в итоге они настолько увлекаются друг другом, что слышат чужие шаги и обрывистое бормотание под нос лишь в последний момент.       — Кто-то идёт, — Ремус невольно дёргается вперёд, пытаясь вырваться из чужих объятий, но Ханс легко возвращает его в исходное положение своими большими ручищами: в команде Слизерина он играет за вратаря. Кажется, колец за ним вовсе бывает не видно.       — Стой спокойно, — Ремуса за ним, стоит надеяться, не видно тоже. — Если что, я защищу тебя.       Но эта ремарка вызывает неожиданное раздражение; волк чувствует фальшь, которой пропитаны слова. В самом деле, они едва знакомы и мало что друг о друге знают, кроме того, что желания у них одинаковые. Обычно Ремуса защищать не надо — зато порой приходится защищать окружающих от него самого. Впрочем, сосредоточиться на этой мысли времени нет: случайный прохожий появляется в поле зрения.       И это Сириус.       Сердце Ремуса невольно пропускает удар: Бродяга явно пьян, он возвращается с одной из вечеринок, которые оголтелые студенты устраивают в пустых классах. В последнее время профессора смотрят на это сквозь пальцы, иногда даже сбивают со следа Филча (Филча, который и сам старается не высовываться после той ночи, когда наткнулся на пятикурсников из Слизерина): все знают, что в буйных увеселениях стоит видеть оголтелые попытки забыться. В руке у Сириуса всё ещё зажата почти пустая бутыль из-под огневиски, а другой он держит палочку и помахивает ей в такт едва слышной мелодии, которую то ли напевает, то ли бормочет себе под нос. Он тоже замечает чьё-то присутствие не сразу, но после реагирует молниеносно: направляет на них палочку и ухмыляется.       — Так-так, кто это тут у нас? Люмос!       Всё могло бы начаться и хуже. Сириусу нравится приставать к обжимающимся по углам парочкам, а в особо поганые дни — вырывать их друг у друга из объятий. Он любит наблюдать, как краснеют девчонки: наверняка мечтают в этот момент, чтобы он оказался на месте их кавалера.       — Иди своей дорогой, Блэк, — с явной неприязнью отвечает Ханс, но это он зря: нет вернее способа распалить Бродягу, чем что-нибудь ему запретить. С наигранной любезностью Сириус разводит руки в стороны:       — Ах, подумать только, какая встреча! — всё ещё не замечая Ремуса, он делает несколько шагов вперёд. — Педики занимаются пидорскими делами! Могу я узнать, сэр, кто станет вашей подстилкой в эту дивную ночь?       Ремус чувствует, как жжёт покрасневшие кончики ушей. Что Сириус станет делать, когда узнает? Сириус с почти пустой бутылкой огневиски? Получить ответ на этот вопрос не хочется, но придётся. В робкой попытке оттянуть момент неизбежной свары, Ремус молчит, предоставляя слово Хансу.       — Не твоё дело.       Конечно, такого обращения Бродяга не потерпит.       — Депульсо! — выкрикивает он, и беднягу отбрасывает на другую сторону коридора. — Люмос! — вновь зажигая кончик палочки, Сириус оборачивается. Свет не такой яркий, как дневной, но его достаточно, чтобы можно было разглядеть на шее Ремуса засосы и убедиться в том, что мантия у него наполовину расстёгнута, а волосы растрёпаны. Щурясь от бьющего в глаза сияния, Ремус говорит (получается неожиданно хрипло; может, потому, что ещё и минуты не прошло с тех пор, как у него во рту вместо слов был чужой язык):       — Шёл бы ты правда своей дорогой, Сириус.       Лицо Сириуса слишком далеко от источника света, чтобы можно было разобрать выражение, но бутылка от огневиски падает на каменную кладку, разлетаясь на добрую тысячу мелких осколков, и тогда Ремус понимает, что дело плохо.       — Что ты здесь делаешь? — выкрикивает Бродяга так резко, что едва можно разобрать слова: пьяный язык не поспевает за темпом фразы и обращает трагедию в фарс.       — Ты же сам сказал, — они оба оборачиваются на звук и видят, как потихоньку отлипает от стены Ханс (из носа у него идёт кровь), — занимается пидорскими делами.       Ремус слишком хорошо знает Сириуса, чтобы не догадываться, что за этим последует. Но насколько проще было бы не понимать… Лучше — только понятия не иметь, из-за чего всё это происходит.       Может быть, Ремус именно оттого и очутился на Гриффиндоре, что в стрессовых ситуациях соображает он быстро и всегда готов действовать. Вся его жизнь — одна сплошная стрессовая ситуация.       — Кру… — Сириус не успевает совершить самую большую, пожалуй, ошибку в своей жизни: беззвучный Левикорпус вздергивает его вверх тормашками, выбивая землю из-под ног и воздух — из лёгких. Беззвучный же Экспеллиармус окончательно обезвреживает: палочка отлетает прямо в руки Ремусу, и он вцепляется в неё, готовый ко всему.       На пару мгновений всё замирает. Закон компенсации: за чередой действий следует мягкая, приливная волна бездействия. Сириус дёргается в воздухе, выкрикивая проклятия, а Ханс вытирает льющуюся из носа кровь и медленно, не без труда поднимается на ноги.       — Ты слышал, что он хотел сказать? — видок у него действительно ошарашенный, и на какой-то миг Ремусу хочется сказать: «Да. Какой же он всё-таки придурок». Однако он молчит (и вот поэтому тоже Шляпа не отправила его ни в Когтевран, ни в Пуффендуй, как он пытался её убедить); потом отвечает:       — Нет. Не уверен. Думаю, мне показалось, — и почти тут же: — Тебе лучше уйти, — ни в коем случае нельзя спускать с Сириуса глаз. Это заклинание — одно из тех, которые можно расшатать силой воли, если понимать, на что давить, а Бродяга, уж конечно, знает о нём всё, потому что часто и с удовольствием его использует. Ханс медлит, но всё-таки он слизеринец, а значит, в отличие от некоторых, склонен к благоразумию. Только уточняет:       — Вы вроде друзья? Сам разберёшься? — и, с очевидной радостью восприняв короткий кивок, не удерживается от комплимента: — Ты с ним справился просто мастерски.       Ремусу приходится наложить заклинание повторно: он чувствует, что Сириус вот-вот сорвётся с крючка. От безмолвных чар тело его дёргается в воздухе, но тут же застывает в прежнем положении. Этого, впрочем, достаточно, чтобы Ханс сорвался с места и заторопился прочь вдоль полутёмного коридора. Неясно, слышит ли он брошенное ему вслед:       — У меня в этом большой опыт.       Сириус, впрочем, слышит.       И этого достаточно.       Медленно, осторожно, как к дикому зверю, Ремус подходит к нему по широкой дуге, сжимая пальцы на обеих палочках до того, что белеют костяшки. Свою он, разумеется, продолжает направлять на Сириуса.       Стоит признать: когда источник раздражения скрывается из виду и шаги его затихают где-то вдали, отчаянные попытки вырваться несколько сбавляют обороты — в буквальном смысле, Сириуса уже не ведёт над полом по широкой дуге. Ремус останавливается напротив его лица (теперь его черёд жмуриться от Люмоса, жалобно прикрывая глаза), но не так близко, чтобы стать уязвимым и подставиться под неожиданную атаку.       И ждёт, сам не зная, чего.       Через какое-то время (пять минут? десять?) еле заметных и всё-таки сурово пресекаемых попыток вывернуться Сириус принимает решение давить на жалость:       — Лунатик, — говорит он. — Я выпил больше, чем ты можешь представить. И меня сейчас стошнит.       — Я много чего не могу представить, — вежливо, но холодно отвечает Ремус, — например, того, по какой причине ты только что чуть не использовал Непростительное заклятие. И того, чем ты при этом думал. Что, всё по заветам матушки?       Конечно, Ремусу не стоило так говорить. Всем известно: Блэки уверены, что любые правила и законы не для них писаны, и, конечно, учат Непростительным всех своих детей с ранних лет; Сириус рассказал это друзьям сам, но, конечно, не ожидая насмешек. Безусловно, неприятно ощутить на своей шкуре то, чем потчуешь остальных. Он дёргается, как от удара, распахивает снова налившиеся яростью глаза и внезапно начинает раскачиваться. Понимая, чем это грозит, Ремус отступает на несколько шагов, вновь оказываясь вне пределов досягаемости, ожидая, пока закончится приступ бешеной, но бессильной злобы — чтобы (остаётся надеяться) смениться полным, безвольным бездействием.       Пока же Сириус вновь захлёбывается шквалом ругательств, пьяной брани, но выглядит он при этом откровенно жалко.       — Спусти меня!       — И не подумаю, — Ремус, которому становится всё труднее сохранять холодность по мере того, как он, привыкнув, разбирает в потоке ругани всё больше слов, тем не менее, настроен решительно. — Ты будешь висеть так, пока не остынешь. А если понадобится, пока не протрезвеешь, — Сириус продолжает отчаянно дёргаться, словно не услышав, и у Ремуса невольно вырывается удивлённое: — Да что с тобой?       — Я убью его, — отчётливо, слово за словом формулирует Бродяга. И, проглатывая надрывный то ли вздох, то ли всхлип, направляет по крайней мере часть своей злости на Ремуса: — Я этого не допущу! Какого чёрта ты этим занимаешься, Лунатик? Успокойся и найди себе уже девушку! Ты же можешь себя сдерживать, разве нет? Сосаться в коридоре с каким-то чёртовым слизеринцем…       — Ты знаешь, — перебивает его Ремус, не выдержав, — почему я это делаю. Ты знаешь, что, если бы не ты, мне бы такое и в голову не пришло, — пришло бы, конечно, на самом деле. Но, вероятно, далеко не сразу. И даже если бы они ни разу не целовались, разве можно было бы устоять перед очарованием Сириуса?       Дело ведь далеко не в том, какой он красивый: сейчас, например, волосы у него ещё более сальные, чем у Снегга, в маленьких усиках и острой бородке клинышком — не иначе как ошмётки рвоты. Он пьян и несёт полный бред, он опасен для окружающих — но это всё тот же человек, который умеет рассмешить Ремуса лучше всех и способен вдруг открыться близким людям во всей своей уязвимости (такая смелость очень мало кому под силу, а кто-то — например, некоторые оборотни — на неё не способен вовсе). Ремус любит его дурашливость, а ещё, возможно, один из всех способен, хоть и не всегда, остановить его, когда Сириус в своих проказах заходит слишком далеко.       Как сейчас, например.       Они молча смотрят друг на друга, а минуты тем временем утекают сквозь пальцы.       Им давно пора вернуться в спальню и сделать вид, что всего этого не было.       — Ты про тот поцелуй? — наконец переспрашивает Сириус несколько растерянно. — Наверху Астрономической башни? — не дожидаясь никакого подтверждения, впрочем, как и опровержения, он продолжает таким тоном, словно уже отчаялся перед лицом беспросветной тупости собеседника: — Ну как ты не понимаешь: это была ошибка. Ты должен…       — Для меня, — перебивает снова Ремус, чувствуя, как к щекам приливает кровь, — это ошибкой вовсе не было. И я ничего, совсем ничего тебе не должен, Сириус.       Они не называют друг друга по именам почти никогда, и поэтому теперь этот жест ощущается интимнее, чем должен. Сириус и правда замолкает, но не перестаёт сверлить Ремуса оценивающим взглядом. Почти уже прекратил вырываться, может быть, достаточно успокоился, чтобы не броситься вслед за Хансом и не наделать глупостей. Кстати о Хансе, будет ли он готов встретиться с Ремусом снова, доведут ли они начатое до конца? Видимо, мысль об этом отражается у него на лице слишком явно, и это даёт Сириусу почву для новой рассады насмешек:       — Значит, ты этого хочешь? — переспрашивает он как-то странно. — Хочешь ложиться под парней, желательно накаченных слизеринцев? Хочешь — что? — расставлять перед ними ноги? Или нет, хочешь, чтобы они тебя брали сзади, склонялись над тобой, держали тебя за бёдра и насаживали на свой…       На этот раз Ремус перебивает его тем, что выпаливает:       — Либеракорпус! — и Сириус валится на землю мешком, давая собеседнику время отвернуться, беспомощно закрыть руками безнадёжно покрасневшее лицо. Ему хочется выть от досады, обиды, растерянности: не может быть, чтобы это вышло случайно, конечно, Сириус намеренно описывал ту позу, в которой Ремус застал его с девушкой. Но чего, чёрт возьми, он этим добивается? Чего он хочет?       Если освобождения — что ж, у него получилось.       — Лунатик, — тянет он растерянно, судя по звуку, пытаясь подняться на ноги, и Ремус, внезапно не в силах терпеть его присутствие поблизости от себя, отрубает каким-то не своим совсем, чужим голосом:       — Уходи.       — Дружище, я не хотел, — его ладонь касается плеча Ремуса, и это больше, чем он способен выдержать: мгновенно оборачиваясь, он снова направляет на Сириуса палочку, стискивает зубы, но не перебирает в уме заклинания — у него в голове в этот миг вообще нет ни одной мысли, которая не обращалась бы тут же в слова:       — Разве? Что ж, видимо, ты вообще никогда не знаешь, чего хочешь. Зато я знаю. Спрашиваешь, нравится ли мне целоваться с парнями, трахаться с ними? Ещё как нравится! Но — вот незадача! — тебе тоже! Я знаю, что ты выводишь меня из себя намеренно и что ты сегодня вовсе не пытался защитить мою честь, чтобы наставить меня на путь истинный! Тебя это, — Ремус раздражённо, но мимолётно касается пальцами своей шеи, стремительно зреющих синяков, следов от укусов, — заводит. И не думай, что в таких узких джинсах можно не заметить твой стояк, — судя по тому, как взгляд Сириуса тут же уходит вниз, он и правда забыл, во что сегодня одет. Конечно, не в мантию, не после занятий, это же главному бунтарю Хогвартса не к лицу…       Ремус не ждёт опровержений и оправданий, зная, что они непременно последуют. Бросая Сириусу в руки его палочку (палочка падает на каменную кладку, беспомощно отбросив несколько тут же погасших искр), он уходит сам — уходит, чтобы не остаться и не сделать то, о чём потом наверняка пожалеет. В какие бы игры Сириус не играл, сегодня ночью он явно не в выигрыше; непонятно только, почему и Ремус чувствует себя проигравшим. Застёгивает мантию на ходу, задирает воротник и жалеет, что разбилась та бутылка огневиски — ему бы она сейчас очень пригодилась.       В спальню возвращаться не тянет, конечно же, не в такую ночь. Поддерживать некое подобие разговора с Джеймсом, не ёжиться под пристальным взглядом Питера? Ремус безжалостно (в основном, к себе) вымеривает коридоры шагами, решительно проносясь мимо портрета Полной Дамы и даже не обернувшись на её оклик. Где же всё-таки Филч? Не может быть, чтобы он не слышал криков. Решил, что в разборки студентов лучше не лезть, испугался того, что кто-то из них — Пожиратель? Желание спрятаться становится попросту невыносимым, оно обжигает кожу, кажущуюся враз неуютной, ощущающуюся какой-то чужой. Ремус сворачивает в коридоры, где не был последние несколько лет, а его шаги вспугивают задремавших на портретах людей. И, когда он вдруг замечает в стене дверь, чем-то напомнившую ему дверь его спальни в родительском доме, Ремус, поддавшись какому-то смутному импульсу, тянет её на себя и входит в комнату, о существовании которой и не подозревал.       Пол в ней завален удобнейшими подушками, пледами, свёрнутыми в рулон одеялами, а у дальней стены жарко пылает камин. Здесь хорошо, это как раз такое место, которое представляешь себе, когда хочешь побыть один. По стенам расставлены книги, за большими окнами падает лёгкий снег. На маленьком столике перед камином даже расположилась батарея бутылок и чашек: сливочное пиво, огневиски, в общем, напитки на любой вкус. Стакана, правда, два, а один из них уже наполовину полон. Ремус ещё больше настораживается, когда из горы подушек к нему тянется рука.       — Кто здесь? — на всякий случай он наставляет на незнакомца палочку, но тут же опускает её, когда навстречу ему из одеял выползает не менее настороженная Лили Эванс.       — Ремус! — ахает она. — Как так вышло? Я думала, об этой комнате знаю только я.       — Я случайно сюда попал… — при виде такой россыпи всего мягкого и уютного самым правильным решением кажется разуться, так что именно это Ремус и делает. Он осторожно минует завалы и присаживается, сложив ноги по-турецки, рядом с Лили. — А что это за место? Я и правда никогда раньше здесь не был.       — Не знаю, — энергично пожав плечами, она вновь прикладывается к стакану. — Однажды в прошлом году я искала укромный уголок, где можно было бы ненадолго скрыться, и наткнулась на эту комнату. Это просто сокровище какое-то: я нахожу здесь всё, что мне нужно. На этот раз, — Лили грустно хихикает, и Ремус вдруг понимает, что плещется у неё в стакане, — меня ждала бутылка огневиски. А стоило мне подумать о друге, как появился ты, — сделав очередной шумный глоток, Лили склоняется ближе к собеседнику, словно собираясь поведать ему страшную тайну: — Чаще всего я прихожу сюда, когда мне очень плохо.       — Что-то случилось? — Ремус смотрит на неё вплотную, примечая внимательным взглядом распухшие от слёз глаза, засохшие солёные дорожки на щеках. Лили тяжело вздыхает и вдруг удивлённо моргает:       — Это у тебя на шее засосы?       — Меняю свою историю на твою, — понимая, что уходить никуда не хочется, да и не нужно, Ремус устраивается поудобнее, подгребает под себя подушки и наливает огневиски во второй стакан. — Знаешь, наверное, я сюда попал, потому что мне тоже нужно было спрятаться.       От первого же глотка на глаза накатывают слёзы; приходится остановиться, чтобы прокашляться. Как правило, Ремус старается держаться от алкоголя подальше — его страшит одна мысль о том, чтобы хоть на время потерять над собой контроль. Но что плохого может случиться в такой мягкой комнате, в компании Лили, встревоженно прикусывающей внутреннюю поверхность щеки? Зелёные, как битое стекло, глаза тоже на мокром месте, но уж наверняка по другой причине.       — Я только что получила письмо от мамы. Знаешь, Тунья… — Лили всхлипывает, словно это имя входит в неё остриём вперёд, и спешно протирает глаза тыльной стороной ладони, — Петуния, моя сестра, весной женится. Вот только она не хочет меня приглашать.       — Почему? — переспрашивает искренне озадаченный Ремус. — Она боится, что вне Хогвартса тебе будет слишком опасно?       Лили слабо улыбается ему, явно позабавленная такой трактовкой событий:       — Скорее уж она думает, что таким уродам, как я, место исключительно в моей уродской школе, — словно пытаясь оправдать сестру, она поспешно добавляет, хлюпая забитым носом: — Тунья всегда мне завидовала. Я знаю, когда-то она даже вела с Дамблдором переписку, чтобы он разрешил ей тоже поехать в Хогвартс. Иногда мне кажется, что она из этого так и не выросла.       — Вот оно что, — кивает Ремус. — Значит, ты не рассказываешь дома о том, каково это?       Об угрозах, об оскорблениях. О метках Пожирателей над домами друзей. О заклинаниях, которые зазубриваешь уже не ради того, чтобы преуспеть на учёбе, и о волшебной палочке, которую всегда держишь под рукой, словно боишься, что её у тебя отберут. О сгущающихся тучах. О том, что напиваешься глубокой ночью в никому не ведомом уголке замка, который теперь волей-неволей считаешь за настоящий дом. Об этом ты никому не рассказываешь, староста факультета Лили Эванс?       — Что толку пугать родителей, — отмахивается она, подливая себе огневиски. — Они ничем не смогут мне помочь. Что до Туньи… — в голосе её теперь звучит недетская горечь, — пусть продолжает мечтать о своём волшебном мирке. Пусть хоть подавится своей обидой. Может быть, так даже лучше — если я буду далеко, не придётся бояться, что они узнают и придут за моей семьёй.       Не зная, как лучше быть, Ремус кладёт ей ладонь на плечо, но тут же убирает, сам усомнившись, стоит ли. Вздыхает, утопает поглубже в подушках. Вертит запястьем, чтобы янтарные волны огневиски облизали жадно стенки стакана, и признаётся:       — Я тебя понимаю. Не думаю, что я вернусь домой этим летом. Обычно я и так большую часть каникул провожу у Джеймса, но и там мне появляться, наверное, не стоит… Тем более, там наверняка будет Сириус.       — Так эти засосы..? — торопливо уточняет Лили, вся подавшись вперёд. Ей не терпится забыть о своей печали, распробовав чью-то другую историю. Вряд ли так важно, чью именно. Если бы Ремус тут не появился, всё равно остались бы сотни книг на десятках полок. Это — комната Лили, и при этой мысли сложно не ощутить нежность. Вряд ли хоть кто-то ещё способен быть таким мягким внутри, оставаясь таким устойчивым и твёрдым снаружи.       — Ханс, — неохотно поначалу перебивает Ремус, однако желание поделиться, рассказать и посоветоваться крепнет в нём с каждым произнесённым словом, поэтому описать произошедшее оказывается неожиданно легко. Сложно — понять, что делать со всеми этими никому не нужными знаниями. Дружеская помощь и поддержка вовсе не помешают. Потоками наружу изливаются все сомнения и страхи; словно шарик, выпускающий воздух, Ремус сдувается всё больше и больше, пока не заканчивает: — Я знаю, что он что-то ко мне чувствует. Может быть, этого достаточно? Того, что мы оба друг другу небезразличны? Я продолжу настаивать, так что рано или поздно он перестанет отрицать, и тогда…       Но осмелиться вслух назвать по имени свои самые большие мечты — всё равно что приговорить их к смертной казни, поэтому Ремус замолкает. Он говорил слишком быстро, совсем забывал дышать, и теперь в горле у него горько от боли, а грудная клетка тяжело вздымается, словно лёгкие пытаются раздвинуть рёбра хоть немного. Он ждёт приговора, смеха или осуждения, но, может, и понимания от сурово нахмурившейся Лили Эванс, а она молчит дольше, чем это прилично после такой душераздирающей исповеди, чтобы после вдруг спросить:       — Знаешь, почему я не могу больше быть другом для Северуса?       Ремус глупо моргает, не понимая, причём тут это, делает робкую попытку угадать — без энтузиазма тыкает пальцем в небо:       — Ты так и не простила ему то, что он назвал тебя грязнокровкой?       — Пустяки, — отмахивается Лили едва ли не жестоко. — Не он первый, не он последний. Я могла бы и сама понять, что к нему лучше в такой момент не подходить. Он терпеть не может, когда о нём заботятся, потому что не знает, что делать в ответ. Нет, — опрокидываясь на спину, она смотрит в потолок; ложась рядом, Ремус понимает, что над ними раскинулась довольно подробная карта звёздного неба. Правда, не совсем того, что на самом деле можно наблюдать на этой широте и долготе в это время года и что так хорошо знакомо им по урокам астрономии. Вероятно, таким Лили видела его над домом родителей летними вечерами. — Нет, но именно тогда я поняла, что больше ничего не могу сделать. Я не знаю, что нужно от меня Севу, а что ещё хуже, он и сам не знает. Понимаешь… — почти сошедшие за зиму веснушки на её щеках вдруг наливаются алым, словно капли крови, — однажды мне показалось, что я его правда люблю. И я подумала: теперь-то всё станет проще. Я была так рада… но оказалось, что Сев не способен принять мою любовь. Он хочет её больше всего на свете, но не думает, что может её получить, и не знает, как ответить взаимностью. А когда он не поверил мне, я и сама начала сомневаться. Всё стало только хуже. И вот, в прошлом году я наконец-то догадалась, что нужно сделать. Это не было просто, но оказалось правильно. Рем, — Лили поворачивает к нему круглое, как луна, лицо, и долго смотрит, не давая отвести взгляд. Даже когда она грустит, в ней что-то светится изнутри, и Ремус рад ухватиться за её ладонь: будто она — единственное, что может удержать его от падения в пропасть. — Я знаю кое-что наверняка: если Сириус не готов принять твою любовь, а может, даже и свою, ты не заставишь его это сделать. Если оба любят, этого не всегда достаточно.       — Ты думаешь, что он..? — Ремус хочет спросить: «Ты думаешь, что он меня любит?». Но Лили безжалостно, с неприкрытым презрением перебивает:       — Трус. Такой же, как Сев, если не больший. Нужно быть последним трусом, чтобы отказаться от тебя, Рем.       — Или просто сохранить хоть толику благоразумия, — ворчливо вставляет Ремус; теперь незаданный вопрос будет вечно мучить, и это жажду не утолить несколькими глотками. Кажется, бутылка огневиски, которую они делят на двоих, на самом деле бесконечная, как снег за окном, и они оба выпили куда больше, чем стоило бы. — Но разве я, отказавшись от него, не буду трусом?       — Нет, — отвечает Лили, не раздумывая. — Это будет очень отважный поступок с твоей стороны.       Ремус теперь уже правда собирается уходить: он поднимается на плохо гнущиеся ноги, с сожалением охватывает мягкие подушки, сокрушаясь, что не может забрать их все с собой (точнее, не должен — это же комната Лили), зато вот бутылку со стола легко и непринуждённо подхватывает, шутливо грозит пальцем.       — Тебе на сегодня хватит. Останешься пока здесь?       Лили торжественно кивает, жалобно переспрашивает:       — А ты?       — У меня есть, — Ремус заглядывает бутылке в горлышко и делает ещё один глоток, — незаконченное дело, — он совсем уже готов, даже руку кладёт на ручку двери, когда Лили отчаянно окликает его:       — Рем! — и он оборачивается. — Ремус! — она пытается встать на ноги, но безмолвно валится вниз, словно подкошенная Непростительным, и ему на миг становится страшно, однако Лили упорно поднимается снова и говорит: — Я знаю, я не должна тебя об этом просить. Это слишком. И если ты не захочешь, если ты не будешь готов, я всё равно не вспомню о нашем разговоре утром, так что ты не обязан… Но всё-таки… Северус — не плохой человек. Ему нужен друг. Если мы не хотим однажды увидеть его по правую руку от Волан-де-Морта, ему нужен… А я не могу быть ему другом, понимаешь? Но кто-то должен быть…       Лили смотрит на него с таким отчаянием, что Ремус невольно делает шаг к ней навстречу; делает выбор, не раздумывая вовсе, как это должно быть свойственно истинным гриффиндорцам; делает ещё глоток прямо из горлышка бутылки, чтобы потом утереться и хрипло ответить:       — Понимаю, — и ещё: — Знаешь, ты напоминаешь мне Джеймса. Он тоже не забывает о самом важном, даже когда напьётся.       Всю дорогу до башни Ремус утешает себя одной единственной мыслью: если он передумает в последний момент, он пойдёт в кабинет Дамблдора. Всеми правдами и неправдами добьётся права снова взять Шляпу в руки — и сказать ей: старая ты хрычовка, со мной ты ошиблась. Ни один гриффиндорец никогда не трусил так отчаянно, как я. Ни один не совершал такое безразмерное количество хорошо обдуманных поступков. Перестань артачиться и отправь меня…       Но где ему место, Ремус и сам не может сказать. На этом он перестаёт думать, совсем, полностью, чтобы не испугаться, и прикладывается к бутылке, которая за пределами зачарованной комнаты начинает стремительно пустеть. Путь занимает куда больше времени, чем обычно: пусть даже Ремус не шатается (координация у него хорошая), на каждой развилке он принимается в раздумьях скрести затылок. Ещё целая вечность уходит на то, чтобы вспомнить пароль. Поднимаясь по крутой лестнице, Ремус готов поспорить, что скоро наступит утро. Проклиная себя за всё скопом, он осторожно (по возможности) открывает дверь спальни и вдруг понимает, что сделает это.       Доведёт до конца то, что задумал.       Осознание этого делает его таким лёгким, как пёрышко райской птицы. Всё-таки его место здесь, в этой загромождённой спальне, в одной из кроватей, в которую Ремус, разумеется, и не думает ложиться. Вместо этого он достаёт палочку и, едва шевеля губами, принимается накладывать все чары, о которых только может подумать, на кровати Джеймса и Питера. Заглушающие, успокаивающие, сонные… Так, чтобы развеялись через час-другой, но в остальном — на совесть.       Закончив, Ремус решает проверить: встав посреди спальни и больше, чем когда-либо, ощущая себя то ли Мерлином (из маггловских сказок, не настоящим), то ли феей Динь, он подносит ладонь ко рту и заходится добротным индейским кличем, таким, которому позавидовали бы все мальчишки во дворе. Увы, они весело играли сами по себе, а маленький Ремус с волчьей завистью смотрел на них из окна после очередного мучительного полнолуния.       Задумка срабатывает на ура: Джеймс с Питером продолжают мирно спать. Зато в кровати подскакивает Сириус, да так резко, что путается в пыльном пологе и, конечно, закашливается, беспомощно барахтается — сквозь старый бархат то и дело проступают очертания его рук. Ремус спешит успокоить:       — Всё нормально, это я, — и, отодвигая завесу, присаживается в изножье. Сердце бьётся в глотке, не давая нормально вздохнуть, но бояться уже поздно: до отказа накаченное огневиски, оно вот-вот взорвётся, словно очередная бомба ирландских террористов, если Ремус не сделает то, чего так сильно хочет.       Это оказывается так легко: поцеловать севшего рядом, ещё не до конца проснувшегося Сириуса.       Легче, чем сделать глоток воды — и тем более алкоголя: утоляя эту жажду, не обжигаешь себе горло.       Внутренность его рта на вкус как мятная зубная паста: должно быть, Сириус лёг совсем недавно, он всегда чистит зубы перед сном, даже если пьян в стельку. С большинством привитых матушкой привычек он успешно справился, но эта… Чувствуя, что Сириус вот-вот отстранится, Ремус даёт ему пару мгновений лишь на то, чтобы глотнуть воздуха, а потом целует снова, зажав лицо в ладонях, оборвав ещё только начавший формироваться вопрос на полувздохе.       Непонятным образом они оказываются в лежачем положении: Ремус наваливается сверху, без стыда и без страха седлает бёдра Сириуса и с наслаждением любуется им сверху вниз. Он бы отдал пять, нет, десять лет жизни, чтобы Сириус всегда смотрел на него одного такими глазами, полными удивления и жажды. Желание обостряет его черты, неприкрытое, пойманное врасплох, и какие-то пару мгновений (этого почти достаточно) Ремус тешит себя тщетной надеждой, что сейчас Сириус поцелует его сам, притянет грубо.       Но губы его перестают улыбаться, и он спрашивает шёпотом:       — Что ты, чёрт подери, творишь?       Жестоко разочарованный, Ремус кусает губы, прежде чем попытаться хоть немного исправить ситуацию:       — Я нашёл решение. Я думаю, я знаю, как нам быть.       — Что? — Сириуса надо заткнуть раньше, чем он начнёт язвить, Ремус точно знает, что при звуке насмешек его пьяная решительность растает, словно сон, поэтому он нападает сверху, как коршун, и то ли целует, то ли кусает ещё раз, а потом беспомощно шепчет во всё ещё приоткрытые в ожидании губы, точно пытается заставить проглотить горькую пилюлю:       — Трахни меня.       Сириус сглатывает, тяжело, громко (движение мышц отдаётся в его теле дрожью, словно отдача от спущенного курка), прежде чем переспросить ещё раз — совсем другим тоном:       — Что?       — Трахни меня, — повторяет Ремус смелее. Он чувствует себя так же, как если бы наконец смог трансфигурировать черепаху в чайничек для заварки чая. — Ты не хочешь, чтобы меня касался кто-то другой, — хорошо, тогда сделай это сам. Пожалуйста, — сквозь матовую пелену опьянения пробивается отчаяние, и тогда он заставляет весь мир исчезнуть на миг, поспешно стянув мантию через голову, чтобы после отчаянно ухватить Сириуса за плечи, пригвождая его к кровати. В эту минуту Ремус с болезненной отчётливостью вспоминает, что его собственное дурацкое тело покрыто шрамами, а кое-где — едва поджившими ранами.       В следующую — забывает об этом снова.       Потому что в глазах разглядывающего его Сириуса отражается целый мир.       — Рем, — тянет он неуверенно, — это несмешная шутка. И перестань по мне ёрзать, — словно всё происходящее в кои-то веки сбило с него спесь. Ремус и сам чувствует, почему ему стоило бы перестать, но вместо этого с невесть откуда взявшейся безрассудностью плотнее прижимается к чужому стояку ягодицами и с удивлением слышит, как тяжело, словно раненый зверь, Сириус стонет, невольно подаваясь навстречу. Наваждение быстро проходит; он тут же берёт себя в руки и суматошно оглядывается: не знает, что никто не застигнет их врасплох.       — Я наложил на них чары, — решительно фыркает Ремус, поворачивая его лицо на себя, заставляя продолжать смотреть в глаза. — Нам никто не помешает. Никто никогда не узнает, — отчаяние, жажда, опьянение говорят за него, и вот он уже почти умоляет, робея, но не отводя взгляд: — Сделай это, — но Сириус медлит, и часовой механизм в груди у Ремуса вновь подаёт голос, гнев вырывается клубами дыма из волчьей пасти (трезвый, он никогда бы себя так не повёл, никогда бы не сказал напрямую то, о чём думает так давно): — Не всё ли равно, кого трахать — меня или твоих девок?       — Не всё равно! — с запалом, с яростью, удивляющей их обоих, выкрикивает вдруг Сириус. — Ты… — он замолкает так поспешно, словно язык прикусил, и только взгляд у него сияет не потушенными вовремя углями костра, подпаленным фителём. Страхом, надеждой и злостью.       — Что ты хотел сказать? — надежда заразна: Ремус невольно склоняется ближе, точно надеясь услышать шёпот. Это-то и хуже всего: никогда не знать наверняка. Думать, что знаешь, но никогда не получать подтверждения своих догадок… — Что я?       Ремус не ожидает того, что будет дальше. В этот момент (да и, наверное, в любой другой — ни один из них не был бы подходящим) он не готов к поцелую, не ждёт, что Сириус перевернётся, опрокидывая его под себя, словно приливная волна, переворачивающая гальку на угрюмом пляже. В следующий момент мозолистые от древка метлы ладони уже по-хозяйски сминают его ягодицы; Сириус жарко дышит в шею, кусает, целует с таким пылом, словно вправду вознамерился перекрыть чужие отметки. На какую-то долю секунды Ремусу даже становится страшно — и тут же смешно, словно он на американских горках, а тележка начинает катиться вниз. И точно такое же чувство невесомости… Может быть, так ощущает себя капитан команды, взявшей кубок школы по квиддичу.       Руки у Сириуса горячие, будто он только закончил держать их над огнём, а хватка — крепкая, может, и от неё останутся синяки. Он задевает один из шрамов, и Ремус невольно морщится. Словно сквозь вату он слышит, как Питер чихает во сне (с ним это часто случается), а в следующий момент реальность вторгается в идеальную фантазию, безжалостно разбивая её на осколки. Жаждущие крови, они впиваются в лицо, а жар, который до этого согревал, не обжигая, заставляет слоями слезать кожу там, где её касались чужие пальцы.       — Лунатик, — говорит ему Сириус, всё ещё тяжело дыша, — ты жалок. Хватит бегать за мной, как девчонка, — раскрывая зажмуренные немногим раньше глаза, Ремус смотрит на него прямо, с удивлением, и замечает, что Сириус прячет взгляд. Губы его кривятся в гримасе — вроде как саркастическое презрение, если только не желание заплакать. — Я никогда бы этого не сделал — и ты не должен. И я буду поколачивать твоих парней, пока ты не выкинешь из головы эту затею.       — О… о чём ты? — словно рыба, выброшенная на берег (ещё недавно ласкавшее сквозь толщу воды тепло солнца теперь иссушает), Ремус задыхается. Отныне он чувствует непреодолимое желание оттолкнуть Сириуса, сесть, одеться. Трезвость приходит резко и долго отдаётся эхом в ушах, вибрацией — в кончиках пальцев, словно удар гонга. — Я гей, Сириус. А ты…       — Никто из нас не педик, — грубо отрезает Сириус; держит он крепко, хоть и по-прежнему отводит взгляд. Вид у него, на самом деле, виноватый. — Тебе просто нужно найти девушку. Если ты боишься, что никто не станет спать с тобой из-за твоих шрамов, не беспокойся, мордашка у тебя достаточно грустная, чтобы вызвать жалость, а не отвращение. Ты и сам… ничего, тебе не перепадает лишь потому, что, когда рядом есть я и Сохатый… в общем, проводи больше времени с Хвостом и…       Сириус сбивается, замолкает окончательно. Чем дольше он говорит, тем больше с него слетает спесь и тем стыднее ему становится, так что, затихнув, он, наверное, просто не может заставить себя продолжить. И у Ремуса не повернётся язык подхватить — ни за что он не станет спорить. Неужели всё это время он ошибался? Напридумывал себе всякого, когда на самом деле вызывает жалость?       Или просто кое-кто хочет разозлить, чтобы сбить со следа.       Кое-кто, кто сам достоин жалости, раз он так сильно боится того, чего так сильно хочет.       Они молчат, и Сириус не спешит подняться, перестать прижимать к кровати, и это так нелепо: продолжать чувствовать своё — и его — возбуждение после всего того, что он наговорил. Ремусу кажется, так себя ощущаешь, когда тебя протыкают насквозь. Все силы жить, желания и стремления утекают через одну большую сквозную дыру.       В комнате будто уже немного светлеет, становятся видны силуэты раскиданных по полу вещей: смятой одежды, пустых бутылок и наполовину полных пачек от сигарет. Ремус легко может представить себя среди них. И в первый раз (первый из многих и многих, которые последуют за ним) он жалеет, что ушёл от Лили, где мог бы валяться среди подушек, а не в коконе из мятых простыней и своих осколков. Лучше бы ничего этого не было.       Сириус не выдерживает первым.       — Прости, — коротко замечает он. — Я не имел ничего из этого в виду, — но Ремус продолжает молчать. Он представляет, как умирает. И душа его по христианским заветам поднимается в небо, лёгкая, как пёрышко райской птицы. — Хватит дуться, Лунатик, — сердится Сириус; сердится совершенно напрасно, просто потому, что чувствует вину. — Ты же знаешь, что я всё вру, — Ремус закрывает глаза; он хочет понять, каково это: остаться навечно в темноте. В покое. Но Сириус трясёт его за плечи, уже с нотками паники в голосе просит: — Не молчи, Рем, скажи хоть что-нибудь!       Когда Ремус открывает глаза, они почти стукаются носами.       Ремус видит его так близко: заострённые бессонницей и алкоголем черты лица, смолисто-чёрные волосы, влажные глаза.       Хороший пёс, а человек — так себе.       — Лили Эванс была права, — говорит ему Ремус. — Ты трус.       — Трус? — переспрашивает Сириус озадаченно; он бы разозлился, но ждал вовсе не такого окончания разговора. — Что ты этим хочешь сказать?       Подходящий момент, чтобы резко оттолкнуть его и вскочить на ноги. Глядя на него сверху вниз, как-то проще сказать:       — Наверное, тебе стоит знать, что я люблю тебя, — и, едва дождавшись, пока Сириус в удивлении распахнёт глаза, подожмёт губы, соберётся в тугой комок, закончить: — Вот видишь? Этого-то ты и боишься.       Когда они просыпаются примерно через полчаса (сначала — Питер, поводит носиком, прежде чем открыть глаза, а потом уже и Джеймс, зевая во всю пасть), кажется, что ничего не произошло. Ремус сосредоточенно водит палочкой, собирая в пакет мусор, а одежду аккуратно складывая, но в этом нет ничего необычного: желание убраться нападает на него каждый четверг, как по графику. Сириус лежит носом к стенке, но это тоже в рамках нормы: после всех этих ночных гулянок он стабильно опаздывает на утренние уроки, а на завтраке уже сто лет как не появлялся.       — Свитер под горло? — щурится Джеймс, прилаживая на нос очки.       — Замёрз, — хрипло и коротко отвечает Ремус, не отводя взгляда от несущейся по направлению к пакету пустой бутылки.       — И правда, ты, кажется, простыл, — замечает Питер. Потом он чихает и обречённо вздыхает: — Я тоже.       Впрочем, день чем дальше, тем страннее: Сириус на уроках вовсе не появляется, а Ремус на зельеварении делает всю работу за Лили, заснувшую прямо за столом. Слизнорт, конечно, снисходителен: лишь усмехается им, проходя мимо, словно тоже является частью заговора. Зелье у Ремуса, против обыкновения, получается лучше среднего. Нюниус срывает у профессора стоячую овацию — вот в этом как раз нет ничего необычного.       После урока Ремус нарочно задерживается в классе дольше, чем нужно; деликатно будит Лили, собирает за неё сумку, провожает до двери и всё это время ждёт, пока Слизнорт закончит наматывать круги вокруг чуть более угрюмого, чем обычно, Северуса, явно пытающегося скрыть тревогу. Наконец, довольный преподаватель выкатывается из класса, давая Снеггу возможность заговорить (видимо, он тоже только этого и ждал):       — Что с Лили?       — Сестра, — вздыхает Ремус, присаживаясь на краешек стола. Северус в ответ разражается нервическим:       — Петунья! Как обычно! — а в следующий миг смотрит так зло и испуганно, словно жалеет, что не зажал себе рот ладонью, чтобы заткнуться.       — Я позабочусь о Лили, — обещает Ремус, не уверенный, этого ли от него ждут. — Мы вчера уже поговорили. Правда…ещё она сказала, что больше не сможет быть тебе другом.       Снегг в ответ мотает головой. Конечно, он давно это знал. Скидывает книги и оставшиеся ингредиенты в сумку с яростью, которой они, конечно, не заслужили; уточняет методично:       — Это из-за того раза? Или из-за Поттера? Я видел их… — мельком сжимает кулаки, костяшки даже не белеют, а синеют на этой болезненно-бледной коже. Ремус, который лучше всех знает, насколько же жалость — эгоистичное чувство, борется с ней, как умеет. Отвечает осторожно, деликатно, обходя всё, о чём не может сказать, по широкой дуге:       — Это очень сложно объяснить. Думаю, ей кажется, что ваши пути расходятся…       — Думаешь? — перебивает Северус остервенело. — Или она тебе так сказала? — пару мгновений они смотрят друг на друга, разгорячённые и ошарашенные, и внезапно из поджатых губ Снегга вываливается неловкое и явно не обдуманное: — Извини.       — Она довольно много выпила, — признаётся Ремус, быстро, пытаясь сгладить неловкость. — Вроде как мы оба слишком много выпили. Я стараюсь передать суть, но не уверен, что вспомню точные слова, — он добавляет с горячностью, сам понимая, что говорит вовсе не о Лили и не о Северусе: — Иногда никто не виноват. Или виноваты оба, но на то есть свои причины. Иногда кто-то — просто трус. Я — трус, — вдруг приходит ему на ум. — Не знаю, как описать, насколько мне стыдно, что я ни разу не помешал Джеймсу и Сириусу… Я надеялся, что хоть немного искуплю свою вину, помогая тебе с Лили, но и тут приношу лишь плохие вести.       Не в силах посмотреть на Снегга и увидеть несомненное презрение на его лице, Ремус опускает взгляд. Всё идёт не так, случается то, что не должно было, и даже Хогвартс после пяти с половиной самых счастливых в его жизни лет вдруг перестаёт быть ему настоящим домом. Когда он успел столько всего неисправимо испортить? Всё это время друзья пытались убедить его, что он — нормальный человек, такой же, как все, а не монстр из детских сказок и взрослых кошмаров, но почему тогда эта раскрашенная разноцветными карандашами картинка внезапно складывается в себя, обнажая настоящее — и весьма безрадостное — положение вещей?       — Я и не ждал хороших, — Северус присаживается рядом, и от того, как неожиданно ложится поперёк пола его длинная, дрожащая тень Ремус вдруг не удерживает жалобный всхлип. Он зажимает себе рот, поспешно вытирает слёзы рукавом и зло замечает:       — Всё это просто смешно. Я причинил тебе боль. Почему я плачу? — потом он вспоминает, словно выдёргивает пробку из бутылки, в которой была закупорена прошедшая ночь. — Это не из-за тебя. Пожалуйста, не думай, что я чудовище, — последнее слово вырывается из него перевязанное нервным смешком.       И вдруг Северус усмехается тоже — и возражает:       — Но ты и есть чудовище, — потом тон его серьёзнеет. — Не думай, что я тебя вдруг простил, но, по крайней мере я думаю, что тебя понимаю: иногда лучше быть чудовищем. Проще, можно сказать. Правда, с такими убеждениями, как правило, только в Слизерин.       — Но это правда, — вздыхает Ремус, понемногу успокаиваясь. Ожесточённый, словно судорога, приступ грусти заканчивается: иссякают потоки слёз, унимается дрожь.       — А я о чём? — Северус пожимает плечами. — А за сладкой ложью пожалуйте в Гриффиндор, — и в жесте неожиданного великодушия предлагает: — Хочешь покажу, в чём ты ошибся с зельем? — видя, что слова его едва ли произвели ожидаемое действие, он добавляет жёстче: — Я знаю, что ты не по мне роняешь горькие слёзы, Люпин.       Ремус поднимает на него влажный, но не утративший от этого проницательности взгляд:       — Ханс разболтал?       — А на что ты надеялся? — хмыкает Северус не без злорадства, направляясь к полке с котлами. — Ханс — то ещё трепло. Думаешь, почему я доверяют тебе Лили?       И в этом брошенном невзначай «доверяю» звучит намёк на что-то по-настоящему здоровское, что ждёт их обоих.