Похождения

Лунный свет отбрасывал длинные, искаженные тени от дубов, окружавших аккуратный домик Форбс. В воздухе витал сладкий аромат ночного жасмина, смешанный с предчувствием бури. Стефан Сальваторе стоял в тени, его поза была напряженной, а взгляд прикован к входной двери. Он видел, как Кэролайн вернулась несколько минут назад. Он почувствовал ее возбуждение, ее запах, смешанный с ароматом его брата. Гнев, холодный и острый, сковал его. Когда дверь открылась, и она вышла выбросить мусор, он вышел из тени. — Кэролайн. Она вздрогнула, притворно, и медленно обернулась. В руках у нее была банка со свежей клубникой. Одна ягода была зажата между ее пальцами. — Стефан, — она произнесла его имя с легкой насмешкой. — Каким ветром тебя занесло в мои владения? Шпионить за мной? — Что ты делала у Деймона? — его голос был низким и жестким. — Я чувствую его на тебе. Я знаю, что произошло. Она медленно надкусила клубнику, алый сок выступил на ее губах. — Взрослые развлекались, Стефан. Это тебе не понять. Ты слишком занят тем, что стоишь на страже чужого счастья. — Елена страдает из-за таких «развлечений»! — он сделал шаг вперед, его глаза вспыхнули зеленым. — Она его любит. А ты... ты просто вставляешь палки в колеса. Зачем? Потому что тебе скучно? Кэролайн рассмеялась, коротко и звонко. — О, милый, наивный Стефан. Я не вставляю палки. Я предлагаю альтернативный маршрут. Чтобы Деймон не забывал, кто он. И чтобы ты... — она подошла к нему так близко, что почти касалась его груди, — не забывал, кто ты. Она повернулась и вошла в дом, бросив через плечо: — Войди, если хочешь продолжать нравоучения. Только тихо, мама спит. Он, стиснув зубы, последовал за ней. Она вела себя так, словно полностью контролировала ситуацию, и это бесило его еще больше. Кухня была погружена в полумрак, освещенная только светом луны из огромного окна над раковиной. Кэролайн поставила банку с клубникой на кухонный остров и повернулась к нему, облокотившись на столешницу. — Так о чем это ты? О страданиях Елены? — она склонила голову набок. — Или о твоих собственных? О том, что ты все еще хочешь ее, но не позволяешь себе? О том, что мой «разврат» с твоим братом заставляет твою кровь кипеть не только от гнева? — Прекрати, Кэролайн. — А что я делаю? — она сделала невинное лицо и взяла еще одну ягоду. Она медленно, с наслаждением, облизала ее, следя за тем, как его взгляд прилипает к ее губам. — Я просто ем клубнику. Она подошла к нему. От нее пахло клубникой, дорогим вином и грехом. — Ты хочешь знать, зачем я это делаю? — она прошептала, поднося ягоду к его губам. — Потому что могу. Он отстранился, но она была быстрее. Ее свободная рука вцепилась в его волосы на затылке, резко и больно притянув его к себе. — Не двигайся, — ее голос потерял всю игривость и стал низким, властным, обволакивающим. — Ты пришел читать мне лекции? Сейчас будешь слушать меня. Она прижала ягоду к его губам, заставляя его вкусить сладкий сок. Он попытался оттолкнуть ее, но ее сила была сконцентрирована, целенаправленна. Она была вампиршей, которая научилась использовать каждую каплю своей мощи. — Ты боишься себя, Стефан, — она говорила тихо, ее губы почти касались его уха, пока ее пальцы размазывали клубничный сок по его рту. — Боишься того, что прячешь за этим мальчишеским выражением добродетели. Я вижу это. Я всегда это видела. Ее рука соскользнула с его затылка на шею, легким, но недвусмысленным движением напоминая о том, кто здесь главный. Другой рукой она начала расстегивать пуговицы его рубашки. — Ты думаешь о ней? О Елене? — она продолжала шептать, ее пальцы скользили по его обнаженной груди, оставляя липкие, сладкие следы. — А я чувствую, как бьется твое сердце... для меня. Он попытался схватить ее за запястье, но она лишь рассмеялась — низко, по-кошачьи. — Aх, aх, aх... — она насмешливо цыкнула. — Я не Деймон, с которым можно помериться силой. И не Елена, которой можно читать мораль. Со мной это не пройдет. Она резко развернула его и прижала грудью к холодной поверхности кухонного острова. Мрамор был ледяным на его горячей коже. — Лежи смирно, — приказала она, и в ее голосе не было места для возражений. Он почувствовал, как подол ее шелкового халата скользнул по его ногам. Затем ее руки, сильные и уверенные, легли на его ягодицы, сжимая и массируя, заставляя его стиснуть зубы от унижения и нарастающего, неконтролируемого возбуждения. Ее пальцы провели линию вниз, к внутренней стороне его бедер, заставляя его вздрогнуть. — Ты говорил о страданиях Елены, — ее голос донесся сзади, вкрадчивый и ядовитый. — А теперь подумай о своем. О том, как ты страдаешь от желания. От ревности. От злости на самого себя. Она наклонилась, и он почувствовал на своей спине прикосновение ее губ и языка. Она медленно, с наслаждением, вылизывала сладкие пятна от клубники, которые сама же и оставила. Ее язык был горячим обжигал кожу. — Ты хочешь этого, — она констатировала факт, и ее рука обхватила его, уже твердого и готового. — Ты всегда этого хотел. Просто не позволял себе. Ее движения были медленными, почти ленивыми, но неумолимыми. Она полностью контролировала ритм, силу, каждое его содрогание. Он уткнулся лбом в холодный мрамор, его пальцы бессильно скользнули по гладкой поверхности. Унижение и животная страсть смешались в нем в один клубок. — Скажи, что ты мой, — потребовала она, ускоряя движения. Он молчал, стиснув зубы. Она остановилась. Полная тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. — Скажи, — повторила она, и в ее голосе зазвучала сталь. — Я... твой, — выдохнул он сдавленно, с ненавистью к себе и к ней. — Чей? — она снова начала двигать рукой, уже быстрее, жестче. — Твой, Кэролайн, — его голос сорвался на стон. Это было все, что ей было нужно. Она позволила ему достичь пика, наблюдая, как его тело содрогается в волне вынужденного, позорного наслаждения, прижатое к кухонной столешнице. Когда все закончилось, она отошла, как будто ничего и не произошло. Поправила халат. — Вот видишь, — сказала она, подходя к раковине и включая воду, чтобы помыть руки. — Тебе не нужна Елена. Тебе нужно, чтобы кто-то взял на себя ответственность за ту тьму, что внутри тебя. Кто-то вроде меня. Она обернулась и посмотрела на него, все еще опирающегося о столешницу, с разбитым и опустошенным видом. — Можешь идти, Стефан. Лекция окончена. Тишину на кухне нарушал только тихий шепот воды из-под крана, который Кэролайн только что закрыла. Она вытерла руки полотенцем, ее спина была к нему, поза — расслабленная, победоносная. Она считала инцидент исчерпанным. Она доминировала, унизила, доказала свою точку и получила то, что хотела. Она не услышала движения. Только резкий, свистящий звук воздуха — и его рука впилась в ее плечо, с силой, от которой хрустнула кость. Он резко развернул ее к себе. И то, что она увидела в его глазах, заставило ее побледнеть даже для вампирши. Вся наигранная расслабленность, вся маска «доброго Стефана» исчезли. Его лицо исказила чистая, нефильтрованная ярость. Ярость на нее, на себя, на Деймона, на всю эту порочную игру. Зеленые глаза пылали холодным огнем. — Довольно игр, Кэролайн, — его голос был низким, хриплым, почти звериным рыком. В нем не осталось и следа от его обычного тембра. Прежде чем она успела что-то сказать, парировать или снова попытаться взять верх, он действовал. Он схватил ее за бедра и с силой, против которой ее собственная мощь вдруг показалась незначительной, поднял ее и бросил на широкую кухонную столешницу. Фарфоровая ваза с фруктами с грохотом полетела на пол, разбиваясь вдребезги. Клубника размазалась по полу алым пятном. — Стефан, ты посме... — она попыталась подняться, но он был уже над ней, его тело прижало ее к холодному камню. Его вес, его сила — все было обрушено на нее, подавляя любое сопротивление. — Я сказал, довольно, — прошипел он, и его рука резко дернула вниз пояс ее шелкового халата, обнажая ее. В его движениях не было ни капли той нежности, что была с Еленой, ни той животной страсти, что была с Деймоном. Это была месть. Жестокая, безжалостная кара. Он не стал ничего больше снимать. Не было времени на прелюдии, на ласки. Он одним резким, грубым движением вошел в нее. Глубоко, до самого предела, заставив ее вскрикнуть — не от удовольствия, а от шока и боли. — Вот чего ты хотела? — он рычал ей в ухо, его дыхание обжигало ее кожу. Его руки сжали ее запястья, пригвоздив к столешнице. — Власти? Контроля? Получи. Он двигался неистово, яростно. Каждый толчок был будто ударом, каждое движение — попыткой стереть с себя чувство унижения, которое она только что ему подарила. Это было не про удовольствие. Это было про власть. Про то, чтобы заставить ее почувствовать себя использованной, сломленной, всего лишь объектом в его вспышке гнева. Кэролайн сначала пыталась бороться, вырываться, но его хватка была стальной. Ее ногти впились в его предплечья, оставляя кровавые борозды, но он, казалось, не чувствовал боли. Его глаза были пусты, в них бушевала только тьма. И затем, парадоксальным образом, в ее собственном стоне, вырвавшемся из самой глубины гортани, проскользила не ненависть, а нечто иное. Дикое, извращенное признание его силы. В этой грубости была своя, чудовищная правда. Он сбросил маску, и то, что было под ней, было пугающе притягательным. Ее тело, вопреки ее воле, начало отвечать на его яростный ритм. Ее стоны стали громче, не от боли, а от нарастающего, извращенного наслаждения. Она обвила его ногами, уже не пытаясь оттолкнуть, а притягивая его глубже. — Да... — выдохнула она, ее голос был сиплым, чужим. — Вот... вот кто ты есть на самом деле! Это стало для него последней каплей. С рыком, в котором смешались ярость, ненависть и освобождение, он достиг пика, вонзившись в нее в последний, сокрушительный раз. Его тело напряглось, а затем обмякло на ней. Он отступил так же резко, как и начал. Отстранился, поправил одежду. Его дыхание выравнивалось, но в глазах уже не было ярости. Там было только опустошение и отвращение — к ней, к ситуации, к самому себе. Он молча смотрел на нее, лежащую на разгромленной кухонной столешнице, на ее разорванный халат, на синяки, уже проступающие на ее белой коже. Кэролайн медленно сползла со стола, ее ноги дрожали. Она поправила халат, собирая остатки своего достоинства. Она посмотрела на него, и в ее взгляде читалась не злость, а странное, голодное любопытство. — Наконец-то, Сальваторе, — прошептала она, проводя языком по губам. — Наконец-то ты показал свое настоящее лицо. Он не ответил. Он просто развернулся и вышел из дома, хлопнув дверью, оставив ее одну среди осколков и размазанной по полу клубники. Тишина, наступившая после, была оглушительной.