Похождения

Утро над озером было туманным и безмолвным. Серебристая дымка стелилась по воде, скрывая противоположный берег и растворяя границы между небом и водой. Воздух был свежым, прохладным и пах влажной хвоей и тиной. В этой части озера, в маленькой укромной бухте, окруженной вековыми соснами, не было ни души. Елена плавала. Ее тело, бледное и гладкое, как мрамор, рассекало неподвижную поверхность воды без единого всплеска. Она плыла на спине, глядя в белесое небо, ее темные волосы распластались вокруг головы темным ореолом. Она была абсолютно обнажена, и в этой уединенности была горькая, одинокая свобода. Стефан стоял под сенью деревьев, наблюдая за ней. Он не подкрадывался. Он просто ждал, пока она заметит его. Его сердце сжималось от боли за нее, от гнева на брата и от стыда за себя, за вчерашнее на кухне у Кэролайн. Она перевернулась на живот и увидела его. Не испугалась. Не попыталась прикрыться. Она просто остановилась, по грудь в воде, и смотрела на него своими огромными, печальными глазами. — Стефан, — ее голос прозвучал тихо, почти беззвучно, и растворился в утренней тишине. — Елена, — он вышел из тени деревьев на узкую полоску галечного пляжа. — Я... я искал тебя. — Я здесь, — она просто сказала и медленно, словно сквозь сопротивление воды, пошла к нему. Вода сбегала с ее плеч, с груди, с бедер. Она вышла на берег, не стыдясь своей наготы, и в этой ее уязвимости была такая душевная боль, что Стефану захотелось закричать. Капли воды сверкали на ее коже, как слезы. Он снял свою рубашку и накинул ей на плечи. Ткань была теплой от его тела. Она машинально закуталась в нее, но, казалось, не чувствовала тепла. — Я знаю, — тихо сказал Стефан, не в силах смотреть ей в глаза. Он смотрел на ее руки, сжимающие края его рубашки. — О вчерашнем вечере. О... Деймоне. И о Кэролайн. Он ожидал взрыва. Отрицания. Слез. Но она лишь кивнула, медленно и устало. — Я тоже знаю, — ее голос был ровным, но надтреснутым. — Я почувствовала ее на нем, когда он вернулся... перед рассветом. Запах ее духов... ее возбуждения. Он даже не попытался скрыть. Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы, которые не падали. — Почему? — прошептала она, и в этом слове была вся ее боль, все недоумение. — Почему ему всегда чего-то не хватает? Почему я... почему мне не достаточно? Этот тихий, сломленный вопрос разбил сердце Стефана вдребезги. Он сделал шаг вперед и прикоснулся к ее щеке. Его пальцы были теплыми. — Это не твоя вина, Елена, — он сказал с такой нежностью, что ее нижняя губа задрожала. — Никогда. Это его демоны. Его тьма. Она ненасытна. Она закрыла глаза, и первые слезы, наконец, скатились по ее щекам, смешиваясь с каплями озерной воды. Стефан не стал говорить больше. Он просто наклонился и приложился губами к ее мокрой щеке, поймав соленую слезу. Его поцелуй был легким, как прикосновение крыла бабочки. Затем другой — на другую щеку. Затем — на влажную кожу у виска. Он не целовал ее в губы. Это были поцелуи утешения, исцеления, попытки залатать дыру в ее душе. Она не отстранялась. Она плакала тихо, почти беззвучно, и ее тело слегка дрожало под его рубашкой. Его губы спустились на ее шею, на ключицы, оставляя следы нежности на прохладной коже. Каждый поцелуй был словно слово, которое он не мог произнести вслух: «Прости. Мне жаль. Ты прекрасна. Он дурак». Он чувствовал вкус ее слез и озера на своих губах. Его руки обняли ее, притягивая к себе, и она позволила себя обнять, уткнувшись лицом в его плечо. — Я здесь, — прошептал он, повторяя ее же слова. — Я с тобой. Он повел ее обратно в воду. Она шла покорно, как во сне. Теплая рубашка упала на гальку. Они вошли в озеро, и вода приняла их, окутала прохладной нежностью. Стефан продолжал целовать ее. Ее плечи, ее спину, ее мокрые волосы. Он держал ее на плаву, его руки были опорой, а губы — утешением. Она обвила его шею руками, и ее тело прижалось к его, ища тепла и защиты. Он наклонился и нашел ее губы. Этот поцелуй был не страстным, а глубоким, бесконечно печальным и утешительным. В нем была вся их общая боль, вся любовь, которая когда-то была между ними, и горькое понимание того, что они не могут ничего исправить. Их печальные, утешительные поцелуи в прохладной воде медленно начали менять свою природу. Вкус слез Елены все еще был соленым на его губах, но к нему начал примешиваться другой вкус — вкус воспоминаний. Воспоминаний о той любви, что пылала между ними, о тех временах, когда мир состоял только из них двоих. Стефан чувствовал, как ее дрожь от холода и горя сменилась иной дрожью — трепетным ответом на его прикосновения. Его руки, которые просто поддерживали ее, начали двигаться по ее спине, по ее талии, снова узнавая каждую знакомую curve, каждый изгиб, который когда-то знал наизусть. — Стефан... — его имя на ее устах прозвучало уже не как стон отчаяния, а как вопрос, как призыв. Он не ответил словами. Он снова поймал ее губы, но на этот раз его поцелуй был глубже, увереннее. В нем была не только жажда утешить, но и жажда вспомнить. Вспомнить ее. Вспомнить то, что было только их. Она ответила ему с такой же стремительностью, ее язык встретился с его, и вода вокруг них заколебалась от их движений. Она вцепилась пальцами в его волосы, притягивая его ближе, как будто боялась, что он исчезнет, что этот миг растает, как утренний туман. Он подхватил ее на руки — легко, как перышко, — и понес на берег. Вода стекала с их тел, но они не чувствовали холода. Их кожа горела от возрождающейся страсти. Он опустил ее не на гальку, а на мягкий, упругий мох у кромки воды, в тени старой плакучей ивы. Он опустился рядом с ней, оперся на локоть, чтобы смотреть на нее. Его глаза, зеленые и глубокие, были полны такого обожания и такой боли, что у нее снова выступили слезы. — Не плачь, — прошептал он, снова принимаясь целовать ее лицо, смывая слезы. — Сегодня только ты. Только мы. Его губы снова нашли ее губы, затем спустились на шею, на ключицы. Он был нежен, но настойчив. Он словно заново составлял карту ее тела, вспоминая каждое место, которое заставляло ее вздрагивать. Его язык обвил упругий кончик ее груди, и она выгнулась со стоном, впутывая пальцы в его мокрые волосы. — Я помню, — прошептал он против ее кожи, его дыхание было горячим. — Я помню, как ты любишь. Он не торопился. Его руки скользили по ее бедрам, раздвигали их, ласкали внутреннюю поверхность ее ног, заставляя ее томиться в предвкушении. Он опускал поцелуи на ее живот, на дрожащую кожу ниже пупка, и она извивалась под его прикосновениями, уже не от горя, а от нарастающего, нестерпимого желания. — Пожалуйста, Стефан... — взмолилась она, уже не в силах терпеть эту сладкую пытку. Он поднял на нее взгляд, его глаза блестели в пробивающемся сквозь листву свете. — Скажи, что ты хочешь, — попросил он тихо, его пальцы были так близко, но не касались самого сокровенного. — Я хочу тебя, — выдохнула она, не в силах лгать. — Я хочу чувствовать тебя. Сейчас. Это было все, что ему было нужно. Он накрыл ее своим телом, его вес был привычным и желанным бременем. Он вошел в нее медленно, нежно, давая ей время принять его, привыкнуть к этому давно забытому, но такому родному чувству. Она обвила его ногами, притягивая его глубже, и издала глубокий, сдавленный стон, когда он заполнил ее полностью. Это не было животным соединением, как с Деймоном. Это было возвращение домой. Горькое, болезненное, но возвращение. Он начал двигаться, и каждый его толчок был словно клятва, каждое движение — воспоминание. Она плакала, но теперь это были слезы освобождения. Она целовала его плечи, его шею, шептала его имя, срывающимся от наслаждения голосом. Они двигались в унисон, как когда-то, находя свой древний, единственно верный ритм. Солнечные лучи пробивались сквозь листву ивы, рисуя на их телах причудливые узоры. Воздух был наполнен запахом мха, воды и их смешавшегося дыхания. Он чувствовал, как ее ногти впиваются ему в спину, и это подстегнуло его. Его движения стали быстрее, глубже, но все так же полными той нежности, которую он хранил только для нее. Она встретила его порыв, поднимаясь ему навстречу, ее тело трепетало вокруг него. — Я с тобой, — снова прошептал он ей в ухо, и это стало триггером. Волна накрыла ее тихо, глубоко, вырывая из груди не крик, а долгий, содрогающийся стон. Ее тело сжалось вокруг него, и он, прошептав ее имя, последовал за ней в пучину, найдя в ее объятиях мимолетное забвение от всей боли и ревности. Он рухнул на нее, заботясь о том, чтобы не раздавить ее своим весом, и они лежали, сплетенные воедино, слушая, как их сердца — одно живое, другое нет — бьются в унисон. Над ними шелестели листья ивы, словно храня их секрет. Они не говорили ни слова. Все слова уже были сказаны их телами. Это был не побег и не измена. Это было прощание. Прощание с тем, что когда-то было, и что уже никогда не сможет повториться.