Мэнор "ОЛЕТУС"

      Столовая оказалась не так уж далеко: пару коридоров, и они оказались в просторной, пышно украшенной зале. В середине стоял очень длинный стол. Каждое место было подписано их игровой ролью. Мэри деловито схватила Джозефа за руку и протащила ближе к середине.       – Вот тут ты сидишь. – она гордо указала на стул, над которым плавала переливающаяся надпись «Фотограф». – Ты рядом со мной, а значит сидим мы тоже рядом.       – Спасибо. – Джозеф вежливо улыбнулся. Ещё один странный факт в копилочку об этом странном… мэноре, допустим. И если всё верно, то напротив него должен сидеть… – Доброго вечера и приятного аппетита, мистер Карл.       Бальзамировщик грозно метнул взгляд из-под серой чёлки, после чего вернулся к тому, что делал до этого: огромными ручищами рисовал что-то в небольшом блокноте.       Дезольнье галантно опустился на свой стул, уже ловя мысль, что чувствует себя цирковой обезьянкой. Он предпочитал скорее затворнический образ жизни, и выбирался в город только за моделями, не уделяя слишком много времени социальному аспекту жизни. Если ему и хотелось провести время, он бы скорее вышел на пейзаж или просто бы прогулялся по природе, которой у него, помнится, имелось в достатке.       Еда была превосходной: вкус был насыщенным, а приготовление – мастерским. Но всё же Джозефу это всё казалось каким-то до странного ненастоящим. Не то чтобы он думал, что всё здесь реально, но еда казалось по-особенному неправильной.       Аккуратно отрезая куски стейка вилкой и ножом, Джозеф украдкой поглядывал на окружающих его жильцов. Справа от него сидел тот самый мужчина с длинными белыми волосами, которого он заметил в первый день. Джозефу он понравился: он не шумел, не чавкал, не говорил, действовал строго по этикету. Всё выжившие сидели на одной стороне, пока охотники – на другой. Рядом с всё ещё рисующим что-то бальзамировщиком расположились парень с ослепительно белыми волосами, смахивающий на аристократию, и … живая груда камней, которая очень увлечённо о чём-то разговаривала с охотником по соседству.       – Мичико и Джек сидят довольно далеко отсюда. – Мэри уже сложила приборы, наклонилась к уху Джозефа, и зашептала, прикрываясь веером. – Справа от тебя сидит Альва, в прошлом физик. Рядом с Эзопом сидит Фредерик Крайбург, композитор, и Нортон Кэмпбелл, или же «Золото дураков». Не советую связываться с последним – крайний грубиян и нахал.       – Благодарю. – Джозеф кивнул. Да, поэтому… человеку было видно, что тот грубиян и нахал.       – Слева от меня сидят тройняшки-карлики. Вместе они себя называют «братья колесники», имён не скажу, прости.       – Спасибо ещё раз, Мэри. Думаю, пока хватит. – Дезольнье горестно вздохнул. – Я на самом деле устал, и…       – Прошу прощения. – стушевалась Мэри. – Чуть не забыла. Подойди к девушке с фотоаппаратом. Она просила передать, что ей нужно сделать твоё приветственное фото.       – Хорошо, спасибо. Обязательно подойду. – Джозеф вздохнул. Отдых чуть откладывался, ну да ладно.       Ещё через две минуты Джозеф понял, что ужин пока не заканчивается. Он прикрыл глаза и потёр висок: у него не было времени даже просто посидеть и подумать, что произошло, происходит, и, возможно, может произойти. Где он? Когда он?       Нет, конечно, он понимал, что находится в каком-то донельзя странном мэноре, но этого было мало. Чей это мэнор? В какой провинции? В какой стране?       Год тоже оставлял за собой много вопросов: не могло же время пойти вспять, а тем более вообще не идти. Странно и то, что его воспоминания обрываются примерно на начале как раз того года, который был указан на том календаре.       Думать об игре не хотелось: всё ещё живо было воспоминание того, как его убил бальзамировщик. Джозеф невольно кинул взгляд на сосредоточенного мужчину. Его удивляло, как такие огромные ручища могли работать с вот таку-у-у-усеньким блокнотом и с вот таку-у-у-у-усеньким карандашом. Его движение были быстрыми, чёткими. Было видно, что Эзоп рисует много, основательно, и долго. Он не съел ни грамма еды за этот ужин. Как и каменюка, в общем-то.       Ужасно хочется отдохнуть. А ещё всласть пореветь: напряжение всё копилось и копилось. И пусть пока Джозеф ещё держался (хотя этому он был удивлён: ему бы сталось просто в истерике и панике пролежать следующие сутки в кровати), но даже его выдержке может настать конец.       «Только бы не бессонница.»       – Джозеф. – Мэри потормошила его за руку. – Да Джозеф же!       – А? Что? – Дезольнье дёрнулся.       – Мистер Дезольнье, мистер Карл хочет передать вам подарок.       Огромная ручища аккуратно протягивала ему тонюсенький листочек с рисунком.       – Спасибо огромное, Карл. Мне нечем отплатиться, простите.       Бальзамировщик в ответ лишь помотал головой, мол, не надо, а потом снова уткнулся в блокнот. Джозеф, решив, что за столом смотреть рисунки неприлично, аккуратно сложил вчетверо и вложил в нагрудный карман фрака. Главное потом про этот рисуночек не забыть.       – Прости, что уточняю это только сейчас, но… – Мэри чуть поколебалась, но потом всё же подняла взгляд. – Мы же можем остаться без всяких формальностей, верно?       – Да, конечно. Почему бы и нет. – Джозеф улыбнулся. – Думаю, надо было начинать с них, а не продолжать.       Мэри захихикала и Джозеф впервые за пребывание смог тоже чуть-чуть расслабиться и тихонько засмеяться, прикрывая рот рукой, вместе с Мэри.       

***

      – Простите, что я так невовремя. – Алиса ДеРосс, молодая фотограф, как успела представиться, вела Джозефа вот уже по пятому коридору, – Обычно это делается во время матча, или после него… вы первый кого кинули в матч прямо по прибытию.       – Не извиняйтесь, мисс ДеРосс, я всё понимаю. Вы не доставляете мне неудобств. – Джозеф вежливо улыбнулся, и поспешил свернуть за спешащей девушкой. – Тем более, мне очень интересно посмотреть на ваш фотоаппарат. Вы, думаю, и сами знаете, что я фотограф.       Алиса резко остановилась, достала резной ключ и открыла дверь. Они быстро прошмыгнули в просторную студию. Джозеф отметил, что комната совсем не была похожа на его: было на диво светлее, а сама комната была вытянутой.       – Садитесь на во-о-он тот стул, пожалуйста. Я сейчас всё подготовлю.       – Простите, но не мог бы я сходить переодеться… – Джозеф вдруг некстати подумал, что одет он совсем не для фотосессии. Должна же быть в его шкафу парадная одежда, так?       – Не стоит, это базовая процедура. – Алиса возилась с фотоаппаратом, после чего ободрительно улыбнулась и скомандовала: «Сидите смирно и красиво! Войдёте в историю поместья.»       Джозеф гордо приосанился и опустил уголки губ: улыбаться на фотографиях было нормально только младенцам. Хотя, если честно, он любил экспериментировать с эмоциями на фотографии: испуг, гнев, радость, грусть. Для его плана нужно было всё – и в как можно лучшем качестве.       Вспышка, Дезольнье быстро заморгал, снимая напряжение. Джозеф спешно поблагодарил и попрощался с ДеРосс, чуть не стукнувшись носом об дверь.       Это было быстро. И это было проблемой.       Джозеф был экспертом в своей области. Вне конкуренции. Столько времени искусству фотографии и её принципу действия, как он, не посвящал никто. Он знал то, с чем работает доподлинно, имел огромный опыт. Он стоял на пороге инноваций, но… Технологии ушли вперёд, оставив его позади. Да, фотография всё ещё занимала время, но гораздо меньше, да и сам фотоаппарат был куда менее массивным. Тем более, Джозеф не видел чтобы Алиса именно вкладывала фотокарточку. Неужели она перекочевала прямо вовнутрь фотоаппарата? Но как такое возможно?       В невесёлых думах Джозеф даже не заметил, как наткнулся на кого-то по пути в свою комнату.       – Простите, я… – Джозеф за долю секунды понял, с кем столкнулся. Язык на секунду отнялся, но Джозеф продолжил:       – Простите, мистер Карл, я случайно. Чрезвычайно рассеян в последнее время, представляете? – Джозеф улыбнулся, ожидая ответных слов, но (жуткий тип!) бальзамировщик лишь кивнул и прошёл за свою металлическую дверь.       – Очень вежливо. – раздражённо фыркнул Джозеф, после чего зашёл в свою комнату.       Его ждал сюрприз.       На кровати лежала какая-то коробка и Джозеф с осторожностью перенёс её на стол, решив, что это не срочно. Куда срочнее для него было помыться и, наконец, свалиться в кровать.       Он взял ночную сорочку. Бант оставил на столе, рядом с коробкой, саблю оставил около шкафа. Осталось задернуть шторы на окнах.       Окна кстати выходили в какое-то нереальное место: было видно только сухие заросли какой-то травы, которая была выше человека. Солнца не было, лишь один туман и туман. Смотреть в отвратительные окна совсем не хотелось и Джозеф с чистой совестью с размаха задёрнул толстенные шторы.       Кровать была не по-настоящему мягкой, одеяла – тёплыми, а подушка – удобной. Джозеф почувствовал как ноет всё его тело, перевернулся на живот, обнял вторую подушку одной рукой и отключился.       По началу снов не было. Одна темнота, но почему-то ужасно осознанная: Джозеф прекрасно понимал, что находится в темноте, причём во сне. Но постепенно картинка начала проявляться, смазываться, а сознание – ускользать. Темнота сменилась странным садом, таким же туманным, как и картина за окнами. Он сидел за круглым столом на четверых. Одно место – вот уж сюрприз! – занимал бальзамировщик, который снова что-то рисовал, одновременно попивая чай непойми откуда взявшейся третьей рукой, одно – Алиса. Алиса что-то ему сказала, и Джозеф ответил. Но разговор он не понимал: они будто общались на выдуманном языке, совершенно незнакомом его уху. Бальзамировщик ничего не говорил, вместо этого с громким «сю-ю-ю-юрп» пил чай вместо слов.       «Клод, а ты что думаешь?»       Джозеф повернулся к третьему месту.       Лица он не видел. Оно было зачёркнуто.       Он повернул к Джозефу лицо.       Его старания кто-то стёр с чужого лица, и открыл настоящее «лицо».       Бесконечная тьма.       «Клод, что-то не так?»       Что-то не так? Что-то не так?       Да, всё было не так. Играющая до этого мирная виолончель вдруг завыла. Бальзамировщик и Алиса «потекли»: они стали сливаться с стульями, будто восковые фигуры. Всё вокруг запрыгало, забегало, затанцевало. Всё лишилось своих натуральных цветов и Джозеф с удивлением понял, что смотрит на с двух ракурсов: один его глаз выпрыгнул из глазницы, и теперь висел перед ним. Солнце окрасилось красным и упало куда-то за горизонт, оставив только шепчущие что-то свечи в виде источника света.       Стулья и стол взмыли в воздух, запрыгали в каком-то вальсе вместе с травинками, цветамиЮ и Джозеф кинулся к Клоду.       Его тело бурлило, кипело. Он что-то ему кричал, просил остаться, не бросать его одного. Рука Клода была липкой, почти мерзкой. Но Джозеф не мог позволить себе отпустить дорогого брата.       Слизь оказалась не слизью, а кровью. Такая же кровь текла внутрь бездны, которая заменяла Клоду лицо.       Боже, Джозеф уже не помнил, как тот выглядел! Иначе бы с самого начала понял, что всё не так!       «Брат… брат…»       Тело на руках захрипело, Джозеф улыбнулся. У него текли слёзы, но он был так рад, что брат жив. Пусть он поживёт подольше, пожалуйста.       Тело взорвалось с громким хлопком.       Бам – и нет.       

***

      Джозеф вскинулся на кровати, хватаясь за ноющее сердце. Сон, всего лишь гадкий сон.       Отдышавшись, Джозеф осторожно вылез из-под одеяла и на ощупь нашёл тумбочку. А потом что-то задел, раздался «щёлк», и его знатно ослепило. Дезольнье зашипел, потирая глаза. Мэри рассказывала ему об электричестве, но он не думал, что будет так ярко. С другой стороны, это было очень полезно: фотографировать можно не только днём и не только с глупой вспышкой.       Короче, Джозеф кое-как добрёл до ванной, поплескал себе в лицо холодной водой, и решил, что спать пока не будет. Ещё раз погружаться в такой сон… нет, спасибо уж.       Как раз появилось время открыть загадочную коробку, до которой у него не дотянулись руки вечером.       Джозеф осторожно развязал добротный бант, поднял крышку, и… обнаружил набор одежды.       Это был такой же фрак, как и у него самого, только другого цвета: тёмно-зелёный, с какой-то серебряной вышивкой. К нему прилагался тёмный бант, а ещё светлый бант. Джозеф с интересом поразглядывал затейливую вышивку, а потом вдруг решил, что будет неплохо выгулять такой чудесный костюм, пока никто особо не видит. Всё же, он любил красивую одежду, а такой комплект было грех не носить.       Цвет ему шёл: он был того же оттенка, что и его волосы, а насыщенность подчёркивала его бледную, даже белёсую кожу. Невыгодно голубые глаза хорошо блестели в паре с белым самоцветом в середине небольшого шарфа, который Джозеф повязал на шею, как делал это с обычным своим костюмом. Интересно, что за камень такой? Не бриллиант же, слишком крупный.       Решив, что волосы завязывать необязательно, Джозеф лишь легко их расчесал и с тем вышел в непривычно тихий коридор. Пол был слабо освещён какими-то хитромудрыми лампами, скрытыми за стенами. Джозеф поспешил в сад: помнится, там был выход на территорию за пределами мэнора.       На улице было зябко: недостаточно холодно чтобы замёрзнуть, но далеко не тепло. Он поёжился и сгорбился.       Хотелось уйти куда-то подальше. Подальше от этого кошмара…и от людей. Пока что.       Территория за пределами поместья оказалось совсем неухоженной. Вдали виднелся лес, а под ногами была обычная трава, никаких тебе газонов. Джозеф отходил всё дальше, и трава становилась всё выше. В какой-то момент она стала выше Джозефа, и он уже стал задаваться вопросом, сможет ли выбраться обратно. Подумав, что ориентиры его не спасут, он просто посильнее продавил, казалось, мертвую траву под ногами. Так точно пройдёт обратно.       Свет от поместья мерк. Но совсем темно не было: над ним светила луна. Белая, мягкая, и очень большая. Слышался стрёкот насекомых, шелест ветра. Где-то чирикали ночные птички, бегали мыши. Всё вокруг жило, хотя и казалось в то же время совсем мёртвым.       Джозефу послышался звук журчащего ручья, и он свернул влево. Через пять, или десять минут он вышел на полянку около ручья.       «Снова.»       На полянке вместе с мольбертом сидел никто иной, как сам Эзоп Карл, бальзамировщик.