Мэнор "ОЛЕТУС"

      Джозеф в очередной раз удивлялся Бальзамировщику: тот, казалось, не обратил на него никакого внимания и спокойно продолжил рисовать.       «А чего ему бояться, с такими-то…», – Джозеф взглянул на широкую спину, сильные руки и явно неслабые ноги и вздохнул. «Параметрами. Настоящий охотник, как раз на дичь.»       Дезольнье подошёл ещё чуть ближе, щурясь, силясь разглядеть, что же такое рисует бальзамировщик. Выходило, судя по всему, что бальзамировщик просто рисовал с натуры: яркую, светлую луну, бегущий ручеёк и жухлую траву. Трава, правда, не факт, что жухлая – размером с человека-то, но явно не зелёная. Такая же трава, как и за окнами его комнаты.       – Доброй ночи. – негромко произнёс Джозеф, кивнув Эзопу.       – Доброй. – Эзоп продолжил рисовать, как ни в чём не бывало.       – Могу ли поинтересоваться, что вы рисуете? – Джозеф уже знал, что рисует Эзоп, но… каждый художник видит по-своему, так?       – Я рисую, ну… Жизнь. – Эзоп сконфуженно глянул на француза. Нежный, какой-то голубоватый свет луны будто подсвечивал чужие белые волосы. Карл бы хотел зарисовать такую красоту, но второго холста у него с собой не было. Джозеф обернулся, и луна будто повисла у него за спиной нимбом: сверкающим и очень притягательным. Эзоп даже засмотрелся, потому пропустил вопрос.       Эзоп пролепетал что-то в духе:“Простите Джозеф, я отвлёкся”. Дезольнье закатил глаза: бальзамировщик вёл себя так, словно вырос среди дикарей.       – Я сказал о том, что это достаточно… необычная идея для картины, скажем так. – Джозеф слегка криво ухмыльнулся и метнул взгляд на полотно. – Но даже так, то почему вы рисуете ночью? Разве не логичнее было бы рисовать днём, под лучами солнца, когда жизнь в самом разгар?       Эзоп чуть замялся с ответом, формируя мысль.       – Я с вами не согласен. Жизнь она есть всегда и везде. Ночью жизнь так же активна, как и днём. Так что такие предрассудки не имеют особого смысла.       – Возможно, вы правы. – Джозеф пнул ногой какой-то камешек. – Тогда почему вы выбрали именно эти заросли? Чем вам так не угодил сад мисс садовницы? В нём жизнь проявляется себя во всей красе, разве нет?       – Я не думаю, что жизнь проявляет себя меньше тут. – Эзоп выдохнул и обмакнул и положил кисть на место.       – Но они же засохли. Всё равно что мертвы, разве не так? – Джозеф вопросительно уставился на бальзамировщика.       Эзоп нахмурился, отвёл взгляд, вздохнул, а потом как-то странно застыл. Его взгляд, ни к чему конкретно не прикованный, застыл где-то между Джозефом и травой рядом с ним. Сразу после того, как от француза раздался раздражённый вздох, Эзоп тихо проговорил: “Я бы так не сказал.”       – А как бы вы сказали?       – Я бы сказал, что даже если эти заросли засохли, они все ещё являются частью жизни. – Эзоп окинул рукой просторы полянки. – В них живет огромное количество разной живности.       – Я знаю, но… – Дезольнье проследил за рукой Эзопа. – Всё равно. Они мертвы, это не жизнь.       – Это тоже жизнь, мистер Джозеф. – только через секунду Эзоп понял, что говорил слишком напористо и решил мягко добавить: – На мой взгляд, конечно.       – Понимаю, что на твой, свой-то я сказал. – Джозеф поднял голову к луне, любуясь. Красиво, дома он такого не помнит совсем. – То есть вы хотите сказать, что смерть – такая же равноправная часть жизни?       – Да. Разве это не логично?       – Нет, совсем нет. – Джозеф помотал головой и раздражённо сложил руки за спиной. – Это абсурд. Смерть – это конец. Всё. Финал. Как окончание жизни может быть её частью?       – Я не соглашусь с вами. – Эзоп помотал головой, а Джозеф прошипел «да и так ясно!». – Вы ведь сами сказали, что смерть, это, так сказать, финал. Но финал – это тоже часть истории. Неотделимая часть, я бы сказал. Разве вы думаете, что окончание – это просто, ну, ненужный обрывок?       Джозеф сделал страдальческое лицо и возвел глаза к небу. “Спаси нас, господь, от дураков, а от остального спасёмся сами.” – и непримиримо скрестил руки на груди.       – Глупое сравнение, мистер Карл. – он фыркнул, наморщив нос. Он накручивал одну порядку на палец. – Книга книгой, но мы-то с вами живые люди.       – И всё равно. – Эзоп вздохнул, теребя уже другую кисточку в руках. – Даже если не книги, а живые организмы… взгляните на эту траву. Она, как вы выразились, «умерла», но продолжает быть частью жизни, разве нет?       – Но её песенка спета. Да и мы не растения, мистер Карл. – Дезольнье подошёл к густым зарослям, оторвал листок, задумчиво покрутил в руках, сунул в передний карман, и снова заговорил: – Человек ведь просто перестаёт жить, как это может быть частью жизни?       – Я с вами не согласен, мистер Джозеф. – Эзоп вздохнул, поколебался, но всё же снова взялся за кисть и краски. – Ведь не будь смерти, не знай мы жизни, разве не так? Мне всегда казалось это закономерным. А смерть всегда будет в нашей жизни. Да даже просто муху прибить – тоже ведь смерть.       – Но… – Джозеф нахмурился и раздражённо махнул рукой. – Ладно. Я не хочу с вами спорить дальше.       Дезольнье развернулся и подошёл к ручейку: тот игриво бежал, плещась, словно маленький ребёнок.       – Конечно. Вы вольны думать, как хотите, мистер Джозеф. – Эзоп снова взял в руки кисточку, обмакнул в краску и продолжил работу.       «Конечно волен. Кто бы запретил?»       Эзоп водил кисточкой по холсту, Джозеф ходил около ручейка. Он обошёл полянку вдоль и поперёк, но уходить почему-то не хотелось. Было спокойно, даже как-то уютно. Сюда бы с пикником под ночным небом…       Бальзамировщик отлично рисовал: блики выглядели действительно бликами, трава – самой настоящей травой. Вся его картина будто действительно дышала жизнью. Наверное, такое мастерство доступно только бальзамировщику: ведь его работа и состоит в том, что перевести живое в неживое в мирном ключе. Если так подумать, то он выходит каким-то проводником в мир смертных.       Джозеф обернулся. Эзоп сидел практически неподвижно. Невольно и позавидуешь его спине и осанке. Хотя, наверное, с постоянной физической нагрузкой действительно можно заработать такие мышцы. Или это подарок барона? Дезольнье взглянул на свои руки: пусть он и занимался фехтованием, грудой мышц его обозвать было нельзя. Атлетичный, бегает недурно, в целом способен на какой-то труд. Конечно, не 8 часов в день, но…       Лунный свет нежно падал на статную, нежели грозную фигуру. Его свет ясно показывал, что Эзоп не седой – его волосы были действительно именно серыми. Сероватая кожа, черноватые руки… вечная рубашка палача с множеством ремней и застёжек, хорошие ботинки. Джозефа вдруг осенило, что бальзамировщик не вышел в другой одежде, как он. Неужели у него всего один костюм на все случаи жизни?       В контрасте с таким спокойным Эзопом, Джозеф вдруг подумал, что вёл себя не слишком прилично. Сарказм, злоязычие… а ещё плевался, что каменюка за столом этикет не соблюдает, павлин. Стоило извиниться, но Джозеф правда не хотел: может, полянка и смягчила его сердце по отношению к сумасбродному убийце Эзопу, он всё ещё раздражал его. Да и его речуга про смерть… Нет, Джозеф даже мог понять, почему Эзоп так думает, но для него такая позиция была чужда и неприемлема. Ведь Клод, он…       Он помотал головой, прогоняя ненужные сейчас слёзы. Извиниться надо было, хотя бы ради приличий.       «Да какие уж там приличия…» – грустно вздохнул Джозеф про себя. В Мэноре все вели себя совершенно иначе, чем на балах, улицах. Даже в обычной жизни, что уж там. Джозефа в какой-то мере это радовало: всё же, все производимые людьми бессмысленные действия для простого «привет» его слегка раздражали и при жизни, но с другой стороны он совсем не чувствовал себя комфортно с таких условиях, это было ему непривычно.       “Эзоп…” – нерешительно начал Джозеф. Он случайно поймал чужой взгляд, вздрогнул от неожиданности, а после, прокашлявшись, продолжил, – Я хочу попросить у вас прощения за моё неподобающее поведение.       – Но вы же не сказали ничего… Вне рамок вежливости. – Карл недоумённо повернул голову. “Ничего не понимаю.”       Джозеф мысленно чертыхнулся: выходило, он ещё и почти за спиной это всё проделывал, аристократ несчастный. “Я не понимаю, мистер Джозеф, за что вы извиняетесь.” Эзоп выглядел свято как младенец. И главное, глаза тоже, как у младенца: очень искренние, и выдающие абсолютное отсутствие мыслей у их владельца.       – Ты не понял, что я говорил с сарказмом? – Джозеф поднял бровь и подошёл чуть ближе, кусая губы. Видимо ночью его тянуло на откровения, – Но я ведь хотел задеть вас, обидеть… Ну, по крайней мере испортить настроение.       Голубые глаза уплыли куда-то вниз, а потом поднялись из-за длинных белёсых ресниц. Эзоп даже застыл: глаза у Джозефа были очень красивые. Хотя в матче, когда тот паниковал и убегал, он рассмотреть их, конечно, не успел. Зато сейчас может. Он видел в темноте лучше, чем большинство людей, и разглядеть такой яркий цвет было нетрудно.       – Так что за это простите меня.       – Я вас прощаю, мистер Джозеф, если вам так спокойнее. – Эзоп отвернулся, разрывая контакт. – Хотя вы меня не обидели, правда.       – Ну хорошо-хорошо, – Джозеф легко усмехнулся и поднял руки в безоружном жесте. Бальзамировщик оказался на редкость забавным: в словах и интонациях ни одной задней мысли, да надо же. – Лучше скажите, Эзоп, почему бы вам всё же не попробовать рисовать днём? Солнце ведь добавляет красок, разве нет?       – Я не люблю солнце, мои глаза очень чувствительны к нему. – Эзоп не отрывал взгляда от картины. – И ночью гораздо тише, все либо спят, либо устраивают пьянку по комнатам. Я в таком не участвую, а потому…       – Не любите людей? – перебил Джозеф. – Простите, этот вопрос очень интересует меня.       Эзоп чуть помолчал.       – Нет, не совсем… – начал он. – Я не люблю шум, не люблю условности и подтексты. Мне скорее не нравится коммуникация с людьми. Ну и шум, который они при этом производят. – Эзоп взглянул на Джозефа. – Но я не мастак общаться, мистер Джозеф. Зачастую общение меня не интересует.       – Но со мной ты болтаешь, ведь так? – Джозеф улыбнулся.       – Да. Вы ведь спрашиваете, вот я и отвечаю. – Карл вернулся к тому, с чего начинал. Кажется, он постепенно заканчивал с травой. “Обычно со мной не говорят.”       – Я понимаю почему. – Джозеф вздохнул. Да и кто бы не понимал.       – Почему? – искренне поинтересовался Эзоп.       – Ты выглядишь жутко, говоришь странновато монотонно, не смотришь в глаза, будто постоянно врёшь или волнуешься… Не уделяешь разговору как таковому должного внимания, если подытожить.       Эзоп раздражённо фыркнул: все эти условности он и не любил. Он, конечно, не сомневался, что Джозеф тоже вышел из таких странных людей, но всё же…       – Но я не думаю, что ты зла или намеренно. Намеренно так не сделаешь. – поспешно добавил Джозеф. Нет, намеренно так сделать можно было, но Джозеф верил чужим глазам: всё же, люди выразительны, даже когда стараются не быть такими. Глаза говорят о человеке больше всего.       Если он мёртв, то тоже.       – Благодарю. Наверное. – Эзоп сконфуженно поставил пятно от неожиданности. Джозеф рассмеялся: до того Эзоп выглядел то ли смущённо, то ли пристыженно.       – Скажите, а вы рисовали людей? – Джозеф уже даже улыбался. Возможно, в матчах охотники ведут себя иначе, нежели в обычной жизни «Мэнора».       Эзоп взял в руки тряпку и убрал пятно. “Конечно рисовал.”       – А я их фотографировал. Мне всегда нравилось запечатлевать их на своих фотографиях. Их эмоции, чувства… – Джозеф вдохновенно поднял голову к луне. Ему нравилась, нет! Он любил фотографию и своё дело.       – Я могу вас понять в этом, мистер Джозеф. Я ведь тоже по-своему запечатлеваю людей. Просто у нас… слегка разные профили. – вздохнул Эзоп.       – Да, вы тут правы, пожалуй.       Они чуть помолчали. Но Джозеф всё же не вытерпел, и решил спросить:       – А почему… нет, даже не так. Чем я вас так заинтересовал, что вы решили оставить меня последним? – Джозеф стоял за плечом Эзопа. Тот медленно обернулся, прошёлся по Французу сверху вниз, а потом будто бы раздражённо повернулся обратно к своему многострадальному полотну.       – А кто вам сказал, что так уж сильно заинтересовал? – Эзоп говорил тихо, почти неслышно. Джозеф было подумал, что тот злиться, но Карл показался ему очень спокойным. Значит, что-то другое? Раздражает излишняя догадливость?       – Мэри мне сообщила о нелогичности ваших действий в матче. – начал издалека Джозеф, степенно прогуливаясь к ручейку. – Она сказала, что для вас рациональнее было бы пойти сразу ко мне тогда, ведь я был у машинки. Но вы решили, что это для вас не приоритет. Почему?       Эзоп молчал, почти спрятавшись за мольбертом. Джозеф отвернулся, фыркнув. Ну не хочет отвечать, пусть не отвечает. Вот так уж прям и надо-       – Ваша подруга была права, мистер Джозеф. Вы правда мне были интересны с появления.       – Почему? – Джозеф скрестил руки.       – Ваше появление было необычным. Вы будто и не знали, где оказались, и как. Будто человек, который думал, что находится во сне. Вы мне показались интересным, простите моё любопытство. – Эзоп вылез из-за мольберта. Пока картину можно было оставить. Всё равно масло будет сохнуть очень долго.       – Бог простит. Не смотрите на меня так, я не буквально, просто такую жестокость простить непросто. – Джозеф вздохнул. – А разве… Ну, вы знали, куда идёте? – Джозеф нервно пробежался глазами по траве, Эзопу и мольберту. Неужели он выглядел настолько невменяемо?       – Да, пусть и примерно. Все, кто здесь находятся, когда-то получили пригласительные письма от барона. Все знали, в какой именно мэнор идут, пусть как бы… не в деталях. – Эзоп пожал плечами. – Сюрпризом оказалось всё остальное. Но выбраться не было уже никакой возможности.       – Признаться, Эзоп, я правда не знал, где оказался. До этого я словно был в бесконечном падении… я никогда не получал никаких подобных писем. – Джозеф подпёр рукой подбородок.       – Тогда почему вы здесь? – Эзоп смотрел то ли на него, то ли сквозь него. Это было не слишком приятно, и Джозеф поёжился. – Мы все пришли с какой-то целью, желанием.       – Ни за чем. – вздохнул Джозеф. – Я просто появился здесь, как и сказал.       – Очень странно… – пробормотал Эзоп. – Вы удивительно странный случай, мистер Джозеф.       – Да тут всё странное. – бросил в сердцах Джозеф. Он продолжил, сменив тон на спокойный, – Лучше скажите, вы не собираетесь в поместье?       – Пока нет. – Эзоп прикрыл картину лёгкой тканью, чтобы не выгорала на солнце. – Я собираюсь ещё прогуляться.       – Вы не нуждаетесь во сне? – Джозеф удивлённо поднял… уже голову. Бальзамировщик был на голову его выше. Ну и махина, надо же.       – Нет.       – И в еде тоже.       – Вы заметили за столом? – нахмурился Эзоп, закрывая краски.       – Да. Тяжело не заметить, когда вы всё время ужина рисовали. – Джозеф приподнял уголки губ.       – Я так же не нуждаюсь в дыхании как таковом, мистер Джозеф. Это тело, дарованное бароном, действительно необычно.       – Пожалуй. – Джозеф покосился на огромные ручища. Эзоп тем временем подошёл к ручейку и опустил руку. Дезольнье чуть постоял, а потом повторил за ним. Бегущая вода приятно огибала руку. – Не холодный.       – Да. – Эзоп кивнул. – Но вам виднее, Джозеф, я плохо различаю температуру. Кроме людской, конечно.       – Подрабатываете здесь термометром? – Джозеф присел на траву, нагнулся, набрал воды в руки и плеснул в лицо. Приятно.       – Врачом в целом. У меня есть образование, и недурное, мистер Джозеф. Так что ваша подруга верно сделала, когда позвала меня.       – Да, наверное. – Джозеф задумчиво посмотрел на прыгающий блики. – И что же вы, Эзоп, не видели ни одного сна с времени прибытия?       – Ни одного, мистер Джозеф. – Эзоп хмыкнул. – Мне не нужно было спать, и я всё время проводил здесь, а днём – в комнате. Не было нужды.       – А вот мне сегодня приснился кошмар. – Дезольнье в сотый раз за этот вечер вздохнул. – Вы в нём даже были. Вы сидели за столом и рисовали.       Эзоп вдруг вскочил и Джозеф от неожиданности чуть не упал в реку. «Вот ведь… машина, блин не человек! Люди так резко не двигаются.» Джозеф закатил глаза и скрестил руки. Эзоп рылся в какой-то кожаной сумке, пока не достал уже знакомый блокнот и не протянул Джозеф очередной листок. Дезольнье с сомнением в глаза осторожно потянулся и аккуратно взял его в руки.       Это был рисунок. Очередной подарок от бальзамировщика. На нём был нарисован сам Джозеф с нескольких ракурсов. На одном он закатывал глаза, на другом – улыбался, на третьем – смеялся… Всё было нарисовано так мастерски, словно Джозеф несколько часов позировал ему.       – Эзоп, это… – Джозеф поднял взгляд, и Эзоп его отвёл. – Это очень красиво, спасибо вам огромное.       Дезольнье понял, что у него на щеках выступает румянец. У него были портреты на заказ, но чтобы вот так в подарок… такое для него в новинку. – Простите пожалуйста, у меня с собой ничего нет, а вы мне уже второй рисунок за просто так дарите… Мне очень неловко, мне нечем отдариться.       – Ну и… не стоит, мистер Джозеф. – Эзоп развернулся и взял сумку, пробубнив это себе почти под нос, но после всё же повернулся обратно к смущённому Джозефу, – Мне ничего не надо, мистер Джозеф. Я ведь вам это просто даю.       Эзоп приподнялся на цыпочках и заставил Эзопа замолчать, приложив палец к тому месту, где, предположительно, должны находится его губы.       – У меня есть идея, мистер Карл. Раз уж нам вдвоём не спится, то давайте вместе сходим в мою комнату? Тут есть электричество, и я смогу вас сфотографировать… – Джозеф улыбнулся, глядя то на рисунок, то на паникующего Эзопа. – Если вы свободны, и согласны, то можем пойти прямо сейчас.       – Ну, я… – взгляд Карла метался по углам. Он даже чуть оступился назад. – Я могу, да, давайте. У меня нет много фотографий, кроме приветственной, я стараюсь не светиться в нашей газете… Но подождите, а как же вы? Вам же нужно спать?       – Да, нужно, но меня донимают дурные сны… как я сказал, сегодня ко мне пожаловал отвратительный кошмар.       Джозеф смущённо прокашлялся.       – Я рад, что вы согласились. Идите вперёд тогда, я буду чуть позади. – Дезольнье вежливо улыбнулся и пропустил Эзопа к протоптанному выходу. Тот, конечно, уже грозился исчезнуть, как и вся сделанная им дорожка. Но Джозеф решил, что идя за Эзопом точно не потеряется.       – Я могу выдать вам успокоительные. «Мне разрешён вход в кабинет врача», —сказал Эзоп у самого выхода.       – Было бы славно. Большое спасибо.       – Но я же ничего не сделал… – Эзоп удивлённо приподнял брови.       – Боже, Эзоп, это простая вежливость… – Джозеф улыбнулся.       Эзоп, казалось, немного понурился, но всё же начал идти. Джозеф тихо рассмеялся: бальзамировщик на пробу оказался даже забавным.       А мысль про газету ушла в долгий ящик.