Психологическая поддержка

— В поворотах хрень! По трассе нас мотает, как пассажиров метро в час пик, а вы ещё и гайковёрты под колёса бросаете?! — Эстебан взбешён. Гонка в самом разгаре, но команда Хаас уже может не переживать о её окончании. — Кто это сделал?! Окон думал, что гонка пройдёт отстойно, но и мысли допустить не мог, что они сойдут. — Это я, — отзывается Ансель Де Зордо, сын технического директора – красивый, словно вылезший с обложки модного журнала молодой человек с шоколадными волосами и того же цвета глазами, выглядящий сейчас так, словно не растянул два пит-стопа, а устроил геноцид. Их гонка была обречена с самого начала. И если Кацуми это понимает и принимает, то Эстебан или идиот, или слепой. — О, конечно! Ансель новичок, он работает рядовым механиком, чтобы набраться опыта, и позднее достичь отцовских высот. И так как он просто новичок, то всё негодование Окона выливается на его аккуратные, стройные плечи. Минами устаёт наблюдать за театром, ей надоедают объективы камер, которые ловят каждое движение, каждую малейшую реакцию, и она решает направиться в комнату. Успевает совершить лишь пару размеренных шагов, когда в спину летит назойливое: — Эй. Кацуми останавливается и неторопливо оборачивается, натыкаясь на горящего злобой, смешанной с обидой, напарника. — Ты глухая? Что это было? — Эстебан выглядит так, будто проглотил ежа. Напыщенный, взвинченный, несколько по-идиотски напоминающий о её прошлом, в котором любой прокол – будь то недостаточно высокая позиция или болезнь, из-за которой она чисто физиологически не могла стартовать – карался едва ли не словесным четвертованием. — Хочешь здесь обсудить? — она звучит привычно спокойно, но воспоминания обухом поднимают хоть и забытые, но всё-таки пронесённые сквозь года ощущения – липкая вина и обжигающий стыд. — Да, я хочу, чтобы команда послушала, — он двигается на неё. Не угрожающе, но настойчиво. — Команда, в которой помогают друг другу. — Ладно, — легко соглашается она и делает шаг навстречу, ровно подводя итог. — Ты совершил ошибку, бывает. — Это я ошибся? — он заходится громким наигранным смехом, весело оглядывая членов команды. — Я с неё тащусь! — обращается лично к Олли, и тот кивает, искажая губы в довольной усмешке. — Не вини себя, Ансель, — бросает она, на миг оборачиваясь за спину, где стоит покрасневший парень. — Ты меня вообще слушаешь? — Эстебан резко сводит брови у переносицы, непроизвольно выпрямляет спину, желая казаться больше и, следовательно, страшнее. Ладно, до Харуто Минами ему ещё расти и расти. — Не особо, — инстинктивно улыбается она, он шагает ближе, и тут между ними вклинивается Аяо Комацу. — Достаточно, — он встаёт лицом к Кацуми, значит, отчитывать сегодня будут только её. — Эстебан прав. Приказ есть приказ. Позволь напомнить, ты подчиняешься мне, — выделяя последнюю фразу, строго произносит руководитель. Она мелко кивает, оглядывая расстроенную команду. — Поняла, — принимает его слова, потому что Формула – это действительно о подчинении и дисциплине, но если Окон может позволить себе оскорбления, то почему она не может позволить себе не пропустить его? Она виновата в том, что не дала дорогу, но точно не в том, что они столкнулись и вылетели на гравий. Твёрдо добавляет. — Но пропускать я никого не буду. Она по привычке, выученной с детства, чуть наклоняет голову, выражая уважение руководителю, и отворачивается. — Простите, мне правда жаль, — искренне произносит Кацуми, проходя мимо команды и впихивая в руки Криса шлем. Но Окон не может оставить её в покое, да? Он нагоняет её в одном из немногочисленных коридоров паддока. — А ну стоять! — порывисто, даже стремительно выскакивает он из-за угла. — Чо ты к нам припёрлась, коза высокомерная?! — Коза..? — тянет она, упирая руки в боки и запрокидывая подбородок. — Считаешь нас дерьмом, а сама творишь такое?! — он нависает над ней, злостно выплёвывая слова. — В смысле? — А? — стопориться Окон, вопросительно дёргая бровями. — Ты сказал «коза», в каком смысле? — Это я о тебе, овца, — он взмахивает рукой. — Ты кошмарно упрямая, как коза. — Так я коза или овца? До него наконец доходит, что она несерьёзна. Это даже не похоже на обмен оскорблениями, кто до сих пор использует «коза» или «овца», чтобы задеть? Эстебан понижает тон. — Ты ошибаешься, если считаешь, что я буду с благодарностью внимать какой-то тупой девчонке. Я ради места здесь землю жрал, — толкает он проникновенную речь, — ради Формулы! — У меня дома это зовётся наградой за участие, — равнодушно отзывается Кацуми, приподнимая брови. Напарник сжимает губы, и в этот момент их ловят журналисты. Коридор, в котором они столкнулись, ведёт наружу, а их открытая конфронтация привлекает внимание. Проход огорожен разве что двумя людьми в форме Хааса. Она следит, как меняется Эстебан: вот он чуть ли не слюной исходит от негодования, а вот уже, повернувшись в нужную сторону, ослепительно улыбается вспышкам. — Объясни, чему ты улыбаешься? — она обходит его и встаёт напротив. — Ты что, победил? Остальные восемнадцать пилотов ещё на трассе, — кивает в сторону. — А ты стоишь тут и позируешь журналюгам. Считаешь, нас тут кто-то уважает? — Окон опускает на неё глаза, ухмылка сползает с лица. — Ответь, — следует тяжёлое молчание. — Они должны понять, что нас без боя не обойти, — и она подчёркивает. — Никому. — Кацуми отступает, направляясь к комнате. — Не нравится, как я вожу? — уголки губ произвольно ползут вверх. — Так обгони, козёл. *** Она затягивается, впуская в лёгкие «медленную смерть». Почему сигареты так называют, а непутёвых отцов – нет? Это несправедливо. Кацуми присаживается на корточки, скрываясь за коробками, и позволяет себе полностью расслабиться. Вкус терпкого дыма приятно, успокоительно оседает на языке. Сизое облачко вылетает из её губ некрупным колечком, она завороженно наблюдает, как оно медленно рассеевается в чистом воздухе. Минами рефлекторно сжимает сигарету крепче, когда на неё обваливается пустая коробка сверху. Из неё вырывается тихое «Ой», и коробка тут же исчезает. — Прости, — бархатным голосом произносит Ансель, опять выглядя виноватым. — Ничего, — она машет рукой, запечатанной в лангетку. Вновь подносит к губам тонкий картон сигареты. — Всё не можешь себя простить? — Кацуми не смотрит на него, вставшего по правую руку, разглядывая парковку для персонала и гонщиков. Так много помпезных машин. Ярких, элегантных, орущих о дороговизне. Вряд ли это пелотон личных автомобилей гонщиков – скорее всего арендованные, но не менее привлекательные – завлекающие. — Да, — сдавленно доносится сверху. — Знакомое чувство, — хмыкает она, продолжая совершать рукой цикличное движение, приводящее мысли и чувства в порядок. Ей в целом нравятся незамысловатые процессы, не требующие глубокого анализа действий. Гонки не в счёт. — Спасибо, что заступилась за меня, — нет, голос у него правда до ужаса приятный, забирающийся тембром под кожу. — Но больше так не делай, окей? А то я выгляжу, как идиот. — Ты прав, прости, — Минами поднимает на него глаза и кивает. Ему стыдно, что это сделал кто-то вроде неё или просто кто-то сделал? — Но ты всё равно не ругай себя, — она опять смотрит вперёд, наполняя лёгкие дымом. — Всегда найдутся те, кто сделает это за тебя. Она сейчас слицемерила, да? — Ладно, — выдыхает Ансель, и она замечает появившуюся в поле зрения ладонь. Идеальную ладонь. С ровной бледной кожей, без мазолей и царапин. — Можно? Он вытягивает указательный палец в сторону пачки, которую она вертит свободной рукой. Кацуми зажимает сигарету в зубах и вытаскивает белую трубочку. — Спасибо. Минами тянется и до кармана кофты, вследствие передавая ему зажигалку. — Спасибо. Она только кивает, подмечая, что скоро её мнимому успокоению придёт конец, – сигарета почти догорела до фильтра. Принимает зажигалку обратно, запихивает в карман, и ещё раз затягивается – эта дурацкая привычка прицепилась к ней, когда она стала работать в комбини. Кацуми пробовала и до этого, но кое-кто настоял, что это того не стоит, и она решила не продолжать травиться. Молчание устанавливается нейтральное – и не неловкое, и не чрезмерно приятное. — Расскажи об отце, — просит она и тушит сигарету о тротуар. Уже обезвреженную трубочку суёт в свободный карман. — Хочу поговорить с ним о болиде. — Ты что, подкатить к нему решила? — до её слуха долетает тихая усмешка. — Станешь моей второй, незаконной матерью? — Да нет, — подыгрывает она, ниже опуская голову, устав от ослепляющих бликов, которыми лучится чёрная феррари. Различать марки нетрудно, но в моделях она не сильна, поэтому только остаётся догадываться, сколько стоит это восьмое чудо света. — А он женат? — Эй! — восклицает Ансель, немного подталкивая её коленом в бок. — Сиди здесь! До самой Великобритании! Она негромко посмеивается, наигранно потирая бок, и между ними опять устанавливается тишина. — Передай ему, что болид правда нужно улучшить. Меня он вряд ли послушает. Не после сегодняшнего, — она поднимается и, хлопнув Анселя по плечу, скрывается в лабиринте паддока. *** Они пялятся друг на друга, словно увидели перед собой призраков. В какой-то степени, это так и есть – только привидения не обычные, а прошлого. На таких охотников не найдётся. Ландо поджимает губы, не зная, куда себя деть. Кацуми смотрит открыто в глаза, и он не может понять её эмоций: то ли любопытство, то ли откровенное равнодушие. Она кажется спокойной с руками в карманах не подходящей для австрийской погоды кофты и распущенными, неровно, заломисто вьющимися длинными волосами, и в околочёрных глазах он различает толику интереса. Что-то вроде «И что он будет делать дальше?». Тогда волосы были короче и едва доходили до подбородка. Норрис переступает с ноги на ногу. Неловко. Ему ужасно неловко, и он ужасно ненавидит это чувство. А ей, судя по всему, плевать. А ещё она сильно изменилась. Или ему кажется? Или нет, и она правда изменилась? Мысли кружатся в голове осиным роем, воспоминания свиваются клубком где-то в животе. Он знал, что они встретятся, он этого ждал, но что делать – понятия не имеет. Неловкость порождает нервозность. Ну, наверное, нужно хотя бы поздороваться, думается ему. — Привет, — произносит Ландо, вдруг понимая, что его голос странно охрипший. Она медленно моргает своими чёрными глазами и кивает. — Привет. Норрис не может собраться: воспоминания обволакивают взгляд, ощущения пускают ласковые руки в кудрявые волосы. Ландо трясёт головой, думая, что это неплохое начало. Он улыбается, невольно показывается щербинка. Что делать дальше? Нужно поздравить с возвращением или посочувствовать, что Хаас сошёл с гонки? Пока он судорожно размышляет, Кацуми, продолжая с удивительной для неё прошлой невозмутимостью смотреть ему в глаза, решает снизойти до милости: — Поздравляю с победой. Это была не милость, а подачка: она несильно хлопает его по плечу левой – раньше она орудовала правой – рукой и неспеша обходит. Шаги стихают, но его собственный пульс отдаётся так громко, что он едва ли не теряется. *** Тридцатое июня 2018 года. Шестой этап Формулы-2. Ред Булл Ринг, Австрия. Шестнадцатилетняя Кацуми Минами прикусывает губы до боли, стараясь сдержать рвущиеся наружу слёзы. Седьмое место. Только седьмое. Только шесть очков. Она не снимает шлем, оттягивая неприятный момент. Её коленка подскакивает, а вспотевшие ладони непроизвольно сжимают штанины комбинезона на бёдрах. Дыхание спёртое, ей с трудом удаётся заставлять себя вбирать воздух, грудь словно сжата в невидимые тиски и, пытаясь их сбросить, высоко и быстро вздымается. Ей нехорошо. Кацуми не удаётся сохранить ровную спину, она сгибается пополам, опираясь шлемом на руки. Острые локти неприятно вдавливаются чуть выше коленок, когда дверь распахивается. Звонко, безжалостно. Она заставляет себя заземлиться. — Выпрямись. Кацуми выпрямляется, борясь с порывом куда-нибудь убежать, проскользнуть мимо невысокой, но большой – такой важной – отцовской фигуры. Далеко и надолго. Саднящее горло и тупая, режущая головная боль никак не помогают прийти в себя. Конечности будто наливаются свинцом, становясь ватными и неподъёмными. — Что это было? — Я... — сипит она. — Что это было?! Кацуми пытается прочистить горло, и глоток слюны прокатывается по нему резкой болью. Харуто Минами грозно стоит напротив, уперев руки в бока, становясь визуально ещё шире. Его голос твёрдый, в нём нет неожиданной ярости или гнева – они всегда в нём, они уже стали его частью. Он звучит так, будто ещё немного и сорвётся. Она хорошо различает эту грань: вот он повышает тон, тупо переспрашивая «Что это было?», вот он называет мерзавкой, вот он навязывает чувство вины, вот он нападает. — Я... Не очень хорошо себя чувствую... — Ты, мерзавка, какое право ты имеешь придумывать оправдания! — он приходит в движение, громко топая и наворачивая круги – и каждый всё ближе и ближе к ней. — Это неважно! Как бы ты себя не чувствовала, — он кривляет её слабый тон, тыча пальцем, — ты не могла приехать седьмой! Седьмой! Это позор! Какой позор! Харуто Минами скрывает лицо в больших ладонях и шумно вздыхает. Потом резко поворачивается к ней и метает сердитый взгляд. — Сними шлем. Она повинуется, прикладывая тонну сил, просто чтобы поднять руки. Их трясёт. Её трясёт. Крупная дрожь прокатывается от макушки по спине к коленям, самая гадкая – внутри. Судорожный выдох теряется в балаклаве, когда она её стягивает. Отец опускает плечи и садится рядом, сохраняя хрупкое молчание. Оно почти успокаивает. Он вполоборота пытается уловить убегающий от него взгляд идентичных тёмных глаз. Кацуми сжимает чёрную ткань балаклавы, из последних сил сдерживая слёзы. Ему они не нравятся. От ощущения, что у неё горит лицо, становится душно и тошно. От его близкого присутствия ком в горле закручивается только сильнее. — Тебе нравится это, да? — его тон утешительный, почти тёплый. — Термин «королевские», именитое окружение, внимание? Захватывающие гонки? Это весело, не так ли? — он кладёт увесистую ладонь на её плечо и сжимает пальцы. Кацуми хочется провалиться под землю. — Но вот в чём дело, — его бледные губы искажает циничная, насмешливая улыбка. — Ты ужасна в этом. Ты не сильна в этом. Ты должна работать усерднее, ехать быстрее. Эти слова выбивают из груди последний воздух, из сознания – последний контроль. Влага брызжет из глаз, она старается, она так старается предотвратить свою слабость. Он видит это и брезгливо поджимает нижнюю губу. — Ты медленная, — шипит, наклоняясь ближе. — Почему ты такая медленная?! Ты недотягиваешь. Ей становится холодно и жарко одновременно. — Разве ты не должна прикладывать больше усилий? Если ты, мать твою, понимаешь, что ничего не стоишь?! Она глотает рыдания, закусывая внутреннюю сторону губы – где-то видела, что физическая боль помогает отвлечься от душевной. Дышит ртом лишь бы не шмыгнуть. — Разве можешь ты жалеть себя? Чего ты рыдаешь?! Кто тебя обидел?! Никто, кроме тебя самой! — пальцы на плече начинают вызывать неприятное жжение. — Хватит себя жалеть! Кацуми нервно кивает, пытаясь восстановить дыхание, но грудная клетка словно назло начинает лишь интенсивнее сокращаться. Ей стыдно. — Это меня надо жалеть, это я должен плакать, потому что никакие вложения не оправдываются. Сколько надежд и ресурсов! И ради чего? Ради седьмого места?! — его недовольству нет конца. Он смотрит небрежно, несерьёзно и в то же время разочарованно. И последнее ранит сильнее самой лютой злобы. Кацуми настигает мигрень, остро запульсировавшая в висках. — Ты должна усерднее работать. — Он наконец отпускает её плечо. — Ты должна оправдать наши с мамой надежды. — Он откидывается на спинку. — Наши вложения. Ты поняла? Кацуми мелко кивает, вызывая тем самым болезненный импульс в голове. Брови сходятся у переносицы. Ей чертовски стыдно – до тошноты, до коликов под рёбрами. — Я не слышу. — Я поняла... — сдавленно произносит она, пытаясь звучать уверенно, но получается только ожидаемо жалко. Вгрызается в губу сильнее и вдруг ощущает на языке металлический привкус. — Иди. Она встала бы быстрее, если бы не слабость в ногах и разлившееся где-то внутри гудящее опустошение вперемешку с оглушительным головокружением. Кацуми натягивает шлем, прежде чем оказывается за дверью. Пару мгновений тратит на попытку привести тело в видимый покой. На нетвёрдых ногах приводит себя в движение – механически, без лишних мыслей и порывов. Просто делает шаг, потом другой, третий, оставляя комнату позади. Ещё шаг, ещё, ещё. Цикличность и простота действий немного помогают справиться со внутренним беспорядком, но никак не с внешним – Кацуми чувствует, что тело горит, ощущает, как мир кружится при малейшем особенно резком движении, видит, как дрожат тонкие пальцы. — Кацуми! — доносится откуда-то из-за спины и спасительно заземляет. Она находит себя на парковке. Должно быть, выглядит странно в костюме и шлеме после гонки посреди парковочных мест. Минами останавливается и, чуть мотнув головой, пытается взбодриться. Джордж по-настоящему счастлив: глаза горят, на губах играется радостная улыбка, он весь кажется лёгким, почти воздушным. — О, Джордж! — восклицает она, расслабляясь всем телом и взмахивая руками. — Поздравляю с победой! Кажется, она звучит сносно. Будто ничего и не было. Рассел улыбается ещё шире и ослепительнее – как-то, как может только он. — Спасибо! — тепло благодарит он, весело кивая. Она теряется в его счастье. И завидует. Не победе – счастью. — Я правда поздравляю! — задорно, искренне произносит Кацуми. Она играючи постукивает его по плечам, вызывая заливистый смех. Его высокая фигура чуть гнётся в спине – то ли пытаясь увернуться от слабых похлопываний, то ли подставляясь под них. Из-за шлема доносится тихий смешок, она усердно продолжает поздравлять его с победой. — Без меня развлекаетесь? — летит со стороны обвинительное. Они синхронно оборачиваются на звук и лицезреют Норриса со скрещенными на груди руками. Он кажется обиженным, кукся лицо. — Иди сюда! — Кацуми широко машет рукой над головой, будто подавая ориентир. Ландо далеко, и она не может услышать, но может поклясться, что он только что цокнул. Не мог не цокнуть. Он медленно начинает приближаться. — Скоро все развлечения закончатся! — предупреждает Джордж, и Норрис, конечно же, ускоряется. Он влетает в их пространство ураганом – но не будоражущим, а каким-то образом успокаивающим. Его движения, его мимика, полные чего-то настоящего, заставляют верить, что у неё всё, наверное, не так плохо, как могло бы быть. — Поздравляю, Ландо! — она нападает и на него, тот вертляво пытается избежать её проявления радости за друзей, ускакивая вне зоны досягаемости. Длинные руки Рассела тащат его обратно и милосердно предоставляют рукам Кацуми. Она треплет кудряшки, тянет за щёки, увесисто хлопает по плечам, спускается к предплечьям, жмёт руки, и Норрис начинает хохотать. Он старается отстраниться, но скала за спиной в виде Джорджа не позволяет. А потом она совершает страшное предательство и ворошит волосы Рассела. Он смотрит драматично неверяще. Кацуми усмехается и уже было добирается до его щёк, когда он решает использовать Ландо в качестве отвлекающего манёвра. Тот несильно подталкивает его к ней, и Норрис, продолжая хохотать, замечательно справляется со своей миссией, хватая её за плечи в попытке не столкнуться. Рассел отступает на пару шагов назад и победно улыбается. — Ах ты! — восклицает она, Норрис выталкивается в сторону, низкая Кацуми пытается настигнуть долговязого Джорджа. Безуспешно. Ландо заливается звонким, истерическим смехом, развязно опираясь на собственные колени и тыча указательным пальцем то одной, то другой руки на их театральную сценку. Рассел усмехается в очередной раз, ловко увиливая от её загребущих ладоней, рвущихся потискать. Она неаккуратно оступается и подворачивает ногу. — Ай-яй-яй! — громко возвещает она о нанесённом уроне, ощущая, как Ландо подхватывает её под локоть. Кацуми отрывает травмированную лодышку от земли, наваливаясь на Норриса. — Мгновенная карма, — легко резюмирует Джордж, гордо выпрямляясь. Минами только стонет – отчасти по-настоящему, потому что тело кричит о переутомлении, смешиваясь с болезнью, а концентрация на выстраивании картины «Всё в порядке» сильно повреждает и так неустойчивую после последних событий психику. Становится ли эта подвёрнутая лодыжка спусковым крючком или нет, Кацуми понимает, что на грани. Где-то между спрятаться в кабинке туалета, засунув в уши наушники с чём-нибудь нарочито меланхоличным, помогая себе справиться с напряжением, и заснуть в самом неподходящем месте. Хотя бы часов на восемь. Чтобы из памяти подстёрлось всё неприятное, став почти не имеющим значения «вчерашним». Она замолкает, обвивая рукой талию поддерживающего за плечо Ландо. А тот как будто что-то чувствует. — Почему шлем не снимаешь? — на его губах ещё цветёт слабая улыбка, в глазах ещё мерцает веселье. Он не видит её взгляда, только собственный в отражении визора – какой-то абсолютно счастливый. — Шла в машину за одеждой. Не успела снять, — отвечает сразу же. — Ладно, вы тут радуйтесь, — спокойно произносит Рассел, оглядывая их, — а мне ещё с командой отпраздновать надо, — он небрежно дёргает плечами и закатывает глаза мол «Сами понимаете». — Проваливай, — вызывающе усмехается Норрис и машет на него рукой, усмешка, впрочем, добрая, шутливая. Джордж кивает, повторяя изгиб губ за другом. — Поздравляю, — сдавленно доносится из-за шлема, и Кацуми всё-таки удаётся дотянуться до его плеча. Победитель кивает и ей. Он исчезает за пределами парковки, оставляя после себя шлейф чего-то тёплого, почти родного. Минами пробует наступить на ногу, выпирающая с внешней стороны лодыжки косточка тягостно ноет. Она делает пару пробных «наступлений». — Нормально, — выносит вердикт, отстраняясь от Ландо. Вместе в Джорджем испаряется та стена, те стойкость и контроль, которые она прекрасно проявляла ранее. — Пошли. — Куда? — К машине, — невозмутимо откликается он. — А, — она прокололась? Кацуми начинает хлопать себя по комбинезону. — Кажется, оставила ключи внутри. — Устала? — спрашивает Ландо и меняет маршрут, шагая в сторону здания. Он спросил, а родной отец нет. — Не больше твоего, — отмахивается Минами, следуя за ним. Пристраивается сбоку, успевая шаг в шаг, что с другими выходит непросто – она слишком низкая. — Ты какая-то напряжённая, — он, наверное, говорит что-то ещё, но она плохо слышит. Уши закладывает вмиг, а взгляд словно сужается. Кацуми опирается на удобно подвернувшуюся стену узкого прохода, пульс подскакивает то ли от испуга, то ли по какой-то физиологической причине. Ландо оборачивается ровно в тот момент, когда из-под её ног будто ускользает почва, а мир закруживается в карусели тошнотворных цветов и ощущений. Кацуми упала бы, если не вовремя подскочивший Норрис. Он – уже почти обыденно – поддерживает, помогая осторожно опуститься на полную какого-то барахла коробку неподалёку. Кацуми неловко ёрзает, и чувств становится слишком много: духота в шлеме, слабость в теле, заложенные уши, саднящее горло, жгучая мигрень в висках, отдающая ноющей болью в скулы и зубы. — Что такое? — обеспокоено спрашивает Ландо, усевшись напротив неё на корточки. Его руки тянутся к шлему, и она не находит в себе сил сопротивляться. Он бережно стягивает и укладывает рядом. Она смутно различает его волнение: брови домиком, сжатые губы, бегающий взгляд. — Ничего, — мямлит она, отводя глаза и обессиленно поворачивая голову в сторону. Его искреннее переживание режет по сердцу слишком очевидным контрастом. — Кацуми, — зовёт он, несильно сотрясая её колени, желая, чтобы она вернула взгляд. — Кацуми, — повторяет, но ей, кажется, чересчур плохо. Дыхание поверхностное, и воздуха перестаёт хватать. Ландо звучит испуганно. По-настоящему встревоженно, с той высокой ноткой в тоне, когда сердце падает куда-то в пятки при виде чужой боли. Её боли. — Извиняй уж, — бубнит он и за красные щёки поворачивает к себе, чуть ли не обжигаясь о её кожу. — У тебя температура, — Ландо прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу, мысль, что она гоняла в таком состоянии, вводит в ступор. Как? Кацуми мычит что-то неразборчивое, вяло пытаясь мотать головой. Прядки липнут к её вспотевшему лицу, руки устало укладываются на колени, он понимает, что ещё чуть-чуть, и произойдёт что-то непоправимое: воспалённый мозг уверывает в трагичный исход, у него в животе закручивается что-то зудящее. — Кацуми. Он следит за реакцией, но она не отзывается. Ландо цепляется за её плечи, вороша. — Кацуми! Ландо поднимает её на ноги, хватает под плечо и идёт. Куда, почти не различает. В ближайшее здание. А потом всё сливается в какой-то сюрреалистичный сон. Кто-то выхватывает её, поднимает на руки, громкие возгласы бьют по ушам. Не сильнее поднявшегося вглубине страха – по чему-то мягкому внутри. Красный и синий, сирена скорой помощи, беспорядок, суета, но его глаза смотрят только на то пропадающее, то появляющееся в зоне видимости бессознательное тело. Вылавливают среди хаоса, будто если он отвернётся, то она тут же пропадёт. Он чувствует себя паршиво. Ему страшно. И этот идиотский, пробирающий до дрожи в пальцах страх наводит на мысли. Он что-то чувствует.