Психологическая поддержка

No matter what you say or what you do,

When I'm alone, I'd rather be with you.

Fuck these other n*ggas,

I'll be right by your side ‘til 3005, hold up.

3005 – Childish Gambino

Середина июля 2018 года – когда они присвоили лето себе. Будва, Черногория. Солнце поднимается всё выше и выше, бубнёж Норриса становится всё назойливее и надоедливее. — Если ты не заткнёшься, я проткну тебе шины в Венгрии, — оборачивается на задний ряд сидений, наблюдая следующее: Ландо, растянувшись на бежевой коже кабриолета БМВ Третьей серии, который они арендовали на пять дней, что проведут в Черногории, куксит лицо и почти ноет. — Я хочу спа-а-ать... — Тебя никто не тащил с нами! — рявкает Кацуми и несильно хлопает его по коленке, он дёргается и начинает потирать ушибленное место, заламывая брови в немой муке. — Ты сам сказал, что хочешь поехать с нами на пляж в шесть утра! Я тебя сколько отговаривала?! И ради чего ты всё-таки поехал?! Чтобы портить нам настроение?! Губы Джорджа, ведущего машину, непроизвольно растягиваются в улыбке – защитная реакция организма, опасающегося попасть под горячую руку. — Ла-а-адно... Она рывком отворачивается и судорожно выдыхает, стараясь успокоиться. Если он ещё раз... — А сколько нам ещё е-е-ехать? Кацуми поднимает глаза к небу – чтобы увидеть внутреннюю обивку потолка – и из последних сил мямлит: — Хочу небо. Джордж в секунду жмёт на нужную кнопку, и крыша начинает складываться. Она благодарит и старается абстрагироваться от шума, доносящегося сзади. — Ну ско-о-олько..? Она молчит, вглядываясь в голубое полотно в надежде, что на неё сейчас или упадёт метеорит, прекративший бы её страдания, или обрушится сам небосвод. Расселл мудро вторит ей, нервно улыбаясь. Это их второй «отпуск». Первый они провели в начале июня в Монако, и Норрис заебал их так, что они готовы были лететь во Францию за две недели до Гран-при. — Ско-о-олько? Они с Кацуми размышляли по поводу причин его такого поведения – и ни к чему толковому не пришли. Просто согласились, что он избалованный и охочий до внимания. Любить его меньше не стали. — Ско-о-олько-о-о..? Минами зажмуривается, Джордж бросает на неё быстрый взгляд и уверывает в Бога. Ландо высовывает голову вперёд и смотрит на Кацуми. — Сколько? Она медленно-медленно, как в психологическом хорроре, который они смотрели ночью, поворачивает голову в его сторону. Медленно приподнимает очки-авиаторы, медленно искажает губы в обманчиво добросердечной улыбке и медленно шипит: — Триллион световых лет. — Нет! — шутливо сокрушается Ландо, откидываясь обратно, и вопросы – спасибо всем богам, в которых за последние тридцать секунд уверовал Джордж – прекращаются. Норрис начинает лить бессмысленной информацией о новой игрушке, которую недавно скачал на телефон. Это раздражает не так сильно. Путь, который должен был занять не более двадцати минут, по её личным ощущениям занял сутки. Пляж ожидаемо пустой. Несколько пожилых парочек, одна семья и всё. При виде чистой, бирюзоватой морской воды её настроение улучшается, а Ландо перестаёт казаться таким уж бесячим. При дуновении ласкового, отдающего солью ветерка ей захотелось рассмеяться. Тяжесть сумки, тянущей к песко-гальке, – пляжи Черногории мастерски сочетают и песок, и гальку, – не мешает ей побежать к воде, чтобы окунуть в неё стопы. Она оборачивается к ребятам и кричит: — Тёплая! Норрис сбрасывает с плеча рюкзак и несётся к ней. Она замечает, как Джордж поднимает рюкзак, прежде чем её поле зрение заполняется приближающимся Ландо. Тот бежит неустанно, стремительно и неумолимо, улыбаясь при этом во все тридцать два – на самом деле двадцать девять, он рассказывал, что три зуба мудрости ещё не вылезли. Радость сползает с её лица, когда она понимает, что намерен сделать Норрис. Летят брызги, шумят плески, и она срывается с места так резво, как может. Он окунёт её в воду, если сумеет догнать. Он опрокинет её с головой, если только сумеет ухватить запястье. И Кацуми бежит. Бежит так, будто за ней гонится не Ландо Норрис, а летит болид Льюиса Хэмилтона на максимальной скорости. Песко-галька вылетает из-под её пяток, когда она выбегает из воды и бросается к Джорджу. — Джордж! Джордж! — вопит она, размахивая руками, пытаясь указать за спину. Расселл, занимавшийся распаковкой своей сумки, поднимает на неё взгляд. Кацуми выжимает из своих ног максимум – как Себастьян Феттель из своего болида на Сильверстоуне в этом году – и хватается за плечи Джорджа, словно за спасательный круг. Он становится между ними стеной. Она выглядывает из-за плеча, рассматривает запыхавшегося Ландо и высовывает язык. Тот, в свою очередь, высовывает средний палец, хмыкает и, задрав голову, тянется до рюкзака, делая вид, будто ничего плохого и не замышлял. Он всё-таки толкает её. Когда она не ожидает предательства. Пока она расслабленно улыбается солнцу и безоблачному небу. Кацуми валится в море пластом, успевая лишь раскинуть руки в стороны. Находит под ногами опору и встаёт, зачёсывая мокрые волосы назад. Ландо победно ухмыляется. — Иди сюда, — говорит она. Тот отрицательно мотает головой, стоя в двух шагах. Минами подзывает его указательным пальцем. Тот опять только мотает своей пустой головёшкой. Она переходит в наступление, но не в тупое, – забрызгать его водой, – а в хитро спланированное. — Ты не слышал новую сплетню про Алекса? — и он тут же меняется в лице. — Вряд ли что-то интересное, — дёргает плечами. — Там что-то про Ника... — тянет она, и да – прямое попадание. — Что там? Кацуми машет рукой, как бы прося подойти поближе. Тот повинуется и наклоняется к ней ухом. — Алекс рассказал, что... — Что? — взволнованно спрашивает он. Его озабоченное лицо в паре сантиметров, и она удивляется, как кто-то может любить сплетни настолько? — Что тебе конец. И она молниеносно запрыгивает на его туловище, обнимая, как коала – бамбук, Ландо теряет равновесие. Они падают в море в обнимку, Кацуми цепляется за него, чтобы он не смог спастись раньше положенного, и отпускает, когда тот начинает брыкаться. Выныривают и тут же продолжают войну, забрызгивая друг друга. Ей весело, лишние мысли заглушаются плеском и счастливым смехом. Она существует в моменте – здесь, на пляже Черногории с песко-галькой, по пояс в прозрачной воде, под тёплым солнцем, ясным небом и с хохочущим Ландо напротив. Кацуми бьёт по морской глади, очерчивая полукруг. — Боже! — восклицает Джордж, неожиданно оказавшийся рядом. Он – как радар – почувствовал в их шушуканье возможный обмен сплетнями и поспешил присоединиться – оба британца были кошмарно охочими до слухов. Но вместо этого только попадает под раздачу. Теперь воинов трое. Они смеются, одновременно пытаясь и нападать, и защищаться – и всё с закрытыми глазами, чтобы солёная вода не разъела роговицу. Сражаются смело и отчаянно, но в конечном итоге выдыхаются. По мере течения времени народу становится больше, но без той невыносимой давки, когда люди чуть ли не лежат друг на друге. Они специально выбрали отдалённый от центра пляж. Кацуми сидит между парнями, опираясь на руки, бесцельно созерцая движение волн. Туда-сюда. Отсюда-туда. Это успокаивает. Почти гипнотизирует. Волны набегают на берег, лаская, и тут же лишают нежности, оставляя гудящее ничего. Джордж лежит рядом, принимая сотую солнечную ванну за два дня. Ландо, кажется, спит. Должно быть, ползание по дну в очках и с трубкой во рту его вымотало. Она взглядом скользит по его спине, по ярко-оранжевым плавкам, доползает до разбросанных и полузарытых в песко-гальку вещей. Тюбик с солнцезащитным кремом лежит в руке удобно – как кисть в руке умелого художника, выводящего аккуратные мазки маслом. Крышка щёлкает. Крем – почти белая гуашь – капает на спину Ландо – её холст. Она не жалеет материалов, создавая свой первый шедевр, выводит полукруг, с его конца – второй такой же, а потом тянет вверх длинной прямой, закругляет и ведёт обратно. Что же она нарисовала? Мало кому удастся постичь широту её мысли, так что это останется секретом. Пока у Ландо не спадёт покраснение. Кацуми начинает заполнять фигуру кремом, мягкими движениями размазывая его толстым слоем. Норрис поднимает голову и неразборчиво мычит. — Всё хорошо, — шепчет, склоняясь к нему, — забочусь о твоей нежной кожице. Ландо мычит уже как-то удовлетворённо и опускает голову обратно на руки. Кацуми продолжает старательно «закрашивать» фигуру, когда сверху доносится весёлое: — Улыбочку. Она задирает голову, щурится от яркого солнца, но различает Джорджа и телефон в его руках, направленный на её произведение искусства. Минами лучезарно улыбается, и Рассел запечатляет этот момент – потомки увидят это изображение и, хоть её шедевр исчезнет через неделю и все о нём забудут, те из них, у кого есть вкус, будут восхищаться её мастерством. Когда печь начинает неистово, они быстренько упаковываются и загружаются в машину. Джордж спустя три минуты уговоров пускает её за руль, и они отправляются в Будву. Кацуми сжимает кожу руля – приятно. Вести машину приятно. Она не гонит – если вдруг произойдёт что-то непоправимое, то пострадает не только она, но и клюющий носом Рассел, до этого утверждавший, что будет следить за её вождением, и во всю сопящий сзади Норрис. Этого она допустить не может. Поэтому не превышает допустимых девяносто километров в час, поигрывая педалью газа – снижает до восьмидесяти, опять жмёт до девяноста. Трасса пустая, море слева доносится до слуха шумом волн, ветерок из открытого окна ворошит подсыхающие волосы, пахнет солью. Ей хорошо. Скорость – такая незначительная на фоне гонок – и Джордж с Ландо приносят спокойствие, которое является к ней до ужаса редко. Эта комбинация дарит умиротворение, похлеще солнца греет где-то внутри, ширит уголки губ в мягкой улыбке. — Если ты продолжишь так улыбаться, будучи за рулём, то я сойду с ума от страха, — признаётся вполголоса Рассел. Кацуми поворачивается к нему, демонстрируя счастье, и отворачивается, чтобы следить за дорогой. Город встречает их множеством однотипных зданий: пяти-восьми этажные дома из белого, кое-где бежевого кирпича с одинаковыми рыжими крышами. Дорога узкая, но по мере приближения к историческому центру Будвы – к Старому городу – она расширяется, здания становятся стеклянными и скромно вытягиваются ввысь. Она паркуется под пятиэтажкой, в которой они сняли апартаменты. — Ландо, — она тормошит его за плечо, тот неохотно приоткрывает глаза и хмурит брови. — Ландо. Норрис закрывает свои очи и пытается улизнуть от прикосновений, но Кацуми наседает. Трясёт уже за оба плеча, тянет за щёки, ворошит кудрявые волосы. — Оставь его, пусть валяется, — летит приглушённо. Джордж занят выгрузкой их сумок. — Сварится тут заживо. — Ты такой бессердечный, — мямлит Ландо, продолжая делать вид, что спит. Минами берёт его голову, прижимая ладони к щекам, и приближается. — Ландо. Он чувствует её дыхание на губах. Имя из её уст выходит почти сокровенным. — Джордж прав, — тёплый воздух разбивается о его кожу, от Кацуми пахнет морем, и он теряется в этом запахе, как морская звезда в водорослях на дне океана, — если ты продолжишь валять дурака, мы запрём тебя в машине, — Ландо не слышит её слов – чувствует только мерное дыхание и запах лета, забивающийся в ноздри солёным ветром. — Твоя кровь вскипит, органы вздуются, а лёгкие скукожатся. Ты не сможешь дышать и умрёшь в страшных муках. Он распахивает глаза, тут же сталкиваясь с тёмными радужками напротив. У него не получается разглядеть зрачок, и это завораживает – он смотрел бы в эти глаза до тех пор, пока не смог бы различить границы злосчастного зрачка, надеясь, что никогда не сможет этого сделать. Надеясь, что всю жизнь сможет просто их видеть, случайно натыкаться на их взгляд, обмениваться с их помощью немыми репликами. Кацуми не отпускает и не отстраняется. Ландо старается не дышать, чтобы это мгновение затянулось – хотя бы на секунду-другую. Её лицо озаряет усмешка, правую щёку прорезает неглубокая ямочка. Покрасневший от солнечных лучей нос так и призывает тыкнуть в него кончиком пальца, Норрис сжимает кулак. — Так и думала, — резюмирует Кацуми и, мягко хлопнув его по щеке, исчезает за спинкой переднего сиденья. Свежий загар спасает его от насмешек. Они бы обязательно засмеяли его за смущение. За быстрым перекусом наступает сончас. Джордж и Ландо занимают двуспальную кровать, – Расселл не перестаёт жаловаться на Норриса за его загребущие руки, не щадящие его личное пространство во сне, – Кацуми на диване. Сон нападает на неё постепенно: сначала она начинает медленнее моргать, потом телефон приземляется ей на нос – очень больно – и в конце концов глаза намертво запечатываются. Её не тревожат даже расприи где-то за спиной, направленные на разделение кровати пополам. Сончас растягивается до пяти вечера. Кацуми выходит на балкончик, золотистое солнце катится к горизонту. До неё долетает запах свежего хлеба – горячего, мягкого, с этими маленькими дырочками в тесте, которые сужаются от малейшего прикосновения к хрустящей корочке. Живот даёт о себе знать глухим ворчанием, но она не обращает на него внимания. Локти располагает поверх узких перил, подбородок упирает в ладонь. И просто посвящает себя моменту: проходящим внизу незнакомцам, тёплому, немного душноватому ветру, припекающим лучам солнца, аромату выпечки. Неширокой улочке, бежевому дому напротив, пожилой паре на балконе чуть пониже и правее. — Сентиментальничаешь? — чуть хрипловатый от сна голос оповещает о том, что теперь на балконе двое. Ландо встаёт рядом, повторяя её позу. Кацуми дёргает плечами. Тишина разливается приятная – тишина между ними, но не мирская. Будва продолжает жить, дышать полной грудью, источать приятные ароматы. Кацуми разглядывает цветочную лавку на первом этаже дома напротив. — Давайте потом цветов купим. — Я согласен, — звучит третий голос. Должно быть, Джордж встал в проходе, оперевшись о дверную раму. Она уже несколько раз замечала, что ему нравится так стоять – скрестить на груди руки и, перенеся вес на одну ногу, другую поставить накрест. — Я тоже, — поддакивает Норрис. Кацуми тягостно мычит и потягивается, расправляя руки. Оборачивается и упирает вышеупомянутые руки в боки. Джордж стоит ровно так, как она представляла. — Какие у нас планы на ночь? Ландо следит, как ветер ворошит тёмные короткие волосы. Она заслоняет солнце, затейливо подсвечивающее каждый волосок. Кацуми широким движением руки зачёсывает волосы назад и оставляет ладонь на макушке. Сведённые у переносицы брови говорят о процессе размышления. Норриса как будто околдовали – он не может отвести взгляд. Просто не может. Как бы не пытался. — Сначала поесть куда-нибудь, а потом... Минами прищуривается и подмигивает Ландо. Он остолбенело молчит, и она в ожидании приподнимает брови. — В клуб, — скорее предполагает он – так, будто они с Кацуми заранее не договорились задавить Расселла количеством. Тот уже хмурится. — Я обещал твоему отцу, что мы не будем делать «ничего такого», — напоминает старший из троицы. Минами закатывает глаза и едва не цокает. — Я не собираюсь упиваться в хлам, — разводит руки в стороны, передние пряди, более не ограниченные рукой, прыгуче приземляются на лоб. Джордж задумчиво потирает подбородок. — Ладно. — Ты согласился быстрее, чем мы думали, — Кацуми пихает Ландо в плечо, тот отмирает и медленно кивает. — Ага. В апартаментах они разводят ужасный хаос. Расселл оккупировал ванную комнату, – точнее говоря, одну из раковин и поверхность вокруг неё, – Норрис разворошил свой чемодан в поисках какой-то особенной толстовки, Минами психует, пытаясь уложить волосы так, как задумала. Когда они наконец выходят, – Джордж с отменно уложенными волосами, Ландо в той самой толстовке с громким «FUCK YOU» на спине, Кацуми с беспорядком на голове, который выглядит так, будто так и задумано, – солнце почти укатывается за линию горизонта. Булочная напротив выхода из дома горит желтоватым, за стёклами снуют работники в фартуках. — Что-то мы задержались, — невзначай бросает Кацуми. — Из-за кого же? — зло отзывается Норрис. — Вернее будет сказать: «Из-за чего». Из-за вот этого чуда, — пальцем обводит его туловище, намекая на толстовку. — Или вот этого, — он наклоняется и высовывает палец, чтобы обвести её макушку, намекая на причёску. — Я собрался первым, — предупреждает нападки Джордж, за что у него в рёбрах оказываются пальцы. Он подскакивает и, проклиная друзей, направляется к машине. Напряжение развеивается, как только в их рты попадает еда. Хотя Ландо, конечно, отходит не до конца. Его сводят с ума хоботница на пару, лежащая перед Кацуми, и школьке Джорджа. Они оба решили провести вечер в компании морепродуктов, которые Норрис ненавидит всем сердцем и душой. Один вид вызывает мерзкие мурашки вдоль позвоночника, а о запахе даже говорить нечего. Он морщится, ведя себя демонстративно обиженно. Им приходится переехать на веранду. Ландо наконец перестаёт воротить нос. Одну пытку для Норриса спустя они подъезжают к местному клубу, который гугл обозначил «известным» среди местных любителей потусоваться. Ну, и их разворачивают на входе. Потому что Кацуми, видите ли, не выглядит на возраст, который они до этого нарисовали в фотошопе, и они вообще не принимают паспорт фоткой. Зато её паспорт не нужен, когда они вваливаются в ближайший круглосуточный и Джордж покупает спиртное: две бутылки красного вина и несколько баночек фруктового пива. Они бросают машину на первой же стоянке и пешком добираются до Старого города. Громадный свод крепостных стен проплывает над головами, и ночной город встречает их с распростёртыми объятиями. Скопление лучших образцов венецианской архитектуры, старинные церквушки и храмы, выразительные жилые постройки, украшенные пышными цветочными композициями, хаотично извивающиеся мощёные улочки, рестораны под открытым небом, и воздух, наполненный ароматами крепкого кофе, свежей выпечки, средиземноморских специй. Антураж средневековья только усиливает впечатления. Ребята, безусловно, могли бы пройтись по значимым местам, чтобы увидеть их в свете луны, но их это не интересует: уже гуляли по Старой Будве при лучшем освещении. Пробираются сквозь лабиринты улиц, орошённых тёплым фонарным светом, на берег Адриатического моря. Излюбленная песко-галька колется, но это так неважно – когда над ними звёзды, напротив море, а где-то за спинами целый исторический город. — Вам не кажется странным гулять по городу, который существует... — она призадумывается, — сколько он там существует? — Был основан в пятом веке до нашей эры, — отвечает Джордж, успев перед этим ввести в поисковик нужный запрос. — Вот, — она подносит ко рту горлышко бутылки из тёмно-зелёного стекла. — Не кажется? — А чего в этом особенного? — распластавшийся рядом Ландо искренне не понимает. Его взор скользит от одного небесного тела до другого, пальцы сжимают влажную от конденсата банку. — Ну... Тут ведь когда-то маршировали рыцари и отдавали приказы разные лорды. — Так они везде были, — резонно замечает Норрис. — Конечно, в твоём герцогстве, наверное, до сих пор все ходят в седых париках, — язвит Кацуми. — Я родился в Бристоле, — поправляет он, приподнимаясь на локтях. — Это графство, — в отместку прикладывает ещё прохладную жестянку к её щиколодке, за что тут же получает по руке. — И никто не ходит в седых париках уже лет триста. — В Кембриджшире же их ещё носят, да? — она поворачивается к Джорджу. — А название моего графства ты не помнишь! — Я слышал, что это до сих пор модно. Расселл развязным движением пропускает чёлку через пальцы и не менее бесстыдно усмехается. Алкоголь взял его быстрее. — Вот! Я же говорила, — не отставая от дурацкой шутки, продолжает Минами. — О, — тянет Ландо. — Тогда ответь мне, в Японии до сих пор гоняют в кимоно и с катанами наперевес? — Я тебе больше скажу, — она наклоняется и опять оказывается чрезмерно близко к его лицу, — по Сибуе до сих пор разгуливают самураи. Лёгкий винный аромат, слетающий с её губ, пьянит сильнее фруктового пива. Он растворяется с первым порывом ветра – когда она отстраняется. — Сибуя? — переспрашивает Ландо, глупо моргая. — Я же рассказывала! Главный район Токио. — Она правда рассказывала, — подтверждает Расселл, небрежно щёлкая пальцами. — Мы съездим в Токио? — брови Норриса складываются в домик, он вопрошает почти... Умоляюще? — Ну, если вы хотите, — она дёргает плечами, как бы не настаивая. Но ей хотелось бы показать им Японию, её Родину – даже несмотря на то, что провела за границей большую часть осознанной жизни. — Я хочу, — тянет Ландо и отпивает пива. Вторая банка оказывается зарытой в песко-гальку рядом с первой. — И я, — Джордж прикладывается к бутылке слишком часто. Кацуми опирается на локти и откидывает голову назад. Звёзды перемигиваются на тёмном полотне в немом разговоре. Норрис шипит новой баночкой. Мирно – так она описала бы их сосуществование. Это о спокойствии, уверенности и прочности. Она может доверять им в высшей мере – не разговоры об отце, не переживания касательно места в мире, но счастье, вверить его им в руки и смотреть, как они его оберегают. Они познакомились при странных обстоятельствах: Кацуми спорила с очередным идиотом, считающим, что женщине нет места в таком серьёзном спорте, прямо в паддоке. Проходивший мимо Норрис встал рядом с ней, сначала тщательно вслушивался в тему спора, а потом, когда она закончила с бедным мальчишкой и чуть было не нагнала уже на него, просто произнёс: — По фактам, — и усмехнулся. Джордж прилип к ним пару дней спустя. Ландо и Кацуми вполголоса, забившись в, как им казалось, укромное место, обменивались накопленными за первые два Гран-при, на протяжении которых были незнакомы, сплетнями. Расселл оказался тут же – ныкался от лишнего внимания за бесчисленными коробками. Он вспылил и разъяснил, почему они не имеют никакого права обсуждать Алекса Албона – потому что тот хороший человек. А потом он рассказал о Нике такое, что автоматически приписался к их тандему – со стороны они, наверное, выглядят токсично. Но не внутри. Нутро у них дружелюбное, любящее и не лишённое романтизма – как у всех взрослеющих молодых людей, когда мир ещё не поставил на колени и кажется добрым. Кацуми вдыхает полной грудью – морской бриз, привкус терпкого вина на языке, монотонный шум волн в ушах. — Вы никогда не ловили себя на ощущении, будто всё нереально? — Прямо сейчас, — икает Джордж. — Нет, правда, — Минами пытается в пьяную философию, — меня это иногда пугает. Всё настолько хорошо, что кажется сном. — Потому что в нашей компании, — размышляет Ландо и зарывает третью банку между двумя предыдущими. Кацуми понимает, что никакого конструктива из них не вылезет, поэтому просто отпускает. Себя, жизнь и переживания, но не полупустую бутылку вина. Прохладное стекло горлышка будто отлито специально под её губы. Она, надеясь не отстать от ребят, делает три больших глотка. — Эй-эй-эй! — Ландо отводит бутылку в сторону. — Куда так быстро? Хочешь вслед за ним отлететь? — он кивает на распластавшегося Джорджа, обнимающего бутылку. Его длинное тело, не жалея ни белой рубашки, ни строгих брюк по фигуре растягивается на песко-гальке. Кацуми наклоняется к его лицу и тычет в щёку. — Ты уже всё? Он елозит плечами, как бы имея в виду, что понятия не имеет. — Джо-о-ордж... — разочарованно тянет она. — Теряешь хватку. — Я её пока только ищу, — признаётся Расселл и широкая, полная искреннего веселья улыбка озаряет лицо. Кацуми непроизвольно повторяет за ним. И ей почему-то тоже захотелось прилечь. Любой проходящий мимо удивился бы этой картине: трое в парадной одежде валяются на пляже посреди ночи, смеются и тычут в небо пальцами. А потом вдруг подрываются и начинают гонятся друг за другом, не переставая хохотать, как сумасшедшие. Самый длинный из них падает на колени и тут же пытается подняться – только пытается, потому что самого от пьяной головы ведёт в сторону. Тот, что покороче, перепрыгивает через первого, продолжая преследовать самую низкую фигуру. — Не догонишь! — орёт Кацуми, оборачиваясь на бегу и тыча средние пальцы. Ландо ускоряется, но догнать и правда не может. Они мельтешат вокруг Джорджа, от чего того начинает мутить. Минами ловко уворачивается от рук Норриса, когда тот начинает наступать на пятки. — Бе-бе-бе! — Стойте! — громко восклицает Расселл. — Оба! Они не слышат. Ландо наконец догоняет Кацуми, и они обмениваются ролями. Она, запинаясь о собственные ноги, старается нагнать Норриса, но тот или гораздо трезвее, или гораздо менее уставший. Он шлёпает по воде, она из чистого упорства продолжает внимательно смотреть на его спину, лелея надежду, что она вот-вот начнёт приближаться. Они несутся, что есть мочи, и лёгкие начинают гореть то ли от темпа, то ли от непрерывного, полного радости смеха. Может, от всего сразу. — Требую пит-стоп! — кричит Норрис и начинает замедляться. А потом он, переходя на шаг, оборачивается и выставляет руки, как бы стараясь сохранить дистанцию и своё мимолётное лидирование. Грудь Кацуми высоко вздымается в попытке привести дыхание в норму, когда они усаживаются рядом с Джорджем. Лёгкий контакт плечами о плечи – они сцепляются словно звенья единого целого. В этом едва ощутимом прикосновении, которое, кажется, значит ровным счётом ничего, она находит причины. Причины оставаться здесь, в автоспорте и точно где-нибудь ещё. Кацуми не знает, разделяют ли они её сентиментальность, но знает, что никогда не произнесла бы чего-то подобного вслух. Как и Ландо, и Джордж. Но она чувствует, они – тоже. Необязательно говорить, когда понимаете друг друга без слов. Когда Норрис, на которого пиво подействовало только сейчас, начинает забрасывать на неё конечности, когда Джордж просто прислоняется ближе. В этом «простом» и «заземляющем» прячется что-то глубоко внутреннее. Тишина между ними не трещит напряжением или неловкостью – она шуршит солёными волнами и криками чаек над морской гладью. Их связь неосязаема – блеск лунного света и запах утренней выпечки. Она верит, что это дольше, чем на сезон – хоть парни и покинут Ф-2, перейдя в родительскую серию, вот уже совсем скоро. Она верит, что через год последует за ними. Будущее туманно и не безоблачно, но если они будут где-то там, где-то на шаг-два впереди, то она обязательно догонит и поедет рядом, колесом к колесу. Конечно, постарается обогнать. И, хочется верить, рано или поздно обгонит. — А знаете что? — вспыхивает Кацуми. — М-м-м..? — тянет Ландо, продолжая усердно складывать свои ноги поверх её. — Это, блять, наше лето. — Наше? — сипло отзывается Джордж. — Я подумала и решила присвоить его нам. — Да! Я согласен! — Норрис подрывается, вбирает полную грудь воздуха и кричит морю, бледной луне и будущему, которое начнётся после их лета. — Это лето наше! — На-а-аше! — присоединяется Кацуми. Они или совсем сошли с ума, или им слишком хорошо. Джордж смотрит на это ровно секунду, прежде чем прочищает горло и вопит третьим. — На-а-аше! Они поднимаются, хватаются за руки и начинают скакать, продолжая тревожить обитателей пляжа идиотскими орами и совсем не ласкающим уши смехом. Никто не знает, но лето 2018 года они превращают из общественной собственности, в частную. Принадлежащую только им – Ландо Норрису, Кацуми Минами и Джорджу Расселу, гонщикам и гонщице Формулы-2, присвоившим себе крики чаек, золотое солнце и песко-гальку черногорских пляжей.

Sorry, I'm just scared of the future,

‘Til 3005, I got your back, we can do this,

Hold up.