Психологическая поддержка

Её жизнь всегда ощущалась неправильной, сколько бы её не заверяли в обратном. Картинг и Формула были желаниями отца, она не могла поспорить с ним – пыталась, до конца пыталась отстоять возможность получить качественное образование, но не смогла. Формула-1 была его несбыточной мечтой, оставалась такой до июня двадцать пятого года. Кацуми надеется, что он не знает, что он не следит за сезоном и не смотрел Гран-при Австрии. Её жизнь ощущалась таковой, пока она не вкусила прелестей бедности – когда последнее отдаёшь нелегальным кредиторам и едва хватает на еду. Она не жалуется, никогда не жаловалась – просто так случилось, просто судьба повернулась к ней не той стороной, какой хотелось бы. Да и некому жаловаться было. Мама переживала тот период не легче её, подцепив на фоне бесконечных переживаний паранойю. А больше у неё никого не было. Брат – который по непонятным для Кацуми причинам был абсолютно свободен в действиях всю его жизнь – слинял вслед за Харуто Минами. Но сейчас это не имеет значения, правда? Даже если продолжает кровоточить, даже если не отпускает, несмотря на попытки Кацуми уверить себя, что это бессмысленно. Всё в прошлом – и картинг, и отцовская фигура, и прочее-прочее. После того, как она впервые оказалась в болиде Хааса, становится труднее игнорировать ту часть себя, что бережно хранит глубоко внутри все невысказанные обиды и похороненные эмоции. У неё отменная память – и это ужасно. Она помнит каждый его упрёк, капающий на самооценку раскалённой лавой, каждое неаккуратно – аккуратно он не умел – брошенное слово, подрывающее и так неустойчивую веру в себя и свои способности, которых он никогда не признавал. Он жаждал, страшно жаждал её успеха. Почему? Хотел ли он славы, богатства, лоска Монако, в конце-то концов? Но он был известным врачом, мог позволить дочери заниматься дорогущим спортом и любил Японию во всех её проявлениях – начиная сентиментальностью цветения сакуры и искусства бонсай, заканчивая не менее возвышенными верой в духов природы, чайными церемониями и составлением цветочных композиций. Но почему он болел Формулой, полной скорости, настолько отличной от умиротворения и гармонии традиций Японии? Величайшая из загадок человечества. Где-то под слоем напускного – пыль в глаза – «Мне неважно» Кацуми надеется, что, если он смотрел Гран-при Австрии, сход Хаас вывел его из себя, что он разочаровался окончательно – если не сделал этого раньше, скорее всего сделал. Что он только подумал «Ну и что из этого выросло?» и в негодовании выключил прямой эфир или запись. Так было бы проще, без надежды на одобрение, которая – хочешь не хочешь – красной нитью тянется с самого детства. Кацуми ненавидит его – но не той горячей, головокружительной яростью, а спокойно, почти тихо и безмятежно. Как когда человек намеренно, с пугающей стабильностью жмёт на фиолетовый синяк, и он перестаёт болеть. Она испытывала к нему отравляющую нутро злость тогда, шесть лет назад, но сейчас – привычную, не торкающую как раньше ненависть, вросшую корнями в сердце так глубоко, насколько это вообще возможно. Он оставил после себя женщину со страшной паранойей и девчонку с низкой самооценкой. И это только если судить поверхностно. Но, конечно, она в порядке. Она спокойна, уравновешенна и расслабленна, в некоторой степени безэмоциональна и от этих самых чувств отстраненна – так легче. Приятный женский голос оповещает о скором приземлении и просит пристегнуться. Кацуми, ловко устроившаяся в широком кресле первого класса, опускает ноги и щёлкает ремнём. Разжимает подлокотник, который до этого не заметила, как сжала. Выдох – и всё уже как обычно, ещё бы сигаретку – и всё стало бы замечательно. *** Июль 2025 года. Нортгемптоншир, Великобритания. За окном должно быть лето, но на деле – едва ли весна. Темно, сыро и пасмурно. Кацуми Минами тушит сигарету об импровизированную пепельницу, представляющую из себя белоснежное блюдце, и, вдохнув свежий воздух в попытке ощутить прилив хотя бы малейшего желания функционировать в пять часов утра, входит внутрь номера, прикрывая балконную дверь. Кровать в беспорядке, небольшой чемодан – на который она променяла две сумки через плечо – валяется кишками вверх. Кацуми критично оглядывает ситуацию и, решив, что это не так уж важно, натягивает серые спортивки и футболку – одну из множества одинаковых чёрных. Раздаётся приглушённый стук, и она открывает дверь, наблюдая перед собой до ужаса – почти противозаконно – бодрую Алву: кудрявые рыжие волосы, светло-голубые глаза, веснушки, лёгкая улыбка и какое-то мультяшное изображение на груди фиолетовой футболки. В руках бутылка воды, имеющая мало общего с привычной пластиковой, – гигантский голубой стакан с торчащей трубкой. — Доброе утро, — отзывается она, и морщинки собираются на внешних уголках лучистых глаз. — Доброе утро. Кацуми в последний момент хватает карточку, служащую ключом от номера, с помощью двух пальцев здоровой руки надевает кроссовки и выскальзывает в коридор, купающийся в тёплом, желтоватом свете. — Как спалось? — Маккейн ловко перекидывает бутылку из одной руки в другую, вышагивая чуть впереди. — Неплохо, — Кацуми, стараясь поспевать за её темпом и пытаясь привыкнуть к яркому свету после её сумрачного номера, мелко кивает. — А тебе? — Тоже, — бросает она, на миг оборачиваясь. — Тренажёрка на третьем, можно попробовать успеть до наплыва твоих коллег. — Как я понимаю, и твоих тоже. Алва хмыкает. — Поэтому мы идём в зал в пять утра? Маккейн кивает и пожимает плечами. Кацуми сдерживает зевок. — Ну, если ты считаешь, что так будет лучше, то почему бы и нет, верно? — бубнит она, когда они вдруг проплывают мимо лифтов. — Эй, мы прошли... — Мы начнём наше кардио со ступенек, — звонко произносит Алва. — Десять этажей? — скептично отведомляется Минами, впрочем, не ощущая какого-то желания поднять бунт, воспротивиться её воле или что-то вроде того. — Десять этажей. — Ладно. Они тратят пару минут, запутавшись в лабиринте отельных коридоров, и наконец находят дверь к лестнице с мигающим сверху тёмно-зелёным «Выход». Пролёт за пролётом, в тишине их шаги звучат особенно чётко, но не вздохи – обе мастерски контролируют дыхание, Кацуми, наученная с детства, Алва, наученная профессией. Хоть курение ощутимо сжимает лёгкие, она продолжает усердно сдерживать вздохи – то ли из-за тупого упорства, то ли из-за нежелания принять очевидное и наконец отказаться от дебильной привычки. Икры доживают до третьего этажа почти невредимыми, чуть потягивает мышцы, но такая боль приятна. — И всё-таки я не понимаю твоего желания скрывать травму, — дёргает плечами Маккейн, когда они выруливают из-за угла и различают на «путеводной табличке» нужное направление. — Что-то в этом мире просто нужно принять. Без понимания и лишних размышлений, — глубокомысленно молвит Кацуми. — Ты права, — отвечает Алва, вторя театральной мудрости. Стеклянная дверь бесшумно открывается под напором плеча Маккейн, и они оказываются внутри. Ожидаемо пустынно. — Ты тоже была права, — бросает Кацуми. А потом они погружаются в процесс с головой: Кацуми – привычно скрупулёзно, немного медлительно, но от того качественно, Алва – с причитанием касательно нагрузки на больную руку, но за исключением этого почти без замечаний. Минами знает, что делать, как делать, в какой последовательности и чего делать не стоит. Маккейн наблюдает за её лицом, когда Кацуми пытается подтянуться. Смесь чего-то непонятного: и скука, и глухая настойчивость, идущая вразрез со здравым смыслом, и мыслительный процесс, выраженный в сведённых у переносицы бровях. — Трещина не зарастёт, если ты продолжишь издеваться над организмом, — резонно замечает Алва, глядя снизу вверх. — И, возможно, появятся новые. — О чём ты? — О том, что сама сломаю тебе твой мизинец, чтобы ты не могла выезжать на «Просто трещина» и «Ничего значительного» и тебя наконец отстранили на гонку-две. — Страшно, — Кацуми приземляется и кивает. — Тогда никаких подтягиваний. Они понимают, что кто-то зашёл, по едва слышным шагам. Кацуми выглядывает из-за стоящей спиной ко входу Алвы. Тёмные волосы где-то торчат, где-то сильно прижаты к голове – последствия сна – узкие глаза едва открыты, в ушах наушники. И пока она тратит пару мгновений на разглядывания, вошедший, увидев их, вынимает из правого уха наушник. Кацуми приподнимает руку и машет. С той стороны следует ответный жест, приправленный хриплым ото сна: — Доброе утро. — Доброе, — она повторяет, и Юки Цунода, растянув губы в слабой улыбке, суёт наушник обратно. Кацуми принимает строго вертикальное положение и, уставившись на Алву, вопросительно дёргает бровями. — Отжимания тоже под запретом? Маккейн возвращает ей своё внимание и твёрдо мотает головой. — Что тогда? Раз мы бегали, — они сношались с беговыми дорожками почти бесконечный час, — то остаётся только шея? — Ага, и упражнения на ноги. — Конечно, ноги, — тянет Кацуми. — Прости, ноги были моей нелюбимой частью тренировок, и мой мозг подчистую стёр методику, поэтому тебе придётся меня проинструктировать. — Придётся сделать свою работу? — неверяще откликается Алва. — Я думала, этот момент не наступит, — и она с азартом, с большущим желанием и страстью наконец пускается в работу, объясняя упражнения, демонстрируя их, указывая, какие группы мышц должны быть задействованы, корректируя траекторию её движений. Кацуми понимает, что Алва по-настоящему любит своё дело. Ей нравится учить и направлять, наверное, ей нравится и лицезреть результаты своих усилий. Кем бы была Кацуми, если бы не оголтелая тяга отца к Формуле-1? Она, говоря откровенно, и представить не может: как будто так всегда должно было быть, как будто второго-третьего-четвёртого пути дано не было. Словно назло экран смартфона не самой новой модели загорается и высвечивается «Мама». Кацуми хватается за него и поднимает глаза на Алву. — Ты не против? — Нет, конечно, — отмахивается она и, в свою очередь, тянется до новёхонького айфона. Минами поднимается и спешно выходит из зала. Ей неважно, где говорить, – кто из работников отеля поймёт японский? Поэтому-то она сильно не прячется и просто усаживается в зоне для отдыха близ входа в зал. — Алло, привет, мам. Кацуми хмурится, выслушивая человека с той стороны связи. — Нет, я не продаю наркотики. Ты получила уведомление от банка? Лицевые мышцы, ответственные за подвижность бровей, чуть ли не сводит. Она направила первые деньги, полученные за – сход? – гонку, в Японию, на счёт матери. — И своё тело я тоже не продаю, мам. Ещё немного, и она бы подавилась воздухом. — Нет. Нет. Конечно, не гонки. Если она начнёт активно её разуверять, то мама тут же всё поймёт. — О чём ты? Как бы я там оказалась? Кацуми потирает большим пальцем указательный. — Нет. Помнишь господина Ямамото? Да, управляющий комбини. Его перенаправили в Корею и повысили до директора. Он предложил мне место. Тут новая и более прибыльная точка. И повысил меня. Она уверена, что мама не стала бы смотреть Формулу-1 ни под каким предлогом. Никогда. Её воротит от этого спорта так же сильно, как к нему притягивало отца. — Конечно. Да, я понимаю, насколько тебе противны гонки. Они напоминают тебе о нём. Мне тоже, поэтому я о них даже не думаю. Блестящая в свете ярких отельных лампочек кожа дивана шуршит, когда Кацуми нарочно сползает ниже, полуукладываясь и готовясь стать моральной опорой для пятидесятилетней женщины с той стороны трубки. — Ты права, мам. Безусловно, то, что случилось, ужасно. Конечно. Да. Я согласна с тобой. Она сдерживает вздох, рвущийся наружу от непонятных чувств. Из них двоих дочь – Кацуми, но она почему-то на протяжении последних лет ощущает себя старшей и, следовательно, более ответственной и оберегающей. — Мгм. Прости. Да, прости меня. Кацуми сжимает корпус смартфона, мизинец, уже почти заживший, окатывает волной болезненных ощущений, поэтому она меняет руку. — Я виновата, прости. Ненароком натыкается на цветастый экранчик, мигающий рекламами. Спрайт. О, было бы неплохо выпить спрайта. — Ой, мам, мне нужно бежать. Работа не ждёт. Пока, не звони мне. Она отключается, не дождавшись ответных прощаний. Прикрывает глаза – всего на пару секунд – и с новыми силами поднимается, впрочем, не успев разогнуть колени до конца. Замирает в полуприсяде. Рядом с автоматами – в которых, как Кацуми уже убедилась, воду толкают в совершенно эксклюзивной обёртке, ибо чем ещё объяснить цену в два фунта за бутылку, она не знает – стоит такой же остолбеневший Юки Цунода. Ей хочется вдарить себе по лбу – она забыла про него! Забыла, что он тоже находился в радиусе пятидесяти метров последний час. — Впервые слышу, чтобы кто-то отгораживался от Формулы-1 работой в комбини, — улыбается он, и Кацуми заставляет себя расслабиться. — Всё бывает в первый раз, — она вторит его улыбке и небрежно дёргает плечами, наконец выпрямляясь. Наверное, выглядела тупо – так, будто ребёнка словили за кражей конфет. Обвинять в подслушивании бессмысленно, она самостоятельно предоставила возможность и благоприятные условия. Конечно, он не подслушивал нарочно, просто так вышло. Юки напротив с треском открывает бутылку. Он смотрит прямо и, как ей думается, с интересом. Сказать больше нечего, поэтому она, улыбнувшись напоследок, смывается в зал. Он провожает её движения взглядом – разворот всё с той же неизменной полуулыбкой, ровная спина, медленные и плавные шаги, бублик из тёмных волос на макушке подпрыгивает в такт. Ему непонятно. Он слышал о ней – не мог не слышать, оказавшись в сезоне Формулы-2 двадцатого года, в следующем после её сезоне. Да кто вообще не слышал о «сорванной» гонке-поддержке финального этапа в Абу-Даби? Что уж говорить о её «женских» – как подчёркивали в интернете – успехах. Она была хороша, возможно, недостаточно стабильна, но хороша – точно. Она ехала быстро, иногда – безжалостно. Юки, говоря откровенно, следил за ней – за соотечественницей и её продвижением в международной Формуле-2. Восемнадцатый год был для неё первым в Ф-2, она редко приезжала на подиум, но в пятёрке – почти всегда. Водила неаккуратно, размашисто, теряя в поворотах секунды, но несильно отставая. Сезон закончила пятой. И это было немыслимо, пожалуй, для всего гоночного сообщества, которое придиралось к ней усерднее, чем к любому парню. Девятнадцатый год был куда более щедрым на очки. Цунода, как помнит до сих пор, при просмотре второй гонки в сезоне заметил, что она стала спокойнее, – терпеливее, осмотрительнее и словно аналитичнее, – но при этом не потеряла целенаправленности и этого слепого стремления, доводившего до частых контактов с другими болидами и отлётов запчастей носовых обтекателей – своих и чужих. Она вела так, будто ехала по острию ножа, строго по траектории машины впереди, стараясь не терять ни секунды, и когда подбиралась близко-близко, не чураясь собрать слипстрима, объезжала противника безоговорочно. И она лидировала – за счёт ли нововыработанной выдержки или чего-то ещё, но лидировала. Юки любил те два сезона – они были чем-то обнадёживающим и вдохновляющим, позволяющим верить, что если получилось у неё, то и он сможет. Ему нравилось смотреть на её езду, на неё на подиумах, на её счастье. Нравилось представлять себя на её месте. Так же сильно, как любил те сезоны, он ненавидел Абу-Даби того же года. Встретиться с ней в моменте не показалось чем-то особенным – было бы странно, если бы показалось, ибо прошло шесть лет. Но сейчас, когда она произносит «Нет, конечно, не гонки», ему становится интересно. Интересно узнать и понять прошлое. Но это не его дело, – безусловно, не его, – поэтому он не будет лезть, даже если любопытство трепетом движется где-то в желудке, даже если абсолютно идентичные глаза, – с тем лишь отличием, что вытянуты внешним уголком по прямой, а не чуть вверх, как его, – полные безразличия и той глухой отстранённости, граничащей со скукой, возводят трепет до зуда. Странно. Это действительно странно. *** — Мне правда нужно давать по сотне интервью в день? — преувеличивает Кацуми, пока Крис, нахмурив брови, поправляет воротник молочной рубашки, в которую он её обернул, чтобы она выглядела прилично и её воспринимали всерьёз. Он уже в третий раз застёгивает и расстёгивает верхнюю пуговицу, отстраняется и критично осматривает. Конечно, она понимает, что давать «по сотне» интервью в день необходимо. Чтобы её фамилия оставалась на верхушке поисковика, чтобы она была интересна, чтобы создавать подобие имиджа – о сохранении которого, если говорить честно, она совершенно не заботится. Крис настаивает на «эффектности появлений в паддоке», намекая на красивые наряды. Он не понимает, что её треники потрясают интернет больше. Правда, она не знает точно, только догадывается, потому что отстранила себя от соцсетей, но это кажется логичным. — Мг, — только выдаёт он. Кацуми смотрит, как его пальцы опять намереваются всунуть пуговку в петлю. — Оставь так. — Тебе так больше нравится? — с необъяснимой надеждой спрашивает Джонсон, глядя сверху вниз – он выше на две головы точно. — Мне без разницы, — она замечает мелькнувшее в его глазах разочарование. — Но это будет четвёртый раз, как ты пихаешь бедный кусок пластика в бедный кусок ткани. — У тебя хорошее настроение? — удивляется он. — В смысле? — пришёл черёд Кацуми хмурится. — Обычно ты бы просто бросила «Да» или что-то вроде того. Минами коробит с того, что он легко понимает её чувства и реакции. Когда так делает она – это замечательно, когда кто-то понимает её, ей становится некомфортно. Она отмахивается и заправляет прядь за ухо, тут же осознавая, что выдаёт этим движением его правоту. Коротко оглядывается в его сторону, но он только моргает. — С распущенными волосами лучше, — замечает он. — Ладно, — она вытаскивает прядь обратно и вопросительно смотрит. — Да, — одобрительно кивает Крис. — Готова ответить, что чувствуешь по поводу последней, наступающей и следующей за наступающей гонки? Описать свои эмоции, поделиться своими предположениями, выразить надежду на светлое будущее Хааса? Минами только дёргает уголками губ, Крис вынимает из своей огромной сумки кепку, натягивает козырьком назад на её макушку. Кепка с цветастыми логотипами, молочная рубашка, тёмно-синие свободные джинсы в комбинации с глянцевыми чёрными лодочками создают приятный образ: что-то расслабленное, незамысловатое, но в то же время не лишённое толики стиля. Конференц-зал трещит от гула репортёров, когда Джордж Расселл поднимается из-за стола. Кацуми успевает отметить, что он одет привычно бесподобно, уверен привычно бесподобно, сверкает привычно бесподобно. Минами и Джонсон стоят около выхода, Окон со своим менеджером логично расположились с другой стороны. Походка Рассела почти величественная, грациозная. Он будто сам весь состоит из величия. Она не отводит глаз, пока он приближается, в приветственном жесте жмёт руку её сокоманднику, потом смотрит на неё – с той лёгкой, едва уловимой заминкой, которую она бы не заметила, если бы не знала Джорджа Расселла – и он протягивает руку ей, улыбаясь и бросая беззаботное «Привет». Кацуми кивает и вкладывает ладонь в его большущую. Минами идёт следующей. Пара ступенек, пара шагов, ловко усесться на стул, поправить воротник рубашки. Кацуми сидит, закинув ногу на ногу и выпрямив спину. Лиам Мэдисон, который уже успел позадавать ей беспощадных вопросов на последней конференции, поднимается и искажает губы в усмешке. — Добрый день, Кацуми! Что чувствуете по поводу последней гонки? Она бросает короткий взгляд на Криса, и тот в порыве сдержать улыбку поджимает губы. — Мне жаль, что она закончилась так быстро. Длинный во всех смыслах Лиам Мэдисон мотает головой, принимая ответ. — Могли бы вы прокомментировать произошедшее? — Просто гоночный инцидент. — Не было ли в случившемся вины вашего сокомандника? Только она и была. — Мы оба виноваты. Кацуми старается не щуриться на частые вспышки. — Понимаю. Как думаете, с вами в болиде Хаас сможет набрать баллы и посоревноваться с другими командами? — Думаю, да. До её ушей долетают смешки, которых, кажется, никто даже не пытался приглушить. Сможет Хаас или нет? Ей нужно больше денег, чтобы закрыть долги, так что да – сможет. Но не в нынешнем болиде. А слушать её не хотят. Поэтому ей необходимо доехать – доползти – до десятки в предстоящей гонке. — Почему вы так думаете? — Что бы я не сказала, это не будет иметь значения, поэтому предлагаю просто подождать. Лиам Мэдисон соглашается. — И последний вопрос. Ваш отец не связался с вами? Кацуми моргает, прежде чем, сдерживая усталый вздох, мягко улыбается и произносит: — Не связался. И она надеется, не свяжется. Минами сжимает пальцы здоровой руки на коленке под столом. Если он посмеет – она не узнает, потому что звонки с незаписанных номеров не принимает. — Как жаль. Кацуми сохраняет лицо и особенно тщательно следит за конечностями. Ничто не выдаёт её чувств – поза расслабленна, губы растянуты в спокойной полуулыбке, плечи опущены. Всё в порядке. Лиам уступает возможность задавать вопросы коллеге. — Здравствуйте, меня зовут Артур Айвори. Думаю, всем известно, что женское тело отличается от мужского, — произносит он не без усмешки, зал поддерживает. — Не хочу показаться сексистом, но чисто физиологически женщинам труднее переносить перегрузку. Это действительно так? — Не знаю, никогда не была мужчиной. Зал гудит – то ли одобрительно, то ли осуждающе. — Но как вы ощущаете себя в скоростных поворотах, будучи в болиде Формулы-1? — Да нормально, — в помещении встаёт тишина, журналист не спешит задавать следующий вопрос, поэтому ей ничего не остаётся, кроме как ответить более развёрнуто. — Я готовилась к этому с детства, перерыв в шесть лет дал о себе знать, но я быстро привыкла. Да и болиды Формулы-2 тех времён хоть и сильно отличаются, но обеспечивают необходимой базой. — Хорошо. Как вам в мужском спорте? — Вы же, кажется, не хотели показаться сексистом? — Это лишь факт. Большинство в этом спорте – мужчины. — В мужском спорте мне ничуть не хуже, чем в любом другом, — Кацуми не страдает от обострённого чувства справедливости, ей не хочется с пеной у рта доказывать очевидное, доказывать такое понятное равенство. Любила заниматься таким раньше, сейчас чужая тупость выводит из себя. — Слухи твердят об обратном. Слышал, некоторые в команде вас не особенно ценят. Это правда? — Те, кому это нужно, ценят меня достаточно. На остальных мне всё равно. Она в последний момент останавливает себя от поворота головы в сторону Окона. Их с Олли воинственный союз, направленный на сохранение холодной дистанции с редкими кампаниями под названием «Как бы уколоть побольнее», кажется забавным – не более. — То есть... Такие есть? Кацуми только небрежно пожимает плечами. На этом её решают пощадить. Она спускается, здоровается с подоспевшим Юки Цунодой, на Окона не смотрит, и они с Крисом наконец вот-вот окажутся в широком коридоре. Не успевает она выдохнуть, как за дверью показывается Джордж Расселл. — Привет. — Привет. Кацуми смотрит на него, до этого опиравшегося на стену, ныне стоящего прямо. Рост Джорджа раньше бесил больше такого же роста других людей. Сейчас она только привычно задирает голову. — Прости меня. Она тупо моргает, потом осматривается в надежде, что их не снимают и не подслушивают. Крис рядом выглядит заинтересованным. — Я догоню, — бросает она ему, возвращая глаза на Расселла. — Не забудь расписание. — Окей. Крис скрывается за углом, утаскивая за собой и ощутимую долю спокойствия, которую дарит его компания и помощь. — Я не считаю тебя виноватым, — произносит Кацуми, когда они с Джорджем начинают движение в неизвестном направлении. — Я считаю, — он улыбается именно так – виновато. — Я мог бы помочь тогда. — Мог бы. Но не помог, — отмахивается Минами, рассматривая его фигуру. Высоченный, широкий в плечах и полностью возмужавший. На экране он казался поменьше. — Так что это не имеет значения. — Ты реально так думаешь? Она поднимает взгляд на его лицо: ярко-голубые глаза, ровный тон кожи, утончённые черты. Диснеевская принцесса, не иначе. Хоть это осталось неизменным. — И говоришь так не потому, что это вежливо? — Ты мог бы назвать меня вежливой? — неверяще спрашивает она, приподнимая брови. — Не поверишь, но сейчас ты звучала более чем вежливо, — заверяет Джордж и закидывает увесистую руку на плечо. — Мне правда жаль. Она выныривает из-под захвата, опережая на пару шагов, и на ходу оборачивается, продолжая идти спиной вперёд. — Только не жалость, Расселл, — дежурно – заученно – улыбается. — Это жалость не по отношению к тебе. Мне просто жаль, что так случилось, — оправдывается он, привычно растягивая гласные. Этот исключительно британский акцент прицепился и к ней со времён их общения. Выкорчевать его не получается. — Я надеюсь, — и она отворачивается. Он догоняет за шаг. — Как жизнь? — Выгляжу так, будто замечательно? Он поджимает губы. — Расслабься, — она пихает его под рёбра локтём, как делала это раньше. Он навевает все эти «раньше» со страшной интенсивностью. Джордж прячет лицо в ладонях и натужно вздыхает. Она не обращает внимания, глядя под ноги. Сожаления. Их слишком много. Неожиданно много. — Ты не отвечаешь в директе, — звучит почти вопросительно. По мере того, как они запутываются в клубке одноорбазных коридоров, им удаётся несколько выдохнуть и наконец задышать. — Крис сказал, что мне необязательно заниматься аккаунтом самостоятельно. Расселл понимающе мычит. — Тогда дашь мне номер? — Ладно. Кацуми диктует цифры, Джордж стучит по экрану. — Я могу в случае чего поделиться с Ландо? — он жмёт на кнопку, экран гаснет, и телефон ускользает в карман. — Он меня уже заебал. — Как хочешь, — Минами дёргает плечами, не понимая, что чувствует. Ей вроде и плевать, а вроде и слишком много было, чтобы забыть вот так, по щелчку – щелчку длиной в шесть лет. — Тогда поделюсь, — решает Расселл, и ей вроде становится как-то неоднозначно. Все ощущения сопровождаются этим выводящим из себя «вроде». Она отвыкла чувствовать свободно, без оглядки на жизненную ситуацию и обязанность держать в себе, чтобы просто функционировать и продолжать жить. И поэтому ей сложно классифицировать и анализировать чувства глубже привычного безразличия и скуки, отвлекающихся на редкий смех из-за забавной шутки Криса и закатывания глаз на Окона и Бермана. И это напрягает: когда в сердце возникает что-то забытое, выкинутое по причине «больше не понадобиться», когда внутри просто поднимается что-то, когда она всего лишь реагирует и ощущает. — Как ты вообще тут оказалась? — Им нужна была сенсация, а женщина в кокпите – самая громкая из возможных. — В Хаасе все настолько плохо? — спрашивает Джордж. — Не знаю, насколько, но, кажется, не очень хорошо, — Кацуми разглядывает огромный горшок, из которого торчат тёмно-зелёные листья какого-то растения, прежде чем он остаётся за спиной. — А как ощущения? — Ну, — ей нужно попытаться в искренность, да? — нормально. — Немногословно, — бросает Джордж и неловко улыбается. Всё их взаимодействие неловкое и, пожалуй, нескладное. Будто Расселл здесь, а Кацуми где-то там, далеко и необратимо давно. Или наоборот? — Перегрузка херачит, но в остальном – порядок. — Не считая схода, — добавляет он. — Не считая схода, — соглашается. — Эстебан вильнул? — Я должна была пропустить. — О-о-о! — тянет Джордж. — А делать этого ты не любишь! Кацуми изгибает губы в слабой улыбке и дёргает плечами почти виновато. — Не очень. Джордж усмехается, Минами угадывает в его глазах веселье – почти радость. — Я бы сказал, что следует слушать команду, но ты вряд ли прислушаешься. — Вряд ли. Она начинает чувствовать упадок сил – из-за Джорджа, воспоминаний и ощущений. Она думала, что будет несложно просто поговорить, перекинуться парой фраз, но когда дело доходит до реальности – тривиальной, любящей иронию и несмешные шутки – Кацуми осознаёт, что её эмоции до сих пор где-то существуют: там, куда она их засунула шесть-пять-десять лет назад, глубоко внутри, под толстым слоем пыли и землёй кладбища болидных запчастей. Крис успевает как раз вовремя – прежде чем она закончилась бы окончательно. Он дышит надрывно и, произнеся что-то вроде «Нам пора», утаскивает её прочь. Она машет Джорджу, тот отвечает тем же. Так проходит их встреча – сумбурно, неловко и несуразно. Но по-другому бы и не получилось, слишком много воды утекло, пути разошлись в диаметрально противоположных направлениях.