Психологическая поддержка

Пятое июля 2025 года. Сильверстоун, Нортгемптоншир, Великобритания. — Второй сегмент? — она заруливает на пит-лейн, пристраиваясь за красной Феррари. Давняя мечта в пяти метрах от переднего крыла, но не вызывает той бури эмоций – глупых мечтаний, надежд и слепой веры. Хотя, пожалуй, тогда она могла надеяться. Имела право. — Да, — звучит в наушниках голос Ронана. — Время? — Пятнадцатое. Не будь на ней шлема и балаклавы, взлёт бровей был бы до смешного заметным. А так – только тишина по радио. Феррари спереди исчезает в не менее красном боксе, и перед Кацуми теперь тёмно-синий Ред Булл. Макс или Юки – разница лишь в том, что один поборется за поул, а для второго чудо – дотянуть до второго сегмента. Удивительный феномен. Пятнадцатое время – результат хороший, но лично её не удовлетворяющий. — Окон четырнадцатый, — уведомляет гоночный инженер. Она хотела бросить что-то вроде «Неплохо» или «Хорошая работа», но не нашла в себе ни достаточного желания, ни... Впрочем, первого достаточно. Болид вкатывают в бокс, на шины натягивают греющие чехлы, в кокпит протягивают трубу со свежим воздухом. Она поднимает забрало, отводит глаза от руля и тут же натыкается на широченный объектив камеры. Привыкнуть к такому несложно, но занимает больше времени, чем у неё есть, поэтому Кацуми мгновенно, рефлекторно переводит взгляд в сторону. Рассматривает белую форму Анселя, регулирующего положение чехла, и, не найдя в этом ничего интересного, глядит вперёд, охватывая краешек пит-уолла Хааса. Они доехали до второго сегмента. Это хорошо. Минами рассчитывала на большее. Ей нужны результаты, чтобы к ней прислушались и наконец начали что-то делать с болидом. Кацуми кладёт руки на руль, перчатки привычно цепляются за замшу с другой стороны – чтобы карбон не выскальзывал. Ловит себя на ощущении причастности, неважной и почти не имеющей значения, но причастности: когда команда обступает болид, когда добрая дюжина механиков трясётся над машиной, когда в ушах звучит знакомый голос – подбадривающий или сопереживающий. Ронан О'Хэр не лишён эмоциональнго интеллекта, он осознаёт, что его подопечная – девчонка двадцати трёх лет с неоднозначным прошлым, шесть лет из которого выпали из нарядной картины ребёнка-картингиста и подростка в Формуле 4-3-2 и канули в лету. Поэтому он не давит, а помогает – простыми «Было неплохо», «Хорошая попытка» и «Нестрашно, в следующий раз не совершим подобных ошибок», но этого достаточно. Думает он. Она согласна – этого даже более чем достаточно, но ей мало. Ей мало этого пятнадцатого, мало снятых с последней попытки трёх десятых, выбивших Пьера Гасли, мало времени, чтобы обкатать трассу, мало практики. Но она думает, что это нормально – заставляет себя думать. Ей нужно больше времени и терпения, в том, что она тащится позади, нет ничего серьёзно страшного – это правда нормально для второй гонки. Но сидящий глубоко критик – язва желудка, внутреннее кровотечение – говорит, вопит, что она неспособная идиотка. Что она ужасна в этом. Она не сильна в этом. Она должна работать усерднее, ехать быстрее. Кацуми заставляет себя выдохнуть – сжав пальцы, опустив визор. Механик впереди дирижирует выезд из бокса, она повинуется. Ладно. Это не настолько важно, чтобы капать на мозг сутками напролёт. Разумная, рациональная часть понимает, но поделать с собой она ничего не может. Оно просто сидит внутри и рвёт стенки сосудов под стать адреналину, когда вильнуло в первом повороте, пересекаешь финишную черту и ждёшь голос Ронана. — Давай, Минами, — дребезжит в наушниках, — мы в тебя верим. Кацуми многое слышала перед и во время квалификаций и гонок, но такое – дважды или трижды за все те бесчисленные гран-при. Руль в ладонях, педали под ступнями, голова в шлеме – в итоге она вернулась к началу. Она не бежала, но была далеко от. Не искала, не рвалась к скорости, и эта скорость просто нашла её сама, просто вернулась в её жизнь так, будто никогда не уходила, будто всё это правда под стать Кацуми, будто ей это подходит, будто это её. Хотя, конечно, это громко сказано. Но если жизнь заворачивает обратно, садит в кокпит, то, наверное, это что-то значит? Она не верит в сверхъестественное, но по неведомой причине в Хаасе решили обратить внимание на её персону, а не на талантливых и знающих своё дело женщин из Академии F1. Ей просто хочется придумать оправдание своему существованию в Формуле-1 и свалить ответственность на других, да? Рёв мотора, желудочный трепет. Промедление на выезде из пит-лейна, нацеленное на создание зазора, подготовительный круг, и она уходит на попытку. Первый сектор начинает выжатой в пол педалью газа, с третьим поворотом в пол выжимает уже тормоз, скорость на выходе из пятого определяет скорость в зоне ДРС. Она помнит эту трассу досконально, потому что BWT Arden базировалась в Британии. Помнит, что седьмой поворот чувствителен к тяге, а восьмой открывает высокоскоростной участок. Перед Кацуми на удивление никого, поэтому она проезжает правый девятый на полном газу, на сверхбыстрой комбинации за ним ощущает почти оглушающую перегрузку, бьющую по голове азартом, а вместе с ней – и неповоротливость болида. Ему не хватает в резких поворотах, он будто тащится где-то за рулём. Открывает крыло на прямой и летит, в моменте правда начинает казаться, что ещё немного, и взлетит под стать одному из военных самолётов Великобритании времён Второй Мировой. Она вовремя тормозит перед пятнадцатым, но за шиканой переднюю ось едва ощутимо заносит, и это стоит ей драгоценных десятых. И она вылетает из потенциального третьего сегмента, потому что шины уже на нуле. Потому что шины нужно приберечь на гонку. — Занесло, — отчитывается она, будто они не видели этого на экранах. — За шиканой это не редкость, — гудит Ронан. Других указаний не даёт, поэтому Кацуми выкладывается на второй и последней попытке так же, как и на первой. Хотя и так очевидно, что время только увеличится. Вторую попытку списывают, и она остаётся со своей минутой, двадцатью пятью секундами и девятью десятыми. Одиннадцать тысячных до Окона. Они сталкиваются, когда покидают боксы, но сказать друг другу решительно нечего. Он идёт вдоль пит-лейна чуть опережая, Кацуми и Крис с её шлемом под мышкой отстают. Эстебан словно нарочно ускоряется, как бы показательно – он впереди, она сзади. И два красных бокса спустя к ним выруливает Юки Цунода. Здоровается с Оконом, а потом специально замедляется и равняется с ними. Протягивает руку, Кацуми её жмёт. Будучи приличным человеком, здоровается и с Крисом. Она рассматривает его: чуть выше её, в тёмно-синем костюме, с хаосом на голове и чем-то едва различимым в тёмных глазах. Ей кажется, что это обида. И разочарование. Обида на Ред Булл? — У меня вчера спросили, что я чувствую по поводу того, что на трассе появился гонщик моего роста, — невзначай бросает Юки на японском и улыбается. Широко, показывается щербинка, собираются морщинки у глаз. Кацуми видит – по себе знает и потому прекрасно различает в других – его попытку в отстранение. От только что произошедшего и завтра произойдущего. Второе сиденье в Ред Булле – настоящее наказание, да? Особенно если оно выточено под другого с точностью до миллиметров. — И что ты ответил? — она смотрит на эту улыбку – открытую, рассеянную, даже несколько глуповатую – и улыбается в ответ. Японский из уст льётся плавно, ощущается особенно родным. Она долю секунду размышляла, стоит ли ей обратиться к нему на «вы», ибо он старше и в Японии уважение к старшим ценится до ужаса сильно, но решила, что год разницы того не стоит. — Я сказал, что это успокаивает. Кацуми, поправляя завязанные вокруг пояса рукава комбинезона, хмыкает. — Хотя я, конечно, повыше буду, — шутливо серьёзно произносит Юки. Его глаза – такие же, как у неё – устремляются вперёд и чуть ввысь. В небо, заволочённое серыми дождевыми тучами. А потом вдоль стартовой прямой летит тёмно-синий болид. Он следит за ним до первого поворота – почти болезненно. — Правда? — театрально удивлённо спрашивает она. Внутри каждого из них разыгрывается что-то неприятное – маленькая личная трагедия, для остальных невидимая, а если и заметная, то совсем неважная. Кому какое дело до второго пилота Ред Булла? Кто верит в неизвестно откуда взявшуюся девчонку? Влажные прядки лезут в глаза, вынуждая постоянно заправлять их за уши. — Ну и насколько? — А это уже не столь важно, — заявляет он, вороша волосы, переводя взгляд на неё. Убирает руку и начинает смахивать на ежа. Кацуми в порыве идиотского веселья – то ли защитная реакция, то ли нежелание возвращаться мыслями к шикане и чему-то ещё – демонстративно оглядывает его макушку и усмехается. Юки задумчиво хмурится, а потом, когда складывает один плюс один, его брови взлетают. — Неплохо выгляжу, да? — и он вертит головой, как бы предоставляя лучшие углы для обзора. — Да, — быстро кивает Кацуми. — Хотя вот здесь вот, — указывает на его правый висок, — торчит недостаточно. — Моя вина, — сокрушительно отзывается Юки и тут же спешит исправить ситуацию. — Лучше, — выносит вердикт Минами. Он благодарно склоняет голову, но тут их пути расходятся – моторхоум Ред Булла прямо по курсу, а хаасовский вот уже справа. Обмениваются бодрыми «Увидимся», и Кацуми с Крисом сворачивают. У каждого в мире есть такая маленькая личная трагедия. Их собственные не представляют из себя ничего решительно серьёзного. Люди живут в войнах, в бедности, в ужасных условиях – гонщики Формулы-1 попросту не могут жаловаться. Она стягивает с себя огнеупорную, термобельевую водолазку и валится на диванчик. Минами не имеет права чувствовать себя уставшей, но почему-то тело словно наливается свинцом, карбоном и титаном вместе сплавленными. Давящая мышечная усталость намертво пригваждает её к шуршащей коже диванчика. Ладонь ложится поверх влажного лба, грудь вздымается всё спокойнее и размереннее, она находит в себе равновесие, суёт чувство вины поглубже, отстраняется от звучащего только в её голове мужского голоса, набатом повторяющего «Дура». Концентрируется на дыхании – медленно вдохнуть, плавно выдохнуть – и расслабляется. — Кацуми, я... — Крис именно в этот раз решает, что стукнуть в дверь необязательно, поэтому лицезреет её, распластавшуюся и несколько оголённую. На ней спортивный лиф, так что ничего страшного она в случившемся не находит. — Ой, прости, я... Мне... Прости, я должен был постучать. Кацуми отводит руку от лба, чтобы лучше его видеть. Смотрит на него, отвернувшегося и прикрывшего дверь, ровно одиннадцать тысячных секунды. — Не переживай, — звучит вяло. — Могу, конечно, ошибаться, но тебя женщины, кажется, мало интересуют. Она замечает, что его плечи мелко вздрагивают. — О чём это ты? — Кажется, ты гей, — бесцветно бросает Кацуми. Она может показаться излишне прямолинейной, но если это так, – а она уверенна, что во взглядах Криса на Анселя что-то большее, чем просто дружба, – то так она и скажет. С его стороны летит громкий вздох. — Так заметно? — он продолжает рассматривать дверь, но перестаёт быть таким напряжённым: плечи опускаются, кулаки разжимаются. Минами закрывает глаза и располагает ладонь на прежнем месте. — Если бы ты смотрел на Анселя не по три минуты, то было бы труднее это понять, — неспешно разъясняет Кацуми. — А так – да, заметно. Тот вздыхает ещё громче, и, наверное, опускает голову на дверь – до неё доносится глухой звук удара. — Вы с ним... — Мы не в отношениях, — опережая вопрос, отвечает Крис, — но я ему тоже нравлюсь. — Почему тогда... — Потому что Андреа Де Зордо. — М-м-м... — понятливо тянет Минами, и замолкает. И почему-то в голову приходит не совсем логичный в рамках темы их разговора вопрос. — А Ансель хочет стать таким, как его отец? — Техническим директором? — Мгм. — Он ненавидит всё это. И боксы, и болиды, и шины, и физику, и аэродинамику. Зато его папаша обожает, — эмоционально выпаливает Крис. — А кем он хочет быть? — этот вопрос вызывает в ней живой интерес: их с Анселем положения похожи, может, хотя бы он знает, чего хочет от жизни. — Он не знает. Нет, он, как и Кацуми, понятия не имеет. — Он красивый, — ровно произносит она. — Не хочет лицом поторговать? — Красивый – это точно, но я не могу говорить за него, — резонно замечает Джонсон. Минами соглашается. — Я батарейки принёс. — О, — она принимает вертикальное положение, — спасибо. Подходит к нему, протягивает руку, он вкладывает в неё металлические цилиндрики. Она пихает их в электронный попыт и наконец находит себе занятие. *** Шестое июля. Минами сидит напротив Окона, перебирая пальцы. Столы поставили буквой «П» и устроили собрание. Англия за обширными окнами напоминает о себе серостью. — Очевидно, все начнут с промежуточных, — монотонно вещает Андреа, — мы планируем два пит-стопа: после двадцатого круга и тридцать пятого – тридцать восьмого. План А: сначала на промежуточные, потом на медиум. План Б: снова на промежуточные, потом на хард. Никакого плана В с софтами. Будет чересчур влажно, даже если обещанный дождь не пойдёт. Вопросы есть? — Самое главное для нас – финишировать? — возникает Эстебан, подаваясь корпусом вперёд. — Никакого героизма, чисто отработаем каждый из поворотов. Первый круг – не показатель, мы стартуем в хвосте. Будем надеяться, что шанс появится позже? — Да, — отзывается сразу несколько членов команды. — Шанс нужно создать, — вклинивается Кацуми, не поднимая глаз и недоумевая по поводу наивности Окона. «Надеяться, что шанс появится»? Что за бред? Надежда им не поможет. Она может напитывать ложной сладостью, может эту ложную сладость омрачнять горечью, но помогать – нет. — Я это и сказал, — он улыбается ей словно глупому ребёнку. — Надежда – не стратегия, — наконец смотрит на сокомандника. Эстебан разочарованно мотает головой и хватается за телефон. — Что-то ещё посоветуете? — кисло осведомляется технический директор. — Ну... — задумывается Минами. — Ехать быстро. Андреа Де Зордо поджимает губы, то ли пытаясь не выдать усмешки, то ли сдерживая себя от усталого вздоха. — Ладно. Создаём шанс, едем быстро. На этом всё. В помещении воцаряется гам, Кацуми успевает смыться в комнату до давки в коридоре. — Костюм, — возвещает Крис, заходя внутрь – в этот раз он не забыл постучать. — И всё-таки, — начинает он, и она уже сейчас может поклясться, что вот-вот прозвучит что-то успевшее надоесть – разговор или об имидже, или о съёмках, или о чём-то другом неважном. — Я не понимаю их скептицизма. О, что-то новенькое. Кацуми, до этого увлечённая разминкой, замирает в сидячем положении с руками, сцеплёнными в замок на затылке. — Их? — Команды, — бросает Крис и машет рукой, будто это было очевидно. Будто он не мог иметь в виду аудиторию Формулы или других гонщиков. Или всего мира. — Ну, — она опускается на лопатки и тут же поднимается к коленкам, — последняя женщина-пилот сидела в болиде Формулы-1... Тридцать лет назад? — Джованна Амати? — Наверное, — замечает, что Крис стоит без дела, — не подержишь мои лодыжки? Он без лишних слов садится напротив и прижимает её ступни руками к полу. — Но ведь ты быстро ездишь. Кацуми оказывается напротив его лица и, прежде чем исчезнуть из поля зрения, усмехается. — Этого недостаточно. — Тогда чего будет достаточно? — Подиума? Первого места? Титула? — перечисляет, на каждый вопрос поднимая корпус. — Вариантов много. Он расцветает в хитрой улыбке, заставляя её нахмурится. — Допустим, первого и второго мы сможем добиться в этом сезоне, — почти заговорщически понижает голос Джонсон, и Кацуми замирает в десяти сантиметрах он ехидного лица. — Третьего – очень маловероятно. Хочешь остаться ещё на сезон? Она задумывается и вновь принимается качать мышцы живота. — Не знаю, — признаётся, — не думаю, что Формула – моё. Крис состраивает до ужаса удивлённую гримасу. — Как так? Столько гонщиков мечтают сюда попасть, а ты считаешь, что Формула тебе не подходит, — искренне недоумевает. — Ты разве не выросла в картах и болидах? — Технически – да, выросла, — она хлопает его по руке, он отпускает. Кацуми поднимается и начинает неспешно делать выпады. — Но, типа... Не то чтобы у меня был выбор. Как и у многих в этом спорте. — Те вопросы об отце..? — Ага. Кто-то вроде Йоса Ферстаппена. Не смотрит на Джонсона, продолжающего сидеть на полу, лишь бы не увидеть жалости на его вечно жизнерадостном лице. Когда ненароком всё-таки бросает на него взгляд, едва не закатывает глаза. — Боже, смени выражение лица, пожалуйста, — тянет она и останавливается напротив. Расставляет руки на боках и опускает голову, чтобы смотреть в его карие очи. — Я рассказала, потому что мы вроде как друзья. Если завтра СМИ будет кипеть заголовками «Харуто Минами – кто-то вроде Йоса Ферстаппена», то я тебя придушу. — Ладно-ладно, — не сильно живо отзывается Джонсон. — Я бы никогда... — Я знаю, просто вот это, — пальцем обводит его лицо, — терпеть не могу. — Моё лицо..? — ещё печальнее произносит он, заламывая широкие брови. — Это выражение на нём. Он всеми силами пытается его поправить, и Кацуми правда не понимает, почему он отреагировал так, словно это конец света. — Ты рассказала, потому что доверяешь мне? — надежду в его голосе можно было бы использовать как ту самую стратегию. — Нет, ты, наверное, подписывал какой-нибудь договор о неразглашении конфиденциальной информации, — предполагает она, хотя да – она доверяет ему достаточно. Чтобы рассказать о Харуто Минами. Чтобы сравнить – так громко и напыщенно – с Йосом Ферстаппеным. Крис тяжело вздыхает и проводит рукой по лицу, как бы смахивая то своё выражение. Пальцы скользят по брейдам и замирают на затылке. — Ладно. Не лучшее время для подобного разговора. Кацуми безразлично дёргает плечами. — Я надеюсь, что один из вас – желательно, ты — приедет в десятке, — а потом он себя поправляет. — Нет, хотя бы доедет до финиша, окей? Минами кривит губы в неоднозначной, многообещающей улыбке: — У меня грандиозные планы на эту гонку. Джонсон сводит брови у переносицы, прячет руки в карманах безразмерных джинс. Звучит почти умоляюще: — Давай без самодеятельности? Она улыбается шире — почти Чеширский Кот. — Пожалуйста? От улыбки начинает сводить скулы. Крис закатывает глаза и опять тяжело вздыхает. — Понял, — смиренно произносит он. — Удачи, — бьёт по плечу и выходит из комнаты. Ветер поддувает прохладный, и это лучше жары Австрии в сотню раз. Даже солнце радует их своим присутствием, пока девятнадцать гонщиков и одна гонщица вытягиваются по струнке, внимая гимну Великобритании. Она кажется лишней, и это неудивительно. Но всё не так плохо – с ней здороваются, ей улыбаются, ей жмут руку. Джордж по левое плечо, Эстебан по правое. Между ними она кажется табуреткой. В суматохе она запинается, не сумев сразу решить, стоит ли обращаться к Фернандо Алонсо на «ты» или «вы», но он милосердно разрешает «тыкать». То же случается и с Нико Хюлькенбергом. Она сталкивается с любопытными глазами Лэнса Стролла и беззаботно кивает, получая такой же кивок в ответ. Обменивается рукопожатиями с Франко Колапинто, Исааком Хаджаром и ещё доброй половиной пелотона. Получает похлопывания по плечу от Макса Ферстаппена, в голове вспыхивает крисовское «Он любит носиться с новичками». Получает ослепительную улыбку Шарля Леклера. Джордж при встрече приобнимает за плечи. Льюис Хэмилтон её, в общем-то, пропускает мимо внимания. Кими Антонелли нервно улыбается. Габриэль Бортолето без зазрения совести при встрече трясёт её руку своими двумя. И только один-единственный гонщик вертится вокруг, напоминая что-то бестелесое: вроде и рядом, а ничего вымолвить не может, вроде вот – открой рот и скажи хотя бы будничное «Привет», но, сука, не получается. Она натыкается на его взгляд один раз, второй, третий, и ровно перед тем, как всем следует разойтись, чтобы выкатить болиды на трассу, встретившись с беспокойными – изученными до каждой трабекулы – глазами в четвёртый раз, просто поднимает руку. Ландо Норрис приветственный жест повторяет и живо улыбается. Кацуми отворачивается и следует в бокс – с изображением её лица над въездом-выездом и чёрной восьмёркой. С привкусом неоправданных ожиданий и горечи на корне языка. Ожидаемо и, следовательно, почти неощутимо. Её, наверное, сегодня дисквалифицируют. И будут правы. Эта мысль настигает её ещё на старте – когда она купается в брызгах второго Хааса, направляясь в боксы вот так сразу. Лиам Лоусон в попытке объехать сразу два Хааса забирает слишком узко. Кацуми и Эстебан чуть не трутся боками на стартовой прямой. Это было бы шоу. Но шоу не случается – пока. По пути на пит-лейн заднее левое, которым она подхватила осколки от столкновения Лоусона с Бортолето, последовавшего сразу за давлением на гонщиков американской команды, решает, что оно, в общем-то, не так уж нужно и укатывается за пределы трассы. — План У, — зажимает кнопку радио. Из-за укатившегося колеса болид начинает потряхивать. — Какой ещё план У? — Слики. — Нет. Трасса влажная, будешь скользить, — противится Ронан. Кацуми ныряет на пит-лейн, снижая скорость. — Действуем по плану А. — План А предполагает, что всё идёт, как надо, а у нас всё – как всегда. План У – слики. В наушниках тишина – решают что-то между собой. Останавливается аккурат перед жёлтой стрелкой. — Слики, — повторяет. Но её не слышат. Гайковёрты, снять шины, вставить новые – с зелёным ободком. Механики победоносно поднимают инструменты над головами, но она не двигается с места. Они могут её возненавидеть, и ладно – хуже не будет. Кацуми смотрит в сторону пит-уолла, наблюдает свирепого Аяо Комацу, но продолжает гнуть свою линию. — Ты сдурела? Слики – просто небезопасно! Сама говорила после прогревочного! Нам нужны промежуточные! Сегодня все на промежуточных! — Если будем делать, как все, проиграем, — опять нажимает на кнопочку, прекрасно понимая, что сейчас транслируется в эфире. Аяо Комацу отворачивается к экранам, на повышенных тонах дискутирует с командой, а потом смотрит на неё – в шлеме плохо видно, но она, кажется, различает в его лице досаду и разочарование в перемешку со злостью. У неё вообще нет права диктовать стратегию – ей двадцать три! это её вторая гонка! первая закончилась сходом! Но она же не поедет. — Ставьте слики, — безнадёжно отзывается Комацу. Ему не стоило её подписывать. Правда не стоило. Почему он думал, что это хорошая идея?! Что он скажет владельцу команды? Что всё будет хорошо? Джин Хаас больше не поверит. Её переобувают, она выезжает из пит-лейна, полная решимости. — Готовьтесь, — предупреждает. Органы перехватывает от азарта, то разочарование на лице Комацу – топливо. Кацуми или сделает то, что задумала, или её попрут, и она умрёт в нищете. И она не может не сделать. Просто не простит себе. Негативные эмоции подстёгивают её сильнее веры и поддержки, она лицезреет это глухое, абсолютное разочарование, и ребёнок внутри бросается доказать, что нет. Это не так. Она может больше. Лучше. Быстрее. — К чему готовиться? Оставляет вопрос без ответа. Внутри разгорается пламя – не что-то побуждающее кинуться в бой, слепо ринуться на болид впереди, нет. Но что-то поджигающее. Её интерес и её жизнь. Интерес к жизни. Она понимает, что сгорит. По-другому и быть не может. Потому что это Формула. Она безжалостна. И потому что это Кацуми Минами. Она идиотка до мозга костей. Но она понимает. Все риски и будущие потери – идёт на них добровольно. Ну, ей пока так кажется. Кацуми плетётся последней, десять кругов тащится за Хаджаром. — Какой Окон? — До сих пор четырнадцатый. Это хорошо. С началом одиннадцатого круга, преодолевая десятые секунды, перестаёт беречь шины и быть предельно осторожной. Пора действовать. Её сочтут неумёхой, да? Плевать. Садится на накатанную, подсушенную траекторию, прямо за VCARB. Первый, второй повороты её любимые. Ей нравятся скоростные. Третий – опасный, зона интенсивного торможения, пытается сунуться вовнутрь, но Исаак довольно резко блокирует. Кацуми не отстаёт. Ей нравятся обгоны, нравится играть в шашки на трассе: кто будет настойчивее, кто будет более умелым, кто одержит эту неважную победу? Хаджар не дожимает на четвёртом – таком критически важном, требующем точной работы с педалью газа. Он входит в него медленнее, чем стоило бы. Кацуми равняется передними колёсами с его задними с внутренней стороны перед пятым, и Исаак, входя в поворот, задевает её переднее антикрыло. Левая торцевая пластина остаётся где-то на асфальте, каскады и часть рабочих закрылок там же. — Решила устроить беспорядок? — она слышит голос Андреа Де Зордо по радио впервые. В потрескивании он не кажется злым, скорее – уставшим. Минами только хмыкает, не соизволив отрапортоваться. Выезжает машина безопасности. Она заруливает на пит-лейн вслед за Исааком. На душе творится то же, что она планирует устроить на трассе, – хаос. — Где сейчас Окон? — Двенадцатый. Переднее антикрыло меняют на новое в рекордные пять секунд. — Ясно. Простите. Почти предупреждение – готовьте ещё одно. Очень вовремя к двадцатому кругу заморосил дождь. Из-за чрезмерной осторожности – только из-за неё! – Кацуми сильно отстаёт и становится круговой. В зеркалах заднего вида, прорезая водную дымку, начинает маячить оранжевый болид. Ронан предупреждает, что это Пиастри и что его вскоре нужно будет пропустить. Минами не хочется портить гонку Оскару – кому угодно, но не такому вежливому и сдержанному человеку. Вдоль ограждений начинают развиваться синие флаги. Первый – она ждёт, пока Макларен подъедет ближе. Второй – она несколько замедляется, подпуская вплотную и ощущая прилив сумасбродного веселья. Перед тем, как проехать третий, наконец пропускает – оранжевый болид равняется с ней в считанные секунды и вот-вот намеревается обогнать. Но – как же так?! – она забирает недостаточно узко, и Оскар сбивает задним колесом теперь уже правую торцевую пластину. Кацуми позволяет себе усмехнуться. Не по-злому, просто животворяще. Выезжает машина безопасности. Наверное, кто-нибудь перед Эстебаном уезжает на пит-лейн. Она надеется, команда считает, что ему пока рано. Весь её незамысловатый план держится на «наверное». В наушниках затяжное молчание – наступила стадия смирения, они просто ждут, пока гонка закончится. Чтобы или отчитать её, или отчитать и посадить Олли обратно. Минами едет на пит-стоп за очередным антикрылом, безропотно пропустив лидеров. Тормозит, вопросительно поднимает голову на Джонатана Хила, и тот спешно произносит: — Готовится! Кацуми кивает, тут же механики выносят антикрыло и меняют покалеченное. Ронан задаётся резонным вопросом: — Что она делает? — не жмёт кнопку, поэтому она не слышит. Но слышат его коллеги. — Зарабатывает нам очко, — с привычным скепсисом отзывается Андреа Де Зордо. Круг за кругом, поворот за поворотом – она едет уравновешенно, без выкидонов. Просто ждёт. Ронан передаёт, что они с Цунодой катят в полминуте от основного потока. Казалось бы, относительно чистый воздух, но нагнать пелотон не получается. Ред Булл выкован под другого, а Хаас просто напросто отстающий. Ну, и она постаралась. — На каком месте Окон? — На одиннадцатом, — безрадостно декларирует её гоночный инженер. — Скажите ему, чтобы поберёг шины. Где-то на трассе взвинченно вздохнул один француз. Сорок пятый круг. Последний рывок. Она чувствует внутреннюю дрожь, приятную, заглушающую все остальные ощущения: и трепет перед последствиями, и гадкую вину, и неуместное озорство. Результат того стоит. Плевать, как её окрестят в интернете. Плевать, что подумает гоночный мир. Плевать на возможное десятисекундное пенальти. Ей нужен новый болид. Она добьётся его через сокомандника. Продолжают бодаться с Юки позади всех. На короткое мгновение ей начинает казаться, что они почти танцуют: на прямых она использует ДРС, равняясь, оставляя тёмно-синий болид позади, они перекрещивают друг друга в поворотах, он собирает слипстрим, когда ей удаётся его объехать, и обгоняет. Смехотворное зрелище, если помнить, что они едут последними. Но это дело принципа: оба японцы, оба аутсайдеры, оба не нацелены уступать друг другу. А ещё они взращены до ужаса одинаково: когда плохие результаты равняются концу света, малейшие ошибки – громким, безжалостным словам. До конца гонки четыре круга, Окон объехал Албона – того развернуло после шиканы – и теперь десятый с отрывом в одиннадцать секунд. Вот оно. Одно-единственное очко, значащее для топовых команд ровно ничего, но для Кацуми – почти всё. Даже если формально это не её очко. — Пусть Окон сохраняет этот разрыв. Любыми силами. Кацуми давит газ в пол на подъезде к восьмому повороту, слипстрим обеспечивает ей разгон, и она по внутренней траектории равняется с Ред Буллом. Совершенно случайно берёт шире, чем стоило бы, тем самым выталкивая Цуноду на полосатые отбойники. Но тот не отстаёт – наоборот, возвращается ещё более свирепым и продолжает гнать бок о бок. Юки ведёт агрессивено, не прощает плохого обращения и обеспечивает таковым в ответ. Но Хаас справляется с этой задачей и без его помощи. Болида не хватает в девятом скоростном, её заносит и бросает в барьеры безопасности. Первый, второй, третий. Полиуретановая пена поглощает энергию, и Кацуми ощущает удары каждой клеточкой тела. Мизинцем – в особенности. Выезжает машина безопасности. — Ой-ой, дико извиняюсь, — натужно произносит она, прикусывая нижнюю губу в попытке сдержать болезненный вздох. Палец словно обдало огнём, он заболел так, будто это он принял весь удар на себя, а не барьеры. На пит-уолле царит странная атмосфера: Ронан прячет лицо в ладонях, Аяо Комацу нервно усмехается, вскидывая руки. — Улóжитесь в три секунды, он останется десятым, — бросает почти невзначай Андреа. — В боксы, Эстебан, — командует Лаура Мюллер, его гоночный инженер. — Что ты сказал? — округляя глаза, спрашивает Комацу у Андреа. А потом они синхронно оборачиваются к въезду на пит-лейн. Эстебан понимает, что это его шанс. Что его создала Кацуми. Но он не может признаться, что благодарен. Пит-стоп – две секунды девять десятых. Теперь ему нужно вклиниться перед Албоном. У него более свежие шины. У него получается. Первое очко в сезоне.