Психологическая поддержка

Август 2018 года. Оксфорд, графство Оксфордшир, Великобритания. Кацуми тыкает на фотку, и она расползается во весь экран. Ведёт пальцем, переходя к следующей. Ландо на фоне Императорского дворца Токио, Ландо на фоне токийского Диснейленда, Ландо на фоне Музея Гибли, Ландо на фоне Zero Tokyo, Ландо посреди главного перекрёстка Сибуи, просто Джордж под идиотским ракурсом. Смахивает вверх, открывается диалог. Улыбается доброму ландовскому «Боже, что за чудище в конце?!» и печатает.

«Ещё раз простите» и три плачущих эмодзи.

Кацуми поправляет подушку и устраивается поудобнее, зарываясь в тонкое одеяло.

«Тож хочу в Zero Tokyo!!!», три красных от злости эмодзи.

Она улыбается незамедлительному ответу. «А надо было с нами ехать», два эмодзи, закатывающих глаза – любимые Ландо, он суёт их даже в самые неподходящие сообщения.

Кацуми трижды стучит по грустному эмодзи и отправляет.

«Мне правда жаль, что так получилось».

«Ничего страшного» – подключается Джордж, и следом от него летит фотка: его счастливое лицо, суши на столе, скорчившийся в омерзении Ландо на заднем плане. «Хотя пытать Ландо рыбой в одиночку не так весело».

«Постарайся за двоих, Джордж», три сложенных в молитве пары ладоней.

«ЭЭЭЭЭЭЭЙ!»

Она отправляет поцелуйчики.

«Ладно, пощади его».

От того прилетает три вопросительных знака.

«Отыграемся в следующий раз. Хочу видеть это своими глазами».

Рассел кидает фотку, на которой лукаво подмигивает. «Вы такие стервы», и опять эти эмодзи с закатанными глазами. Ландо начинает спамить, безостановочно отправляя по одному. Из-за двери летит «Просыпайся!», Кацуми видит на часах 6:34 и не успевает отправить три средних пальца, выпрыгивая из кровати. В спешке умывается, натягивает спортивную форму, ободком отводит от глаз чёлку, на скорую руку бросает в большую сумку дезодорант, расчёску, сменную одежду, учебник по английскому. Прячет телефон в карман спортивок. Белый провод остаётся одиноко торчать из розетки рядом с прикроватной тумбочкой. — Доброе утро, — молвит она, усаживаясь за стол. Минами Харуто во главе, Минами Кацуми по его правую руку, Минами Акико – по левую. Минами Такаши, наверное, спит в своей комнате. Она получает ответный кивок, с облегчением замечая, что он сегодня в сносном расположении духа. — Как Такаши? — Лучше, — отзывается мама, измученно улыбаясь. Кацуми видит, как натужно у неё получается выдавливать из себя жизнь, и ей хочется поджать губы, но она только кивает. Младший брат страдает от диабета второй степени, вчера вечером уровень сахара в его крови резко рухнул, весь дом поднялся на уши. Мама не знала покоя всю ночь, с присущими ей вниманием и заботой оставаясь у его кровати. Кацуми чувствует вибрацию и тянется до кармана. Успевает разглядеть только пугающее «187» напротив названия их чата, когда отец навязчиво громко прочищает горло. Она отпускает мобильник обратно и поднимает глаза. Харуто Минами смотрит сердито, выбивая из неё нервную, дрогнувшую полуулыбку. Завтрак проходит в тягучей тишине, встающей поперёк горла и давящей на плечи. Потом, в машине, под ритмичный стук дождя о ветровое стекло она начинает клевать носом, но он не позволяет ей сорока минут живительного сна, которые бы подарил путь до штаб-квартиры BWT Arden, возвращает в реальность глубоким голосом, напоминая в сотый раз о последней гонке. Венгрия могла бы закончится для неё хорошо. Ну, не хорошо – хотя бы удовлетворительно: она почти финишировала третьей, почти заехала на подиум. Кацуми квалифицировалась четвёртой и не надеялась на третью позицию, потому что Хунгароринг кошмарно необгонная трасса – не зря же её прозвали «Монако без стен». Но ей удалось в середине – на самом деле, не совсем «в середине», потому что кругов всего тридцать семь, и обогнала она на двадцатом – дистанции объехать Артёма Маркелова на выходе из первого поворота и держаться третьей, отбиваясь от беспрерывных нападок. Ради того, чтобы на предпоследнем круге мотор потерял в мощности – ей повезло, что разменяла только одну позицию. Но ему плевать. Он смотрит на результат – а приехала она четвёртой. Ему этого достаточно. Он не всматривается в суть, в те пятнадцать кругов, что она увиливала от Маркелова, следовавшего в шести десятых. Он не считает вышедший из строя мотор смягчающим обстоятельством, он мыслит категориями – на подиум она не встала, значит, она проиграла. Значит, у него есть моральное право наседать. И большего ему не надо. Серость за пассажирским окошком окутывает зеленоватые поля тусклым светом. Не солнце – то, что пробивается сквозь тяжёлые, полные слёз тучи. Кацуми следит за ускользающими куда-то за спину редкими деревьями, за ползущими по стеклу каплями. Дождь ритмичен, не постояннен, но однотипен – её это успокаивает. Потемневший от воды асфальт ведёт их в сторону Банбери, рыночного городка на реке Черуэлл в северном Оксфордшире. Она старается не вслушиваться в острые, бьющие под дых замечания, машинально кивая, когда в его эмоциональном монологе проскальзывают паузы. — ...не правильно... Кивок. — ...слабая оборона... Кивок. — ...перекрестить... И опять это движение головой. Она кажется себе манэки-нэко, глупой безделушкой в форме кошки, которая есть в каждой второй машине и которая безостановочно, заученно машет лапой. Ей хотелось такую в их машину, когда ей было девять лет или около того. Но он сказал, что это глупо. Сейчас она понимает, что это правда бессмысленно. Но если рассуждать глобально, то всё в этом мире бессмысленно. В чём, например, смысл Формулы-1? Двадцать быстрых машин гоняются по кругу, изредка увеселяя массы? Гонщики и болельщики наполняют смыслом гонки, не иначе. Для Ландо и Джорджа гонки – центр вселенной, они дышат выхлопными газами и запахом жжёной резины, живут с оглядкой на собственные стремления и цели. Для Кацуми гонки вторичны. Центр её вселенной – отец, его одобрение и принятие, которых она может добиться только через собственные успехи в Формуле. Он не будет любить её просто так. Но она не понимает этого. Пока. Упорно пытается навязывать себе интерес, обманываться, и это у неё получается лучше, чем сидеть за рулём болида. Водит себя за нос, лишь бы не столкнуться с отрезвляющей правдой – ей плевать на гонки. Она со страстью лезет в кокпит, с яростью отстаивает свои позиции и отбирает новые, с полной отдачей оставляет себя на трассах и тренировках, только чтобы он её похвалил. Чтобы бросил кошмарно редкое «Молодец», разлившееся бы внутри удовлетворением. А ей этого до невозможного хочется. Хочется одобрения в тёмных глазах, довольной полуулыбки, которую он всеми силами пытается скрыть, хочется любви. Для этого ей нужно быть идеальной. Совершенной. Безошибочной. Исключительной. И у неё это не получается. Она совершенна единственно в совершении ошибок. Идеальна в промашках, исключительна в оплошностях. Он несильно хлопает её по ладоням. Ему не нравится, когда она в кровь расковыривает кожу вокруг ногтей. Кацуми отводит глаза от его профиля – острого, чёткого, красивого даже в таком возрасте, похожего на её собственный как две капли – и сжимает кулаки. Кожа у ногтя левого указательного пальца начинает припекать. Дождь усиливается, тарабаня по стеклу почти оглушительно, дворники заходятся в быстром танце. Зелёные бескрайние поля, купающиеся в сумраке пасмурного дня и окутанные негустым туманом, сменяют друг друга тонкими лесополосами. Кацуми щёлкает кнопкой включения, на экране высвечивается 7:55. Сорок километров, отделяющих место их проживания – двухэтажная квартира на окраине Оксфорда – от базы команды, в которой она выступает, вот-вот должны подойти к концу. Это значит, что начнётся её рабочий день. Это значит, что сегодняшний день повторит вчерашний и предугадает завтрашний. А ещё во всплывающих уведомлениях она разглядывает последние сообщения: чат под броским названием «Toxicsss», Ландо пишет «Ты что, обиделась?» и шлёт очередную сотню-другую эмодзи, теперь уже с вопросительно приподнятой бровью. Они паркуются, Кацуми вылезает в мокрую духоту Великобритании. Эта погода раздражает: с одной стороны жарко, с другой – влажно. Неприятная комбинация, пускаюшая по спине мурашки. Пригородное здание громоздкое, не такое величавое, как базы топовых команд Формулы-1, но тоже ничего такое. Оно вмещает в себя большой тренировочный зал, симулятор и кучу важных отделов, отвечающих за разные сферы деятельности команды. В раздевалке Кацуми наконец может открыть диалог. Двести тупых эмодзи, короткая переписка о возможных причинах её «игнора», ещё тысяча смайлов, потом фотки спящего Ландо. Она отправляет оставшиеся без внимания средние пальцы и печатает:

«Это ты когда успел поспать?»

Кацуми стягивает с себя сумку, не отводя глаз от тускло горящего экрана. Она до последнего пялится в экран, укладывая сумку на диванчик. Отводит глаза только, чтобы найти расчёску и заколки. Шарит в нутрах сумочного беспорядка, ощупыввет дезодорант, роется в складках футболки. Переворачивает содержание верхом, но находит заколки в боковом кармане. Вздыхает, не удивляясь собственной тупости. Кулер издаёт характерные бульканья, когда Кацуми наполняет пластиковую бутылку. Телефон наконец вибрирует. Она молнией бросается к другому концу комнаты, уголки губ автоматически приподнимаются в ожидании ответа Ландо. «Это он сейчас», отвечает Джордж.

«Не рано? У вас тип только пять».

«Он опять хочет завалиться в клуб», и три вздыхающих эмодзи.

«Это какой раз?»

«Четвертый? Пятый?»

«Пиздец, удачи».

Джордж шлёт сердечко. Кацуми улыбается телефону, быстро набирая вопрос:

«Куда на этот раз?»

«Не знаю, мб в WOMB». Не успевает написать, что в следующий раз точно пойдёт с ними. «Чо делать будешь?»

«Что я могу делать в Англии не в воскресенье, Джорджи?»

«На базе?» Он даже не обращает внимания на коверканье его имени, а это случается довольно редко: когда он чем-то сильно увлечён.

«Даааааа».

«Хорошей работы, Кацу». Он бьёт в ответ нелюбимейшей формой имени, посыпая сверху подмигивающими эмодзи. Она наконец может использовать эмодзи со средними пальцами. «Реально хорошей работы». Уголки губ Кацуми до сих пор остаются слегка приподнятыми. Она не думает, что это здоровая реакция, – ей всегда приятно, когда она с ними: даже будучи на разных сторонах глобуса, – но эта реакция её удовлетворяет, так что это не проблема.

«Спасибо».

Летит фотка: Ландо спит, раскинув руки над головой, с открытым ртом, Джордж сидит у изголовья дивана и обольстительно улыбается в камеру. И ещё одна: Джордж строит спяшему Ландо страшную рожицу. Кацуми тоже фоткается: с ободком на голове, торчащей из этого ободка во все стороны чёлкой и жестом V у лица. Замечает 8:08 в левом углу экрана. Опаздывает.

«Ну, я пошла. Круто туснуть».

«Ага». Мобильный тухнет, Минами плетётся к небольшому зеркалу, снимает пластиковый, простенький ободок и заделывает постоянно лезущие в глаза волосы. Одна заколка, вторая, пятая. Оценивающе разглядывает свою физиономию, задерживается лишь на синих кругах под глазами и поджимает губы. Выглядит она не очень, как-то до ужаса несвежо. Выходит из раздевалки – возможно, эта комната когда-то принадлежала кому-то, безусловно, важному, а, может быть, была среднестатистическим техническим помещением, гонщики, как известно, обычно делят раздевалку на двоих, но, к сожалению, Максимилиан Гюнтер отнюдь не женщина, а Кацуми отнюдь не мужчина, поэтому эту изначально неброскую комнату переделали под неё – и направляется в сторону тренировочного зала. Она наперёд знает все упражнения, всю методику, как правильно совершать то или иное движение, как правильно дышать во время подходов, их количество, сколько перерывчиков ей удастся урвать. Её день расписан поминутно: 6:30 – 8:00 – проснуться, позавтракать, доехать до базы. 8:00 – 12:00 – физическая подготовка: кардио, выжимающее из неё пот, как соковыжималка – сок из апельсина, силовая, доводящая до судорог, особое внимание шее, спине и рукам. До дрожи, до болезненных ощущений, до полного изнеможения. 12:00 – 12:30 – перерыв на душ и обед. 12.30 – 16:30 – симулятор, бесконечные смены настроек, анализирование, секунды, десятые секунд, преимущественно трассы предстоящих Гран-при, иногда – те, которые ей особенно тяжело даются. 16.30 – 17.00 – ещё один перерыв на еду. 17:00 – 18.00 – занятие письменным английским: листает учебник под голос учителя, доносящегося с ноутбука отца, в раздевалке. 18.00 – 20:00 – заключительная тренировка. Чуть более спокойная, укороченная, нацеленная на закрепление результата утренней: пара вдумчивых, медленных подходов на все группы мышц и растяжка, чтобы мышцы оставались в тонусе. Жаль, она этот тонус не ощущает. 20:00 – 21:30 – доехать до дома, принять душ, поужинать. 21:30 – 22:30 – занятие устным английским: сидеть напротив ноутбука и говорить с учителем, которому отец платит в два раза больше за позднее время. Этот час просто не получается впихнуть раньше. 22:30 – 6:30 – сон. Она может потратить это время как угодно, но если на следующий день она сонная и уставшая, то следуют санкции: происходит конфискация возможных причин усталости и потери сна. В частности, телефона. Изо дня в день, шесть раз в неделю, неделя за неделей, двенадцать месяцев в год. Она имеет право на недельный отдых летом и зимой. Иногда получается выторговать через маму по две недели. Гоночные недели тоже вносят в её жизнь недостающее разнообразие: перелёты, новая среда, встреча с Ландо и Джорджем, гонки. Это дисциплина, она приносит свои плоды, позволяет шестнадцатилетней девчонке переносить перегрузки быстрых поворотов на скорости под триста километров в час, не отставать от лидеров пелотона. И отец следит, тщательно наблюдает за процессом тренировок, чтобы она не ленивилась. Он вкладывает в неё слишком много, – сил, времени, средств, – чтобы так просто поверить в её серьёзность и порядочность. Харуто Минами при ней всегда. Во время тренировок он специально исчезает из поля зрения, чтобы она не могла в моменты, когда тот, кажется, отвлечётся, расслабляться. Кацуми постоянно ощущает, что он где-то рядом, что он неустанно следит за её движениями, что считает подходы. Он окликает, когда ему кажется, что она прикладывает недостаточно усилий. Ровное «Кацуми!» въедается в мозг почти – дрессировкой – инстинктом: он произносит, она сразу начинает работать интенсивнее, быстрее, сильнее. Она чувствует себя кем-то вроде игрушки, обездушенной куклы, которую можно вышколить до предела, которой можно вертеть, как захочется, на ощущения которой всем плевать. Только идеал имеет значение. Она до сих пор помнит чувства восьмилетней Кацуми, посмевшей признаться, что она устала: он заставил делать больше, заставил встать в планку и отжиматься ещё, на дрожащих руках, почти ослеплённой из-за застилающего глаза пота. Она была раздавлена, ошеломлена его безразличием. Обида засела глубоко внутри, но развеялась с первым подбадривающим похлопыванием по плечу.

11:31.

— За дыханием! Следи за дыханием! — звучит из-за спины. Кацуми старается расцепить губы, чтобы вздохнуть. Судорожно, прикладывая максимум усилий налегает на аппарат, служащий имитацией руля. Поворот вправо, влево, ещё раз. Это требует грубой, но чистой силы рук, которой ей, как она давно поняла, недостаёт. Ещё раз, снова и снова. Импульс от плечей через руку к запястьям. Ей не хватает места в голове, чтобы думать о контроле дыхания. Ей хотя бы просто дышать. Поглощать воздух между возвращением руля в исходное положение и следующим поворотом, чтобы потом выпустить его по достижении рулём крайнего положения. Минами чувствует боль в предплечьях. Продолжает под отвлекающее тренерское «Жми-жми-жми!» испускать дух. Когда ощущения в руках становятся нестерпимыми, – будто кто-то сжал мышцы в тиски и не перестаёт увиличивать давление, намереваясь растереть их в пыль, – приходится зажмуриться и закусить губу. И просто продолжить. Вправо, влево, опять и опять. Через «не могу» и жгучую боль. Не существует никакого «не могу», есть только «надо». Нет боли, есть «жертва ради победы». Спина вжимается в спинку, тело в каменном напряжении, никакой расхлябанности. Руки будто опустили в кипящую воду и оставили вариться, но это не причина сдавать позиции – причина жать ещё сильнее, почти яростнее. Усилия огнём долетают до лопаток, поджигая волоски, кожу и сухожилия. Она чувствует каждую мышцу, отзывающуюся на резкие движения ломотой. Слышит «Дыхание!» и искренне старается сконцентрироваться на воздухе вокруг, но его слишком много, а мышцы тянет слишком сильно. Загоняется почти добровольно. Влево, вправо, ещё раз. Пока он не скажет прекратить. И он всё не говорит. Выжидает и выжидает. И Кацуми наседает, пытаясь переиграть собственное тело. Ну, откажут руки и откажут. С кем не бывает? Кряхтит, когда силы, кажется, вот-вот покинут руки, вкладываясь в упражнение до последнего. Руки горят, пот стекает по лицу, но она продолжает. Такова цена успеха – она верит. Воля к победе – это фундамент, на основе которого произрастает упорство, доводящее порой до изнеможения, но приносящее плоды. «Оно того стоит», мельтешит в голове, когда она неаккуратно подаётся в движение корпусом – это неправильно, и замечание тут же забивается в уши гвоздями. Кацуми подбирается, не замедляясь. Повернуть влево, вправо, повторить. Плечи протестуют, отзываясь жгучей болью, но их мнение неважно. Они посредники – между Кацуми и победой. Снова, снова и снова. — Стоп! Минами отпускает имитацию руля и тут же начинает взмахивать руками, силясь сбросить с мышц лишнее напряжение. Болезненные ощущения из пульсирующих перетекают в ноющие. — Ты совсем не следишь за дыханием! — отец встаёт напротив. Она кивает. — Ещё подход. В этот раз тщательнее контролируй дыхание. Выдох сквозь стиснутые зубы, поправить заколки, утереть пот, положить руки на пластик руля. И по новой.

12:28.

Кацуми облизывает губы, поддевает опустошённую тарелку, ставит на стол, где принимают посуду, и выходит из кафетерия. Когда оживлённые коридоры остаются позади, переходит на бег. Икры и бёдра мгновенно отдают тянущей, глухой болью. Симулятор находится в другом конце базы, а обед неожиданно растянулся – она долго заверяла, что рубашка с расстёгнутым воротом будет смотреться привлекательней чёрной толстовки с печально известным принтом, Ландо не соглашался, потому что это неудобно, Кацуми не понимала, зачем он вообще тогда спрашивал, Норрис ответил, что ему чрезвычайно важно выглядеть сегодня ночью на все сто, Минами написала, что тогда он должен выбрать рубашку, и, в конце концов, Джордж скинул фотку стоящего напротив зеркала Ландо, обёрнутого в белую рубашку. — Извините за опоздание, — дверь отворяется с негромким скрипом, Кацуми проходит к симулятору: копия кокпита, три огромных экрана вокруг головы, руль с разноцветными кнопками. Ловко ныряет внутрь, оправляет футболку, усаживается поудобнее и кладёт ладони на руль: руки тут же напоминают об утренней тренировке отголоском тянущей боли. — Поехали. Она знает, что отец где-то в комнате, хоть и не видит его, полностью концентрируясь на бельгийской Спа-Франкоршам, которая в конце августа примет на своём асфальте Гран-при Формулы-1 и, следовательно, гонку-поддержку. Правая шпилька, поворот «О Руж» – скоростная связка, левый-правый-левый, – её любимый и по совместительству самый популярный среди поворотов Формулы-1. Прямая Kemmel, правая-левая шикана, за ней быстрый вираж, перетекающий в длинную шпильку вниз. Восьмой поворот сложный, вызывающий у неё немало затруднений. За ним двойной левый на спуске, выжимающий за счёт страшной скорости из болида максимум. Blanchimont – легендарный левый на полном газу – и шикана Bus Stop в третьем секторе омрачняются широкой траекторией. Время круга неудовлетворительно, слышит отцовское «Плохо» и просит увеличить давление в шинах.

13:34.

Он начинает нервничать. Траектория, с которой она раз за разом проходит последнюю шикану, выводит его из себя – неправильная, шире положенного. Его неприятное возбуждение заразой перескакивает и на неё, отвлекая. Из-за этого прохождение поворотов выходит ещё более грязным, отец – ещё более взвинченным. Замкнутый круг.

13:57.

— Слишком узко, Кацуми, — доносится со стороны. — Теперь узко! — Прости.

14:16.

— Нет! Всё не то! Ты не знаешь, что такое апекс?! — он не кричит, но ему и необязательно, чтобы давить на неё. — Знаю... — Тогда в чём твоя проблема? Ты забираешь или слишком шире, или слишком уже. — Прости меня.

14:43.

— Боже... — тяжёлый вздох. — Бездарность... Губы непроизвольно сжимаются в тонкую линию. — Извини... — Мне не нужны твои извинения, — голос холодный, возвещающий о затишье перед бурей. — Да, прос... — одёргивает себя в последний момент. Руки не слушаются, словно налитые свинцом.

15:22.

Он просто замолчал. Она понимает, что шикана ей не поддаётся так безупречно, как могла бы, прикладывает максимум концентрации и выработанных навыков, но этого недостаточно. В таких случаях ей нужно или отвлечься на другую трассу, потому что назойливые мысли не позволят выдать хороший результат, или прекратить вообще. Но он считает по-другому. И молчание давит сильнее замечаний. Комната будто наполнена газом – малейшая искра, и всё здесь сгорит.

15:59.

Она скорее чувствует, нежели видит его раздражение – почти боязнь. Боязнь, что он вкладывает деньги не туда. — Бестолковка, — шуршит одеждой и поднимается. Шаг, второй, третий, он рядом. Наклоняется к ней и шипит. — Чего ради я ношусь с тобой с утра пораньше? Чтобы ты не могла пройти наибанальнейшую шикану? Если ты не можешь на симуляторе, что будет в болиде? М? Разобьёшь? Чтобы я заплатил компенсацию? Ты меня совсем не жалеешь? Я трачу столько денег и времени – и ради чего? Ответь. — Ну... Я... — Не мямли. — Мне стыдно. — Мне плевать на твой стыд. Пройди шикану без ошибок! — он не повышает голоса, играется с интонацией. — Я понимаю, что ты абсолютная бестолочь, но не настолько же! — Да, мне жаль. — Шикана – или до дома будешь добираться самостоятельно.

16:22.

Максимально смещается к левой стороне трассы для расширения угла входа в первый поворот шиканы, входит в правый, прицеливаясь на поздний апекс и резко сбрасывая скорость, в последний миг удаётся увильнуть от поребрика, избегая дестабилизации болида, в центральной части шиканы. Точно «перебрасывает» машину во второй поворот, не спеша жать на газ – лучше потерять долю секунды на входе, чем проиграть больше из-за срыва задней оси на выходе. Плавно вжимает педаль газа, медленно увиличивая темп. Это лучшая её попытка. Семечко удовлетворения не успевает укорениться. — Тебе понадобилось четыре часа, чтобы с горем пополам пройти обычную шикану. Такая трата времени. — Он вздыхает и в томной, тягучей тишине покидает комнату. — Хорошая работа, Кацуми, — как только закрывается дверь, произносит Валери Уильямс. Женщина, ответственная за сбор данных во время симуляторных сессий и смену настроек, непринуждённо улыбается. Минами этого не видит, но слышит в голосе – как слышала в голосе отца разочарование мгновением раньше. — У нас осталось пять минут. Хочешь какую-нибудь трассу? — Можно Интерлагос? — Конечно.

17:37.

Монотонный голос из динамиков мерно доносит до неё очередное правило английской грамматики, пока Кацуми скользит пальцем по экрану. Листает фотографии, под которыми Норрис написал ехидное «Завидуй ахахаха»: взрыв ярких цветов, и Ландо в центре разноцветной толпы с бокалом в руке; смазанная – с белоснежной усмешкой на пол экрана; селфи Джорджа, изогнувшего губы в очередной хитрой ухмылке; страшно засвеченное лицо Норриса, перекошенное от неожиданной вспышки; просто толпа танцующих; Ландо, сфотканный сверху, на фоне барной стойки с широченной, счастливой улыбкой, предвкушающей ночь. Она задерживается на последней, приближая лицо. Едва заметная носогубка, потревоженная искренней радостью, узкая щербинка, прищур голубых глаз, вызванный движением мимических мышц, ответственных за отражение на лице веселья, кучерявый беспорядок на голове. Кацуми смотрит на Ландо и улыбается сама – его счастье заразительно даже через экран. Она, недолго думая, набирает:

«Ебать ты красивый».

Потому что это правда и потому что ей захотелось это сказать. — Did I say something funny? Минами поднимает глаза на ноутбук, откладывает телефон, не выключая. — No, you didn't. I'm sorry, — и виновато полуулыбается. Ей хватает того английского, с помощью которого она взаимодействует с парнями, но отец считает иначе. Она погружается в шелест перелистываемой бумаги, буйство чёрных чернил и цветных картинок. В Японии сейчас около трёх часов ночи, поэтому на быстрый ответ она не надеется – не потому, что Ландо с Джорджем спят, а потому, что Ландо или тащит Джорджа в другой клуб, или, что вероятнее всего, приносит ему кучу других проблем. Её ожидания не оправдываются, сообщение оказывается просмотренным в считанные секунды. Кацуми в предвкушении ждёт ответ, но его всё нет и нет. Нетерпеливо постукивает указательным пальцем по поверхности второй ладони. Но даже спустя упражнение на условные предложения сообщение остаётся просмотренным. Вибрация – но это лишь уведомление о низкой зарядке.

19:44.

Мягкий коврик отдаёт заводским, неприятным запахом, пока Минами, изгибаясь в разные стороны, вторит за движениями тренерши. Контролирует дыхание, ощущает приятное натяжение в мышцах и в моменте почти входит в транс – тело измотано донельзя и требует отдыха. Силовая часть вечерней тренировки осталась за спиной, – нехило нагруженной за эти полтора часа, – растяжка приносит хоть и мимолётное, но облегчение. Плавные движения понемногу разгружают тело. Она не назвала бы себя гибкой, но и «бревном» – тоже. Золотая середина.

20:04.

Ему не понравилась её последняя попытка пройти шикану – их привычное парковочное место пусто. Ни одного чёрного Мерседеса АМГ ДжиТи 2017 года выпуска. Кацуми, по привычке поддерживая сумку, вздыхает. Она ненавидит, когда он так делает, заставляет её чувствовать себя беспомощной и нуждающейся – это мерзко. Она до омерзения не любит просить о помощи и нуждаться в чём-либо. Это вынуждает её ощущать себя беззащитной и уязвимой – слабой. И когда он идёт на это осознанно, прекрасно всё понимая, – потому что она пыталась донести до него свои чувства! – когда он давит на это специально, то становится ещё хуже. Кацуми понимает свою беззащитность и потребность в нём. Расстерянность не так сильна, как в первые разы подобных актов «воспитания», но всё равно стягивает лёгкие паутинкой тревоги. До Оксфорда чуть меньше сорока километров, солнце закатится за горизонт в течение получаса, а сизые тучи, она уверена, прольются дождём. Протяжный вздох вырывается из груди в попытке поумерить пыл беспокойства, но помогает скверно. 5%, высветившиеся при включении телефона, тревогу только усиливают.

20:33.

Идти вдоль автомагистрали страшно – это она поняла ещё около года назад, когда он впервые её бросил. Кацуми, вышагивая по грязной обочине, соорудила из ладоней подобие козырька, чтобы дождь не застилал глаза. Ноги гудят от беспрерывной быстрой ходьбы, сумка не помогает – тяжесть только тянет к земле. В темноте мелькание яркого света фар встречных машин ослепляет, скорость, с которой они пролетают мимо неё, заставляет сердце сжиматься, что делает ситуацию лишь хуже. Минами упорно шагает, не обращая внимания на лужи под ногами и промокшие кроссовки. Футболка липнет к спине и груди, волосы липнут ко лбу, ещё немного, и она сойдёт с ума. Раздражение поднимается из глубины – злость на себя. Она правда не могла пройти идиотскую шикану без ошибок?! Это же, блять, основы – два медленных поворота друг за другом! Почему?! Почему она не могла сделать всё безошибочно? Со второго, третьего, хотя бы сотого раза? Это ведь правда нетрудно! Почему у неё не получалось? Потому что она зациклилась на идеальном прохождении? Потому что потом старалась, наоборот, о нём совершенно не думать, что, по сути своей, то же самое, что и зацикливание? Злость на собственную неспособность поджигает уставшее, измотанное тяжёлой работой тело, подгоняя шагать быстрее. Каждый шаг отдаётся в ступни режущей, жгучей болью. Это от усталости. Просто поспать, и всё пройдёт. Знает, что не пройдёт, знает, что мнимых восьми часов недостаточно. Указательная табличка возвещает «Туайфорд-роуд» налево, и Кацуми сворачивает. Теперь дождь начинает бить прямо в лицо. Она знает, что скоро он должен вернуться и подхватить её по пути. Если он уехал, пока она собиралась, то скоро должен доехать до дома, а потом развернуться под гнётом маминого гнева. Ещё минут сорок ходьбы по грани жизни и смерти, – мысль, а вдруг кого-то занесёт на мокром асфальте и вдруг занесёт в её направлении, не отпускает, – и всё закончится.

21:08.

Громкий гудок оглушает, когда к ней подкатывает чёрный мерседес. Переднее стекло опускается, показывается лицо отца, и ей летит полотенце. Кацуми открывает дверь, расстилает кусок махровой ткани поверх салонной кожи и садится, хлопая дверью. Укладывает промокшую сумку на колени, чувствует воду в кроссовках. Машина медленно отруливает от обочины. Кацуми утыкается в окно, сжимая от избытка чувств зубы. Она выглядит жалко – благодаря ему. Она чувствует себя жалко. И это невыносимо. *** Один из тысячи ночных клубов в районе Сибуя, Токио, Япония.

02:37.

«Ебать ты красивый». Затуманенный алкоголем мозг отказывается собирать буквы в слова, но Ландо всё равно понимает содержание сообщения. И это выбивает его из хрупкой колеи, потому что Кацуми никогда не говорила, что он красивый, и никогда не делала ему комплиментов – исключительно Джорджу. Только ли поэтому он ошарашенно пялится в экран вот уже... Сколько? Он потерял счёт времени. Только потому, что это необычно для неё? Или ещё и потому, что три незамысловатых слова взорвали внутри хлопушку, пощекотав что-то в животе? Радостная, довольная улыбка медленно искажает покрасневшее лицо Норриса, и пьяные пальцы принимаются печатать ответ.

«ЧТООООАОАОАОАОАРА???????????? ДА ВЕДЬ??????????? Я ПРАВДА КРАСИВЫЙ?!?!??!?!?!?!?!?!?? СПАСИБО КАЦУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Жаль, что он забыл отправить.