Психологическая поддержка

Ночь стекает медленно с крыш,

Ночь прикажет, ты замолчишь.

Ночь убьёт и будет права,

И будет всегда права.

Решится само собой – Валентин Стрыкало

Сентябрь 2018 года, за неделю до Гран-при России. Оксфорд, Великобритания. Яркое освещение внутри автомобиля подчёркивает острые черты лица Джорджа, делая его похожим на диснеевского злодея. Ландо, закинув руки за голову, гипнотизирует профиль Расселла за неимением занятия поинтереснее. Тот стучит пальцами по рулю, озадаченно глядя куда-то вперёд. Узкая улочка, трещащая по швам, если на неё с разных концов сворачивают два внедорожника, дышит дымкой в тусклом свете фонарей. Негустой туман ползёт по асфальту, клубами лаская лавочки и редкую растительность. Ландо специально громко вздыхает, что уже не привлекает внимания Джорджа. Чёрная кожаная внутренность арендованного Мерседеса-Бенца С-класса шуршит, когда Норрис утыкается лбом в стекло и опять вздыхает, оставляя тёплым воздухом мутное пятнышко. Заветная дверь дома, у которого они припарковались, остаётся равнодушной к его мысленным мольбам. Тротуарная плитка, пронзённая швами, словно осеннее небо – молниями, то показывается, то исчезает в слое сизого тумана. Ландо откидывается на сидение. — Уже пора бы, — вовремя замечает Расселл, хмуря брови. Норрис вздыхает в третий раз за полминуты, из последних сдерживая себя от для Джорджа более неприятного – нытья. Чёрное небо, не очень щедрое на звёзды, смотрит на Ландо глазами Кацуми. Он замирает, дыхание спирает, и просто пялится. Позднее время играет против него, сонливость помогает потеряться где-то там – недостижимо высоко. Во мраке тёмных глаз и отблесках мягких волос – он знает точно, что они мягкие. Джордж не обращает внимания на его странное поведение, продолжая отбивать по коже нервный ритм. Норрис, убаюканный собственными мечтаниями, чуть не подпрыгивает, когда в окно звонко постукивают. Два маленьких ночных неба встречают его взгляд, и дверь резко открывается. Кацуми машет ему рукой, чтобы поторопился и освободил её сидение. Он мотает головой, не двигаясь. — Давай-давай! — взвинченно восклицает. Она наклоняется, и Норриса обдаёт её запахом. Кацуми не пользуется парфюмом, обходясь одним лишь дезодорантом и разными ванными приспособлениями для тела и волос, но всё это складывается в неожиданно приятную комбинацию. Ему кажется, шоколад вперемешку с чем-то цитрусовым. — Пожалуйста, Ландо. Кто он такой, чтобы отказать? Она отступает, давая ему пространство для манёвра. Норрис выпрямляется и тут же превращается в бревно, потому что Минами обвивает его конечностями – буквально. Левая рука обнимает через плечо, правая – за талию. Она прижимается левым ухом к его грудной клетке, и он слышит едва различимое: — Я устала. Ландо аккуратно кладёт руки на её спину и невпопад поглаживает – потому что ему неловко, потому что он без понятия, что нужно сделать, чтобы ей стало лучше, потому что ему грустно, что она устала, потому что его уши горят адским пламенем. И ещё с тысячу подобных «потому что». Кацуми ловко выскальзывает из его непрочного объятия и залезает в машину, хлопая дверью. Грудь Норриса скачет в сумасшедшем ритме, и если бы была возможность измерить пульс в скорости, то он бы вскочил до трёхсот километров в О Руже. Он заторможенно – на автомате – открывает заднюю дверь и забирается внутрь. Краем ещё непомутнённого сознания замечает, как Джордж с Кацуми коротко обмениваются привычным рукопожатием, и Расселл заводит автомобиль. Они отруливают от обочины и наконец отправляются в путь. Ландо исчезает, испаряется в призрачном ощущении руки, обнимающей за талию, в прикосновении к маленькой спине. Ну, она широкая и, вероятно, подтянутая, но Кацуми меньше него, поэтому и спина у неё маленькая. Но она точно не хрупкая – так ему показалось. Он неверяще смотрит на ладони – пальцы чуть подрагивают. Чувствует шоколадный запах, окативший, когда её волосы оказались близко-близко, чувствует и цитросовую щепотку – апельсиновая косточка, лимонная кожура. Чувствует щекотку внутри, поджигающую лицо, превращающую в лужу – он растёкся сзади, как безвольное нечто, способное разве что сбивчиво дышать. Чувствует трепет – приятный, ползущий по венам дофамином, по коже – мурашками, – и теряется. В темноте заднего ряда, в ощущениях, в осознании. Но он не произносит ничего громкого даже про себя – просто сидит, как ошпаренный, слегка не в себе. Слегка на высоте. Как когда он поднимается на подиум – счастье, удовольствие, искренняя радость. *** Лондон, переулок с рыжей кошкой. Через полтора часа – полных лично для Ландо витания по салону в попытках привести себя в чувства, а для ребят – негромкого диалога о предстоящей гонке – в пути мимо бескрайних тёмных полей, почти зазывающих в свои просторы, они бросают машину на какой-то из многочисленных парковок, а сами погружаются в ночной Лондон – во всей его красоте: двигаются от кипящего жизнью, шумом и весельем центра вглубь. Ландо любит теряться в суматохе центра – там много людей, развлечений и причин смеяться. Джордж и Кацуми стараются поскорее спрятаться в тихих улочках – тёплый свет фонарей, редкие, уже закрытые кофейни, приятная, заземляющая тишина, позволяющая вспомнить о себе. Они любят неспеша пройтись вдоль жилых трёхэтажных домов горчичного, кирпичного и прочих оттенков. Вот и сейчас, когда Ландо наконец начинает говорить как обычно много – о гонке, Японии, оставившей на его сердце «неизгладимый след», новой мобильной игре, уже прошедшем Гран-при Италии, победе Джорджа, их контрактах – мазнув по Кацуми сопереживающим взглядом – и ночном небе. Они останавливаются в одном из одинаковых переулков – нависают невысокие дома бежевого цвета, торчит чёрный заборчик, пытается зеленеть не очень опрятная клумба, бетонные ступеньки морозят задницы. И их – Кацуми с Джорджем – всё устраивает. Ландо топчится рядом, не затыкаясь о недавно просмотренном итальянском сериале. Что-то о школьницах, имя одной из которых звучало как-то по-королевски, проституции, наркотиках и изменах. Глаза Кацуми прыгают с одной яркой звезды на другую, бороздя бескрайнее тёмно-синее полотно, – ни облачка, – пока голую кожу рук ласкает прохладный влажный ветер. Джордж рядом напоминает о себе шуршанием рубашки, Минами чувствует прикосновение к плечу и поворачивается. Ландо затихает. — Ты сегодня молчаливая, — вполголоса замечает Расселл. Она смотрит устало – не потому, что сейчас три часа ночи и они слоняются по Лондону. Это только наполняет её силами, заряжает перед последним рывком – Сочи и Абу-Даби. А потому что режим двенадцать-часов-в-день-шесть-дней-в-неделю стал отбирать слишком много сил. Постоянное капание на мозг упрёками и оскорблениями опухолью вытесняет позитивный настрой, равняя самооценку с землёй почти неощутимо – она просто стала верить, что ничего не стоит. Это произошло так естественно, что она и не заметила – уверенность в собственной бесполезности нехитро стала отравлять её существование в мелочах: перестать огрызаться про себя на слова отца, начать просить прощения ещё чаще, проклинать себя за ошибки, которых теперь стало только больше, что, следовательно, привело к новой, более красочной на лексику критике. Замкнутый круг. В наказание – лично ею придуманное – упахивается в зале интенсивнее. Это стоит ей постоянно ноющих мышц – в особенности шеи – и неспособности вставать по утрам без вздохов. По утрам тяжело – не успевшее восстановиться тело опять вынуждено функционировать. Но труднее всего на утренней тренировке – это же тело вынуждено справляться с нагрузками, которые Кацуми постоянно увеличивает. Ещё один замкнутый круг. — Правда? — так же тихо усомняется она, выныривая из себя. — Да, — встревает Норрис, не нарушая безмолвной договорённости общаться негромко, чтобы не тревожить обитателей кирпичных построек, ветер, упорно занимающийся своим делом, – шевелить листочки на полуголых ветках, – и спящую на крыльце соседнего дома рыжую кошку. — Ну... — тянет она, складывая ладони между коленок. — В последнее время почему-то сильно выматываюсь. — Ещё бы! — шёпотом восклицает Ландо. — Ты тренируешься в сто раз больше нас. Расселл согласно мотает головой. — Неправда, — тут же противится, смущённо размахивая руками. — Вы намного больше! — О! Нет-нет-нет! Даже не спорь, — Ландо опирается на перилку рядом с её головой, нависая сверху и загораживая свет. «KISS ME» на его футболке мазолит глаза яркими белыми пятнышками. — Ну, даже если это так, то это не особенно мне помогает, — спокойно произносит Кацуми, болезненно усмехаясь. — О чём ты? — Джордж выглядит серьёзным, его ярко-голубые глаза мерцают сопереживанием. Искренним. Неподдельным. И это приятно. Это даёт понять, что она и её чувства небезразличны. — Ну, — съёживается, стараясь этим движением запихнуть сердце глубже, но не выходит – потому что это Ландо и Джордж, — уже десять этапов прошло, а у меня до сих пор ни подиума. Норрис округляет глаза, и Кацуми сразу же хочется заткнуться, потому что, наверное, это прозвучало нелепо и глупо. Ну и какое им до этого дело? Это она и делает – закрывает рот, опускает глаза. — Кацу, тебе только семнадцать, а ты уже в Ф-2, — размеренно произносит Джордж. — Ты сейчас шестая в личном зачёте, а отрыв от Маркелова составляет всего семь очков, ещё сезон – и тебя подпишут. — Вряд ли. Ландо уже числится в резерве Макларен, а ты в следующем сезоне Ф-1 с Кубицей в напарниках будешь гонять, — она прячет лицо в ладонях, вздыхает и тут же порывисто поднимает голову. — Вы не подумайте, что я за вас не рада! Ни в коем случае! Это круто, что у вас всё круто, и я правда за вас кайфую, просто... — Я понимаю, — прерывает Норрис, фривольно укладывая ладонь на её тёмную макушку. Она смотрит на него, – тяжело, удручённо, – и он думает, что если мог бы, то подписал её во все команды сразу. Просто чтобы она не выглядела так – совершенно опустошённо и безнадёжно. Под глазами темнеют круги, и вся она словно становится меньше. Незначительнее. Ландо сильно-сильно ворошит короткие волосы и улыбается до судорог в щеках, пряча беспокойство. Минами податливо остаётся под рукой. — Не забывай, что мне девятнадцать в этом году, а Джорджи уже двадцать. — Ланди скоро допиздится, — вспыхивает Расселл на идиотскую форму имени и шлёпает Норриса по коленке. — Кацуми, — доверчиво смотрит прямо в глаза, — ты выебешь, — и хитро подмигивает, не убирая ладони с головы и не обращая внимания на нападки. — Просто поверь мне. Такие простые слова. «Просто поверь мне». Этого неожиданно достаточно – шести слов, беспорядка на голове и трения ткани рубашки о плечо. Серебристой пыли на ясном чёрном небе, лёгкого ветерка, ночной тишины. Кацуми чувствует, как Ландо пытается привести её волосы в порядок. — Спасибо, — уж совсем тихо отзывается. — Жаль, что первая за две недели встреча проходит так тухленько, — чувствует себя виноватой и неловко усмехается. — А мне нравится, — открыто заявляет Норрис, продолжая возиться с её волосами. Руки двигаются мягко, даже бережно. — Мы обычно шутим и смеёмся, и это круто. Но поговорить вот так тоже прикольно. — Я до недавних пор думал, что тебе в целом плевать на неудачи. Ты почти всегда улыбаешься, — признаётся Джордж, стукая своей коленкой по её. — Приятно знать, что ты относишься к гонкам так же серьёзно, как все мы. — Конечно, — твёрдо кивает. — Я в любом случае больше ничего не умею, так что обязана преуспеть. — Не хочется этого говорить, конечно, – мы всё-таки соперники, и твой успех означает мою неудачу, – но так и будет, — Ландо, словно оставив финальные штришки на её макушке, отстраняет руки, тут же сцепляя их в замок. — А ты знаешь, что я никогда не ошибаюсь. — Боже, — вздыхает Джордж. — Этот идиот хоть и слишком самодовольный, но прав. — Почему это я идиот, Джорджи? — лукаво осведомляется Норрис. — Хотя бы потому, что обращаешься к людям их нелюбимой формой имени. — Да ты что?! Неужели? Я думал, тебе нравится, Джорджи. Расселл опять шлёпает его по коленке, в этот раз выбивая болезненное шипение. Ландо потирает ушибленное место, строя обиженную физиономию. — Это ты идиот, раз бьёшь людей! — Да ты что?! Неужели? Я думал, тебе нравится, Ланди. Норрис цокает и закатывает глаза. А потом украдкой смотрит на Кацуми, радуясь её полуулыбке, и думает, что смог бы вытерпеть тысячу таких ударов, лишь бы она не прекращала улыбаться. Она поднимает на него взгляд и губы тянутся в широкой усмешке, глаза сощуриваются – и это выглядит мило. Боже! Опять эти мысли. Норрис улыбается в ответ – открыто, даже глупо, и Минами играет бровями. — Что за немой диалог? — встревает Джордж. — Вы придумываете план по распространению этой идиотской клички по всему паддоку? Алекс уже меня так называет! Ещё немного, и ко мне так начнут обращаться гонщики Ф-1. — А что в этом плохого? — театрально усомняется Ландо, не отводя глаз от лица Кацуми. — Это же мило. — Мило?! Рожа твоя милая! Зачем мне быть милым? Я хочу быть крутым! — вынуждает оторвать взгляд. — Так ты и так крутой! Девять раз на подиуме постоял! — А ты восемь! — Да! Я восемь! Вмиг замирают, округляя глаза, и медленно оборачиваются к Кацуми. Она следит за их поведением с весельем – они переживают, что она обидится на их успех? — Я рада за вас, — уверенно кивает. — Но вы оба идиоты. — Эй! — Хм, — задумывается Ландо, сводя брови у переносицы, — думаю, мы трое! Два идиота и одна идиотка! — А я здесь вообще причём?! — удивляется Минами. — Как, «причём»? Ты же общаешься с Ландо? — спрашивает Джордж, и она согласно мычит. — Этого достаточно. — Да, — серьёзно произносит Норрис, но через мгновение до него всё-таки доходит, что это камень в его огород. — Подожди... Это типа проблема во мне? — Ну, не во мне же, — язвит Расселл, дёргая бровями. — Нет, погоди! Я думаю, что Кацуми идиотка, потому что общается с нами двумя, — продолжает гнуть свою линию, вызывая расселловское цоканье. — Да, думаю, ты прав, — подводит итог та, по поводу чьего идиотизма спорили два других идиота. — Но вы всё-таки идиоты в большей степени. — С чего это? — вопросительно смотрит во все глаза Норрис. — Сам посуди, вы идиоты по праву существования, я – из-за общения с вами. Значит, вы причина моего идиотизма, а в вас он заложен природой. — Звучит правдоподобно, — резюмирует Джордж. — Но обидно, — и Ландо кивает. — Так это же круто! — Что? — не понимает Норрис. — Быть идиотами. Можем делать, что захотим, без оглядки на душное общество и жить полной жизнью, не обращая внимания на мнение этого же дурацкого общества, — наивно пожимает плечами. — Что-то в этом есть, — признаёт Джордж. — Но я бы подметил, что больший идиот из нас – это Ландо. Кацуми глубокомысленно кивает, и Расселл повторяет за ней. Норрис смотрит на это зрелище с неверием. — Да почему я опять? — восклицает во весь голос. — Потому что ты разбудил кошку, идиот, — она указывает пальцем в сторону крыльца. Все трое оборачиваются в нужном направлении, натыкаясь на укоризненный взгляд кошачьих глаз. — Прости, — вполголоса бросает Ландо кошке. — И потому что извиняешься перед кошками, — добавляет Джордж. Норрис уже вот-вот готовится отбиваться от новых словесных нападок. — Извиняться перед кошками прикольно, — в защиту отзывается Кацуми. — Я тоже так делаю. — Но у тебя же нет питомцев? — спрашивает Расселл, полный досады от потери союзника. — Зато их много на улицах. — Видишь? — победно усмехается Ландо, скрещивая на груди руки. — Боже, — тянет Джордж, опять закатывая глаза. — Эй! Вы кто такие?! — летит откуда-то сверху, и они задирают головы, наблюдая торчащую из окна третьего этажа голову. Кажется, мужскую. — Проваливайте! — Ладно-ладно, — отвечает Кацуми, подгоняя Расселла подняться, — уже уходим, — и хлопает Ландо по плечу. Так этот переулок, случайно приютивший трёх молодых людей, остался за их спинами в мгновение ока. Рыжая кошка, полуголые ветки дерева поблизости, тихие голоса, обсуждающие будущее, и крепкая связь между ними – дружеская, оживляющая. *** На пути в Оксфорд. Джордж сосредоточенно ведёт. Ландо сжимает кулаки на коленях. Кацуми спит. У него на плече. Это сводит с ума. Запах её волос, тяжесть головы на плече, размеренное дыхание, соприкасающиеся руки, стукающиеся коленки. Ландо концентрируется на единственном, на что вообще сейчас способен, – дышать. Хотя бы дышать. Это ведь не так трудно, правда? Но лёгкие сдавливает, а голова будто засунута в духовку. Он чувствует, что горит. Щёки, уши, шея. Волосы щекочут кожу в месте, где шея перетекает в плечо, её дыхание смутно отдаёт чем-то сладким – наверное, жвачка. Кацуми нравится арбузная. Ландо аккуратно смотрит на неё – бледная кожа, во вспышках фар редких встречных машин кажущаяся совсем белой, длинные, слегка трепещущие ресницы, пухловатые, чуть обветрившиеся губы. И он просто смотрит. Минуту, вторую, пятую. Исследует сантиметр за сантиметром – родинка под правым глазом, почти незаметная морщинка между бровями – она постоянно хмурится и говорит, что не может это контролировать. Но сейчас она спокойна, лицо расслабленно, тело – тоже. Ландо обводит взглядом пятёрку на груди её красной футболки – она носит что-то, говорящее о любви к Себастьяну Феттелю исключительно вне паддока – и скользит ниже, к рукам, разглядывая тонкие запястья и мозоль на внутренней стороне правой ладони. Кацуми трудится – упорно, с полной самоотдачей. Он знает, потому что видит результаты. Нетрудно сопоставить её седьмое и шестое место в Бахрейне и Баку соответственно с четвёртными позициями в последних этапах. Он знает, потому что после перерывов она выглядит куда более уставшей, чем после двух этапов, идущих подряд. Он просто знает. Ландо восхищается – она гоняется даже с температурой. После Гран-при Австрии, когда с трассы она уехала в машине скорой помощи, рассказывала, что всеми силами упрашивала отца стартовать. И стартовала. Только седьмая позиция – неважно. Она стартовала с не успевшей спасть температурой, текущими соплями и кружащейся головой. Седьмой результат в таких обстоятельствах – это высоко. Он закрывает глаза в надежде успокоиться. Да, Кацуми ахуительна. Это факт. Но не может же он постоянно краснеть только поэтому? Слова на букву «Л» и «В» простреливают, но Ландо слепо отмахивается. Судорожно, смущённо. Потому что это неожиданно начинает иметь значение. На следующий день – получается, уже в этот – Джордж скинет в их чат фотку: Кацуми спит на плече Ландо, Ландо спит с раскрытым ртом, положив голову на макушку Кацуми, прижимаясь друг к другу так, – плечо к плечу, коленка к коленке, – будто если между ними посмеет проскользнуть хоть атом, то мир тут же взорвётся или один из них точно умрёт.

Ночь перетекает за край,

Я прошу тебя, засыпай.

Всё, что сны окутают мглой,

Решится само собой.

*** Шестое июля 2025 года. Сильверстоун, Нортгемптоншир, Великобритания. — С вами хотят поговорить стюарды. Как они воспримут то, что вы вытворяли? — красивая женщина средних лет обольстительно улыбается. — Да, вы правы. Мне придётся поговорить с ними, но я... — она чувствует постукивание по плечу и оборачивается. — А ты молодец, — Габриэль лукаво ухмыляется и выставляет кулак. Кацуми ловко отбивает, проклиная себя за то, что по привычке задействовала в этом ведущую руку, тут же вспыхнувшую болью, и улыбается в ответ. — Спасибо. Бортолето испаряется, и ей опять приходится вернуться к интервью. — Я ещё не освоилась, болид пока не чувствую, но это очень скоро пройдёт, — мотает головой как бы в подтверждение своих слов. — Жестокая схватка в Австрии, разрушительное дерби здесь, в Сильверстоуне. Минами поджимает губы, лицезрея напротив худощавое лицо Лиама Мэдисона, уже успевшего надоесть своими вопросами, хотя в данный момент не задал ещё ни одного. — Денег за антикрылья у вас нет, хотите ещё и схлопотать бан для всей команды? — дерзко и грубо. — Слушайте, мистер, — пренебрежительно говорит Кацуми, — а давайте заключим пари. С вас десять фунтов, с меня – десять тысяч. Возьмём очки в Бельгии – выиграла я. Проиграем – выигрыш ваш. Лиам Мэдисон удивлённо хмыкает. — Ну же, соглашайтесь. Вы же так в нас сомневаетесь? — Согласен, — ведётся на очевидную, безыскусную провокацию, сводя у переносицы брови. Она кивает, и Крис спешит увести её прочь от журналистов. — Зачем? — Ну, в том, что у меня нет денег за антикрылья, он прав. Просто выбесило, — беззаботно пожимает плечами. — Необычно, — вполоборота бросает Джонсон. — Что? Разноцветная толпа внутри паддока, полная красных, оранжевых и прочих цветов, словно растекается, пропуская их. Эта мысль тут же кажется ей неправдоподобной, поэтому она оборачивается: кто там такой важный идёт? Никого. Толпа стекается обратно. — Тебя ничего не бесит. — О, — ей приходится повысить голос, чтобы перекричать шум вокруг, — если чего-то не видно, не значит, что этого нет. — Как?! — шутливо поражается Джонсон. — Ой, — закатывает глаза, пихая в плечо. Тёмно-серый шлем под мышкой Криса блестит в бледном британском солнце, и она находит это зрелище удивительным. Она – Кацуми Минами, работница комбини, когда-то давно ездившая в Формуле-2 – сейчас находится в самом сердце автоспорта: шумном, горячем, живом. Оно дышит и пульсирует скоростью, утягивая её всё глубже в свои крепкие объятия и адреналиновую зависимость. Это не укладывается в голове, и Кацуми осознаёт всю невероятность ситуации будто только сейчас. Будто просыпается от безжалостно долгого сна только сейчас – несмотря на Австрию, на бесчисленные тренировки и рекламные кампании. Кто-то наконец ударил по лицу, и она открыла глаза. Она в Формуле-1. Спустя шесть лет, полных трещин в мизинцах и невыносимого унижения. После Абу-Даби 2019 года. А ведь была уверена, что весь её потенциал и способности остались там, на Яс-Марине, в выходе из связки восьмого и девятого. Вся она осталась там. Лежащей посреди разбитых антикрыльев с вывернутой в обратную сторону правой голенью. Рефлекторно трясёт головой, отгоняя воспоминания. Они ознобом пробирают до костей, тревожат желудок, тошнотой встают посреди горла. Кацуми глубоко вздыхает. Всё нормально. Она в Великобритании 2025 года. Всё в прошлом. — Кацуми? Ты в порядке? Да как у него так хорошо получается читать её? Она знает, что выглядит просто задумчивой – не встревоженной или обеспокоенной. Она прекрасно умеет держаться – так как он понимает? — Конечно, — полуулыбка разрезает лицо. Крис отражает её выражение. — Ты молодец, — беззастенчиво бросает он, когда они поднимаются в моторхоум. Команда – техники, механики, пиарщики, медийщики со смартфонами вместо лиц, должностные лица несколько поважнее – встречает её радостью. В чёрно-бело-красном хаосе хлопков по плечу и поздравлений выхватывает лицо Анселя. Тот, по обыкновению несколько отстранённый, стоит неподалёку и мягко улыбается. Тихо, даже незаметно. К Анселю подскакивает Крис, и ровно в этот момент её вниманием завладевает Эстебан. — Ты сумасшедшая! — восклицает почти восхищённо. Кацуми глупо моргает, наблюдая в глазах напротив яркий блеск. Подобная реакция обычно недружелюбного сокомандника удивляет. — Спасибо? — Да-да! — Широкая улыбка испаряется в хаосе радости, которой у неё, как бы ни хотелось, не получается разделить полностью. — Минами, — строго обращается Аяо Комацу. Она поджимает губы и напрягается – мышечная память. Взгляд тёмных глаз не прошибает насквозь, а слова не пробирают до сердца, но она заведомо готовится. Руководитель щурит глаза ровно три секунды, прежде чем уголки его бледных губ ползут вверх. — Это твоё очко. Ну, то есть нет. Эстебана. Но в нём мы обязаны тебе. Кацуми переводит взор на сокомандника, ожидая, пожалуй, чего-то вроде обиды или злости. Но там только странное принятие. Они встречаются глазами, и Окон не отводит свои до последнего: смотрит твёрдо, уверенно. Как бы «В этот раз я обязан тебе, в следующий – оно будет всецело моим». Напряжение сходит на нет под давлением счастья победы. Ну, не победы, конечно. Очка. Всего одного очка – но какого значимого! — Вы обещали, я финишировала, — когда случайно оказывается рядом со спокойным Андреа Де Зордо, не забывает напомнить Кацуми. Новый болид. — Да, — серьёзно соглашается, чтобы тут же опустить на землю, — самой последней. Минами спокойно признаётся: — Из ваших уст звучит как победа. Что бы он ни сказал, техники начнут работать над болидом. И он наконец поедет – Кацуми верит. *** Потёкший в горло смолистый дым в этот раз отнюдь не успокаивает. Она слишком много курит, и всё её расслабление сводится в этому окаянному бычку, прилипшему к губе, точно язва. Но сейчас процесс глумления над лёгкими даже не приносит желанного умиротворения. Причина не ясна: её усилиями команда заработала очко, её не заменят Оливером, несмотря на три разбитых передних антикрыла, штрафное очко в лицензии не волнует – она может спокойно получить ещё одиннадцать, потом дисквалифицироваться на гонку, и получить ещё двенадцать. Но внутри, поднимаясь откуда-то из желудка, резвится непонятная тревога, щупальцами скользя по телу. Всё нормально. Кацуми в порядке, просто организм решил поиграть с её нервами. Она что-то чувствует, но мозг не хочет этого признавать – у неё так постоянно. Любые эмоции, отличные от нейтральных или положительных, остаются глубоко, без внимания, осознания и принятия. Как результат – тело, обременённое лишним, выплёскивает чувства на физиологическом уровне. Хмурится, делая очередную затяжку. Впрочем, это не так уж плохо – нужно перетерпеть, и всё. Здешняя парковка, в уголке которой она расположилась, в сравнении с австрийской полнится ещё большей роскошью. Так много дорогих машин, что глаза разбегаются. Феррари, Мерседесы, одна блестяще чёрная Буггати. Кацуми медленно скользит взглядом от одной к другой, находя в этом нужное отвлечение от чего-то саднящего внутри, ноющего в груди. Тёмно-синий Макларен, – модель она даже не попытается угадать, – стоящий к ней передом прямо напротив, она выбирает самым красивым на парковке. Смахивает пепел в сторону, с досадой замечая, что сигарета догорела до фильтра. Тушит об асфальт и суёт бычок в карман джинсов. Секунда на размышления, и Кацуми достаёт вторую. Ну, вряд ли её жизнь сократится сильнее, чем она уже успела её скурить. Правда, она пытается бросить, чтобы не пыхтеть в скоростных связках, но, видимо, не сегодня. И едва ли завтра. В момент, когда она, поднеся зажигалку к кончику торчащей изо рта сигареты, вот-вот намеревается прокрутить колёсико, на парковку входит человек. Кацуми, повернув голову вправо, с интересом разглядывает фигуру и параллельно поджигает белую трубочку. Он направляется, кажется, к понравившемуся ей Макларену, и по профилю и волосам она понимает, что это Ландо Норрис. Было бы странно, если бы не узнала. Он не заметил её, так что это не проблема. Минами, выдыхая вонючий дым в сырой воздух Англии, смерив взглядом пасмурное, нависающее дождевыми тучами небо, продолжает изучать: белые кроссовки, светло-синие джинсы, белая футболка, чёрный рюкзак на одно плечо. Со спины похож на обычного смертного. Со спины, стоит заметить, широкой. Короткие рукава открывают вид на плечи. Кацуми признаёт, что Норрис сейчас в очень спортивной форме. Невольно бросает взгляд на собственные и, в общем, удовлетворяется. Мышечной массы пока не так много, как у него, но она вернулась в спорт не так давно. Он неспеша идёт до машины, дёргает за ручку, и дверь поднимается вверх, напоминая теперь крыло пикирующей птицы. До неё доходит, что сейчас он сядет и увидит её, непозволительно поздно – когда он заводит машину и поднимает глаза. Кацуми затягивается, не отводя взгляда. Ландо за прозрачным лобовым стеклом пялится в ответ – как-то даже растерянно. А в следующий миг дверь опять отъезжает наверх, и он вылезает наружу. Она выдыхает дым, понимая, что сейчас произойдёт то, что так или иначе должно было случится. Его походка отличается от той, которой он шёл к машине. Шагает размашисто и быстро, разглядывая кроссовки. — Привет, — он встаёт по правую руку, лицом к машине. — Привет, — прячет взгляд среди неярких отблесков миллионов долларов. Кацуми меняет руку, в которой держит сигарету, и надеется, что ему вдруг не захочется заострить внимание на её правой. Как на зло поворачивается и сканирует взглядом. Минами поджимает губы. К сожалению, спрятать лангетку в рукаве футболки едва ли представляется возможным – а ведь она впервые вышла из моторхоума без кофты! Он реагирует ожидаемо: порывисто хватает за запястье и подносит руку к носу. Кацуми продолжает терпеливо сжимать губы. — Что случилось? — спрашивает и тут же смотрит в глаза – прямо, открыто, обеспокоенно. Как тогда. Как всегда. Как на неё смотрел только он. — Ничего серьёзного, — отзывается, заглушая эмоции внутри. Раздражение? Обида? Она не понимает, и это пугает. Ландо не отпускает и прищуривается, внимательно вглядываясь в её лицо. Кацуми отводит взор и чуть не дёргает плечами. — Очень даже серьёзно, — твёрдо произносит. Она возвращает глаза, натыкаясь на оттенённые голубые. И эта упёртость, святая вера в то, что он имеет право спрашивать о таком, выводит из себя в мгновение. Тем не менее, она отвечает, надеясь, что это заставит его побыстрее сесть в машину и побыстрее уехать. — Просто трещина. — Трещина?! — он ошеломлённо вытаращивается. Сигарета между губ спасает от неаккуратных, даже идиотских слов. Она кивает и выдыхает дым ему в лицо, создавая возможность высвободить руку из цепкого захвата. Ландо кашляет, ладонями разгоняя сизое облачко. Минами беззаботно затягивается. — Откуда? — вытирая проступившую на глазах влагу, продолжает он. Даже не жалуется – пожалуй, самое необычное за сегодня. Она молча смотрит на него – внимательно, немигающе. Разглядывает родинки – две самые заметные: над левым уголком губ и на щеке рядом с правым крылом носа – и тёмную щетину, мажет взглядом по шоколадным завиткам и широким бровям, опускает глаза на его – в тусклом свете Великобритании кажущиеся светло-голубыми. Его лицо – по-идиотски знакомое, такое же, каким она его представляла когда-то давно, какое она видела в тех трансляциях, что получалось смотреть – напоминает. О том Ландо, о том времени, о всех тех чувствах. Она в мгновение будто оказывается в тёплой Будве, ночном Лондоне и заснеженной Франции. Буйство красок, запахов и вкусов – то бесконечное множество фотографий, удалить которые значило бы признать их ценность, почти пощёчина её былой уверенности в том, что всё в прошлом. Оно правда в прошлом – как и Кацуми. Её воспалённый мозг остался где-то там, между песчинок и галек, на одном блядском крылечке, и никак не может вернуться в настоящее. — Кацуми? — его лицо странно красное, глаза – странно блестящие. Она моргает. Всё в порядке. Всё там, далеко и давно, она здесь и сейчас. Меряет взглядом парковку, судорожно затягиваясь. Ландо или что-то понимает, или просто забывает о том вопросе. — Оскар уже пожаловался. Минами незаинтересованно дёргает бровями. — Не то чтобы я помешала ему смертельно. — Я соврал, — признаётся Норрис, пытаясь вернуть себе её глаза, уцепиться за темноту во взгляде и просто постоять под ним. — Оск не жалуется. Она мычит и больше не смотрит. — Ты стала водить ещё безрассуднее. Он не видел, как она принимала участие в нелегальных японских заездах, где нет ФИА, где все жаждут разве что шоу и платят разве что за шоу. — Это было круто, — Ландо искренне улыбается, но камешки под ногами заботят её сильнее, и она неоднозначно ведёт головой. — Что будешь делать в перерыве? Мы с Карлосом хотели слетать в Бенидорм, это который в Испании. — Полечу в Италию. И, возможно, дотащусь до США. — Вот как? — удивляется. Понятно, зачем в США – там штаб-квартира Хааса. — В Италию? — Там конструкторский отдел, — она звучит измотанно, — и симулятор Феррари. — Феррари? — У Хааса нет своего. — Реально? Я не знал! Он следит за реакцией: поджимает бледные губы. И всё. Она будто за стеной. Где-то в параллельной вселенной, надломленной аккурат в углу парковки и случайно пропускающей другую реальность. Это не кажется неожиданным, но неприятным, дёргающим за что-то внутри – со всего размаху – точно. — Ландо! — летит со стороны. — Куда ты пропал? Я тебя потеряла! Он едва не закатывает глаза. Видит, что Кацуми оборачивается на источник шума. Её взгляд, на секунду показавшийся ему заинтересованным, тут же, узнав Маги Корсейру, вернулся куда-то вниз, а сама Минами – за невидимую перегородку между ними. Обворожительная блондинка приближается, своим блеском освещая мрачную Великобританию. До безумия красивая – та ослепительная, броская, безоговорочная красота, какой обладают модели. Но такая красота лично Кацуми кажется ненастоящей, почти безжизненной. Она не имеет ничего против, просто так думает. У неё же есть право на безмолвную оценку? Никогда бы не позволила себе произнести чего-то подобного вслух. — О! — лучезарная улыбка озаряет лицо. — Привет! Я Маргарида Корсейру, — голубые глаза сужаются. — Привет, — Кацуми безмятежно полуулыбается. Ландо замечает – он смотрел целенаправленно – едва показавшуюся на правой щеке ямочку. — Кацуми Минами. — Очень приятно. — Взаимно. И Минами остаётся за бортом общественных отношений в данный момент в конкретном уголке парковки, становясь невольным слушателем – что-то про Испанию. Она тушит сигарету о подошву и суёт к первому бычку. — Поздравляю с победой, — не меняя того выражения, кивает заторможенному Ландо и идёт к выходу. — Спасибо, — отвечает и под затихающий лепет провожает взглядом. Длинные волнистые волосы подскакивают в шаг, левая рука уползает в карман, правая – в лангетке – сгибается и прячется от его взгляда за корпусом. Впрочем, тут же показывается, чуть заведённая за спину – когда перед ней появляется Юки Цунода. Норрис не видит её лица, но по улыбке японца понимает, что оно, наверное, такое же дружелюбное. Цунода мягко похлопывает по плечу, она вторит. Приглушённый расстоянием смех. Они друг другу... Кланяются? И расходятся – она обратно к моторхоумам, Юки – к рядам машин с несползающей улыбкой. — Я так понимаю, с Джорджем вы говорили о ней? — Корсейру в момент меняется в лице. Плечи чуть сутулятся, уголки губ наконец расслабляются. Ландо кивает, не находя в себе желания поднимать тему Кацуми. Не с Маги. Ни с кем. Чувствует внутри – много, резко и непонятно. Это выбивает почву из-под ног. Вздох, – воздух до сих пор отдаёт сигаретным дымом, – и идёт к машине, маша девушке, чтобы следовала за ним. Страница, – та насквозь промокшая от слёз страница в книге под банальным названием «Жизнь», – которую он с трудом перелистнул совсем недавно, с необратимостью которой он вынуждал себя мириться ночами напролёт, картинки с которой он так и не смог удалить, открылась перед ним, будто он никогда не пытался вырвать её, сжечь, забыть.