Психологическая поддержка

Двадцать четвёртое июля 2025 года. Спа-Франкоршам, Ставло, Бельгия. Кацуми поигрывает мизинцем, не без удовольствия замечая, что он зажил и боль почти утихла. Подпирает второй рукой подбородок, не отрывая взгляда от пальца. Тот ублюдочный, из-за которого её мизинчик и пострадал, сейчас, наверное, на пыль исходит от бешенства, будучи не в состоянии до неё добраться. Боковое зрение ловит безостановочное движение вокруг, уши – шум разговоров, и Кацуми вроде как должна быть центром всего происходящего, но на самом деле будто вне этого хаоса – просто сидит посреди зоны отдыха моторхоума. Минутка спокойствия – явление в медиа-дни редкое, но очень желанное. Правый мизинец у неё теперь кривоватый. Несильно, но если знать, что с ним что-то не так, то заметить можно – сустав между верхней и средней фалангой чуть торчит в сторону. Это досадно. Ну, он был не в порядке около... Ей приходится задуматься. Четырёх месяцев? Если учитывать последний, – а она в Формуле-1 уже целый месяц! – тогда около трёх. Минами с облегчением постукивает им по коленке. Теперь можно не кутаться в кофты. И не жалеть себя. Чувствует, как прядка волос выскальзывает из-за плеча, и это возвращает в реальность. Она поднимает глаза и наблюдает хаос. Но хаос вполне упорядоченный – каждый его участник имеет свою цель и свою траекторию движения. — Кацуми, — рядом приземляется Оливер Берман. Приземляется и уставляется в оба. — Привет. — Привет. — Знаешь, я тут подумал, — ломает брови в задумчивости. Даже, пожалуй, нерешительности. — Мне в Тиктоке недавно вырезка с той конференции попалась. С первой. Ну, и... Оливер натужно вздыхает и подаётся туловищем вперёд, опираясь на колени. Ещё немного, и сожмёт голову в ладонях – будет выглядеть довольно драматично. — Эм... — Олли, если это не что-то срочное, то, может быть, соберёшься с мыслями и исповедуешься попозже? — Да? — он осторожно заглядывает в глаза, на лице читается тень надежды с облегчением. Кацуми почти не узнаёт в нём того постоянно язвящего парня, обиженного и на неё, и, как ей иногда кажется, на весь свет. — Да. — Ну ладно, — он поднимается и как-то неловко переступает с ноги на ногу, — тогда потом поговорим. Кацуми кивает и не успевает расслабить мышцы лица – уголки губ случайно ползут вверх. Неплохой день. Жизнь, в принципе, в последнее время неплохой стала. На фоне прошедших шести лет – точно. Теперь у неё хотя бы не болит мизинец. И хотя бы не приходится урабатываться за сущие копейки, лишь бы один ублюдок отцепился и хватило хотя бы на еду. Мягкий диванчик шуршит, когда она чуть съезжает ниже и утыкается в телефон, бесцельно созерцая иконки приложений, мыслями находясь в десяти тысячах километров отсюда, в Японии. — Что, отдыхаешь?! — взвинченно восклицает голос сверху, и она порывисто поднимает голову. — У нас интервью, Кацуми, ты забыла? — Что-то случилось? — спрашивает у нервозного Криса, поднимаясь и поправляя край форменной футболки. — Нет, но мне кажется, скоро случится. — О чём ты? Они пробираются сквозь скопления людей в таких же футболках, как у них, стараясь перекрикивать общий гул. — Будет много неоднозначных вопросов, требующих однозначных ответов. — И что? — Как, что?! Я переживаю, — взмахивает рукой, в которой покоится планшет. Кацуми прослеживает траекторию движения его конечности, с замиранием сердца замечая, как гаджету удаётся миновать столкновения со стеной. — Не вижу причин для переживаний. — Видишь ли... — он останавливается посреди неожиданно пустого коридора. — Ты отвечаешь так, как надо. Без всякой грязи, грубости и прочего. Но... — Но? — Ты говоришь слишком прямо. — Мы же договорились, что пока никаких открытых признаний касательно Анселя? — в непонимании спрашивает Кацуми. Волнение Криса кажется ей безосновательным. — Да, но... — Джонсон проводит ладонью по лицу и устало вздыхает. — Ладно, ты права. Нет причин для беспокойства. Всё так же, как обычно. Просто меня что-то прям колотит. — Почему? — Если бы я знал... И они возобновляют движение в направлении пресс-комнаты. Полминуты в тишине, и Кацуми усаживается за столик, стоящий посреди пока пустого помещения. — Слушай, Крис, — она останавливает его в паре шагов от двери. — Если ты не хочешь, мы можем свернуть всю эту кампанию. — О, нет! Ансель этого хочет, так что нет. И я тебе доверяю. Всё будет хорошо, — и наконец награждает её широкой улыбкой. Минами приподнимает бровь. — Ты уверен? — Вполне, — мотает головой, не теряя улыбки, и Кацуми успокаивается. — Говори, если что-то будет не так. — Окей. Схожу за интервьюером, — и тычет за спину большим пальцем. Дверь плавно закрывается с негромким щелчком, и она остаётся в одиночестве. Мысли в мгновение возвращаются в Японию, и Кацуми решает, что нужно позвонить маме. Завтра утром, чтобы в Японии не было поздно. Стучит мизинцем по поверхности стола, как бы желая убедиться в его работоспособности. Крис возвращается через минуту с двумя мужчинами: один крупный, другой поменьше. Она натягивает вежливую улыбку, здоровается, и они обмениваются формальностями, пока тот, что поменьше, устанавливает камеру, а второй садится напротив и начинает тыкать по экрану телефона. Когда оператор говорит о готовности, интервьюер серьёзно кивает. — Итак, начнём. Меня зовут Томас Баркли, приятно познакомиться, — и предлагает ручищу для рукопожатия, Кацуми вкладывает свою, не переставая приветливо улыбаться. — Взаимно. — Мисс Минами, вас можно поздравить? Благодаря вашим стараниям Хаас заработал первое очко за двенадцать этапов чемпионата, — его губы дёргаются в ухмылке. — Я тут не при чём, — любезно отзывается Кацуми. — Как же? Неужели вы настолько скромны? — Мне скорее стыдно. Разбить три антикрыла за гонку – это ещё надо умудриться. Томас Баркли лукаво улыбается: — Сначала Исаак Хаджар, потом Оскар Пиастри, а затем неаккуратный выезд из девятого – прямо в полиуретановые барьеры. Машина безопасности выехала трижды, и пока все спешили за новыми шинами, ваш напарник ни разу не воспользовался бесплатным пит-стопом, заехав на пит-лейн, лишь когда стал десятым и разрыв с едущим за ним Алексом Албоном составил одиннадцать секунд. Удивительное везение, не так ли? — Эстебан смог сохранить шины до последних кругов, так что это не только везение, но и его мастерство. — Действительно только везение и мастерство? — хитро щурит глаза. Кацуми расслабленно приподнимает уголки губ. — Вы намекаете, что три разбитых мной антикрыла были планом? — добродушно вопрошает она. — Всё указывает как раз на это, — неожиданно серьёзно отзывается Мистер Баркли. — Наверное, это сделало бы меня крутой, — театрально мечтательно признаётся Кацуми. — Но на самом деле это лишь моя неуклюжесть, — и разводит руками. — Видите ли, скорость Формулы-1 – не то, к чему можно привыкнуть за этап или два. — Какая-то часть моей души надеялась, что это всё-таки был план, — бубнит он. — А когда же вы привыкнете? — Не знаю, может быть, к Нидерландам? Или к Италии. Или к Абу-Даби. В последнем предположении злая ирония – которую она, впрочем, успешно скрывает за маской серьёзной задумчивости. — То есть пока вы не чувствуете уверенности в своих силах, сидя в кокпите? Кацуми замолкает, раздумывая. Она в кокпите чувствует себя настолько неуверенно, насколько это вообще возможно. Для неё неуверенность в себе, вышколенная с детства и закреплённая двумя годами в Формуле-2, заменяет воздух и пищу. Пищу для размышления и самоунижения – точно. Но её не так трудно контролировать – по крайней мере в те часы, что она в болиде. Когда она вне и когда ей некого подводить, то можно утонуть в этом чувстве с головой. Из груди вырывается болезненный смешок. — Знаете, пожалуй, уверенность есть, но её пока недостаточно. — Почему? — С одной стороны, это то, к чему я готовилась с детства, с другой – сложно чувствовать себя уверенной на одной трассе с Максом Ферстаппеным и Льюисом Хэмилтоном, — говорит медленно, с расстановкой, продолжая демонстрировать всем телом любезность – мягкая улыбка, открытая поза, зрительный контакт. — Понимаю. Остаётся только пожелать терпения, — кажется, вполне искренне желает Томас Баркли. — Раз с этим этапом разобрались, давайте поговорим об Австрии. Минами тупо моргает. Что там можно обсуждать? Достаточно посмотреть её первую пресс-конференцию, и все пазлы сложатся. — Я, конечно, был на той пресс-конференции и не раз слышал, что вы признаёте вину двоих. И всё таки – Эстебан Окон свою отрицает. Она не слышала этого прежде. Бросает короткий взгляд на стоящего неподалёку Криса, и тот едва заметно кивает. — Это его видение ситуации. Я считаю иначе, — не выдаёт удивления. Ей казалось, что у них нейтралитет, что её уступка – а это была именно она, потому что тогда вильнул Эстебан – имела хотя бы малейшее значение. Не то чтобы он должен кидаться в ноги за её благодушие, просто хотя бы... А хотя это неважно. Натягивает полуулыбку в ожидании следующего вопроса. — Но вы не согласны с ним? — Я считаю, виноваты оба. — Но если бы вы уступили, то был бы шанс доехать до финиша. — Я действительно могла бы пропустить его, но не посчитала нужным. — Почему? — А почему должна была? — Это ваш напарник, стратеги приняли такое решение, вы должны были. Чтобы не подрывать настрой команды. — Скажите, какова ваша профессия? — довольно неожиданно для темы дискуссии. — Журналист... — сконфуженно бормочет Мистер Баркли. — Я имею в виду, какова зона вашей работы? Всё, что происходит в мире? Спорт в целом? Гонки? Или, может быть, конкретно Формула-1? — Чаще всего пишу о Формуле-1. — Замечательно, — Кацуми несильно подаётся вперёд. — Тогда вам не составит труда пересмотреть запись нашего столкновения – а его камера словила просто прекрасно – и сделать выводы. — Я всё прекрасно понимаю. Но суть ведь не в том, кто случайно вильнул, а в том, почему до этого вообще дошло. Если бы вы уступили... — Вы правы. Если бы уступила, мы бы не были вынуждены обжиматься, но если бы он не ошибся, мы бы не вылетели. Мы можем рассуждать на эту тему вечно и придём к одному – виноваты оба. Так что я считаю своё мнение наиболее исчерпывающим. Мистер Баркли удивлённо приподнимает брови, сохраняя молчание. Его точка зрения неважна, его не то чтобы сильно волнует сход Хааса – была интересна её реакция, и она не разочаровала. Кацуми не спешит нарушить молчание, расслабленно улыбаясь. Плавным движением отводит волосы за спину. — Я уважаю ваше мнение, — серьёзно кивает он. — Я также уверен, что у вас ещё не раз спросят, что вы чувствуете по поводу предстоящего этапа, так что лишу себя подобного удовольствия. Минами благодарно мотает головой. — Вместо этого я хочу узнать то, о чём вы никогда прежде не распростанялись, — он подаётся вперёд, чуть ли не нависая – благо, что между ними находится стол. — Ваши года в Формуле-2. Давайте начнём с восемнадцатого. Не то, что бы ей хотелось обсуждать, если честно. Но ничего не поделаешь – лучше ответить сейчас, чем отказаться и подвергнуть себя нападкам журналистов на ближайшие этапы. — Я долго вас изучал, Мисс Минами, — Мистер Баркли откидывается на спинку стула, зачёсывая тёмную чёлку назад. — И гоночную часть вашей жизни, и личную. Правда ли, что в первом для вас сезоне Формулы-2 вы познакомились с Джорджем Расселлом и Ландо Норрисом? Кацуми борется с желанием зажевать нижнюю губу – только кивает, не меняя выражения лица. — А как, если не секрет? — Не секрет, конечно. Кажется, я спорила с кем-то из гонщиков, а Ландо позже открыто со мной согласился. Дружба с Джорджем завязалась с его нравоучений. Это было, наверное, в Барселоне. Или в Монако. Мистер Баркли заинтересованно улыбается. — Любопытно. Может быть, расскажете чуть подробнее? Она видит, что он пытается казаться ненастойчивым, хотя очень жаждет подробностей. — Ну, мы провели два сезона бок о бок и стали довольно хорошими друзьями. Летали в отпуска вместе. — А как к этому относился ваш отец? Мистер Баркли – мастер своего дела. Но и Кацуми не промах. Она натягивает на лицо самое бесстрастное выражение из тех, на которые способна. А способна она на многое. — Вполне положительно. Он удовлетворённо кивает. — А что же в следующем сезоне? Джордж и Ландо перешли в Формулу-1, да? — Да. — Это как-то сказалось на ваших отношениях? — Пожалуй, нет. Мы продолжали видеться на общих этапах и проводить время вместе вне трасс. Кацуми терпеливо сжимает челюсти. Это становится похоже на вызов – получится ли у неё сохранить лицо или он сумеет вывести её своими вопросами. Она была готова к чему угодно, – даже к вопросам об отце, – но не к этому. Осознание, что их дружба существовала публично и все о ней знали и помнят её, наверное, до сих пор, становится неожиданным открытием. Джордж и Ландо были для неё настолько личным и глубоко внутренним, что она не обращала совершенно никакого внимания на внешнее – на те слухи, которыми они тогда развлекались и некоторые из которых пускали специально веселья ради, на идиотские сплетни и предположения, на следующие словно по пятам объективы камер. Она просто была в моменте – рядом с Расселлом и Норрисом – и ничего не имело значения. — Радостно знать, что в мире существует такая крепкая дружба. Кацуми употребила бы прошедшее время. — В тот год в сети также постоянно появлялись неоднозначные видео с вашим участием. Самое яркое, пожалуй, с Дорианом Бокколлачи. Помните его? — Да, — произносит без лишней эмоциональности. — Думала, у меня спросят о нём гораздо раньше. — До сих пор не спрашивали? Она отрицательно мотает головой. — Сенсационное интервью получается, не так ли? — весело усмехается он, чуть ли не выбивая из Кацуми нервный смешок. — Да, пожалуй. — Так вот. Что же тогда случилось? Или никаких объяснений дано не было, или мне не удалось их найти. Речь о том видео, которым её скомпрометировал Агури Судзуки в комбини чуть больше месяца назад. В котором она заезжает пареньку по носу. — Ничего интересного, если честно. Обычная внутрипаддочная ссора. — Не помню, чтобы внутри паддока кто-то ссорился настолько бурно, — задумчиво отзывается Мистер Баркли. — И часто. — Тогда в паддоке впервые было две гонщицы, — деланно равнодушно бросает Кацуми. — Татьяна Кальдерон? — Да. — И что же? Как это повлияло на атмосферу внутри паддока? — Многие стремились задеть нас, а я была слишком юной и слишком эмоциональной, — дёргает плечами, неловко улыбаясь. — Сексизм? — В некоторой степени, — соглашается Кацуми. Мистер Баркли понятливо поджимает губы. — А что сейчас? Замечаете что-то подобное? — Если что-то такое и проскальзывает, то не от гонщиков, — она чувствует, что должна осветить эту тему. Не из чувства какого-то долга или чего-то вроде того. Просто вдруг подумала про Академию Ф-1 и девушек, гоняющихся в этой серии. — Знаете, не то чтобы меня это волнует – мне давно не семнадцать. Но не все реагируют так же, как я. Поэтому говорить об этом ощущается важным. — Вот как? Тогда давайте поговорим об этом. Вы сказали, что если и проскальзывает, то не от гонщиков – от кого же? Кацуми задумчиво сводит брови у переносицы. — Это даже не внутри команды, по крайней мере не в Хаасе. Да, её встретили с ощутимым скептицизмом, но так бы встретили любого гонщика-новичка, пришедшего в команду посреди сезона, не так ли? — Чаще всего это работники трассы. Ну, не все, понятное дело. В Австрии меня отказывались пускать внутрь паддока по причине «Не может такого быть». Это было забавно. Но обычно это не что-то настолько открытое – просто взгляды, полные недоверия и сомнения, и редкие смешки. Кацуми рассказывает об этом не с целью пожаловаться, ей просто хочется поделиться – чтобы девушки в гоночных сериях по всему миру знали, что не одни. В ней нет и стремления к справедливости – понятно, что её слова ничего не изменят, и понятно, что Формула-1 – безоговорочно мужской спорт и ничего с этим не поделаешь. — Вас это задевает? — Как я уже сказала, не особо, — короткая пауза. — Однако когда это отовсюду, куда бы ты не пошла, не обращать на это внимания становится всё труднее. — Как думаете, с этим можно что-то сделать? Минами тихо вздыхает. — Думаю, ничего. — Почему? — искренне удивляется Мистер Баркли. Она уверена, что он всё прекрасно понимает, но ей нетрудно произнести его мысли вслух. — Формула-1 – мужской спорт до мозга костей. — И тем не менее вы здесь. — И тем не менее я здесь, — легко соглашается Кацуми. — Удивительно, не так ли? — не может же она сказать, что её пол был одной из причин, почему её наняли. — Да, интернет давно не гудел так, как тогда, перед Австрией. — Отвечая наперёд, я не знаю, почему именно я, — этого она правда не знает. — Я могу предположить. — Давайте. Любезность прорезает её лицо полуулыбкой – ещё чуть-чуть, и лицевые мышцы атрофируются. — Мне кажется, вы самая талантливая из современных гонщиц. Брови ползут вверх неконтролируемо. Это дебильное слово – «талант» – всегда выводило её из себя. Какой, блять, талант? Вот чего-чего, а таланта в ней точно никогда не было. Дисциплина, тяжкий труд, пот, кровь и прочие жидкости – но не талант. Кацуми плавно возвращает брови на место, думая, что «самая талантливая» всё же лучше «переспала с кем-то из верхушки». — Вы вернулись в автоспорт спустя шесть лет – это удивительный срок. Обычно не возвращаются. — И тем не менее я бы не судила о себе настолько громко. Девушки в Академии Ф-1... — Это другое, — впервые перебивает Мистер Баркли. — Я не считаю возможным и правильным сравнивать Академию и Формулу-1. Болиды Академии – это болиды Формулы-4, они сильно недотягивают до болидов Формулы-1. Там соревнуются девушки вашего возраста, Марте Гарсиа было двадцать три, когда она стала чемпионкой в сезоне 2023-го года. Вам было тринадцать, когда вы стали вице-чемпионкой в Японской Формуле-4 в сезоне 2014-го года с отрывом в три очка, будучи при этом самой младшей. Удивление встаёт внутри чем-то неприятным. Зачем сравнивать? Какой в этом смысл? Удивление перерастает в раздражение, свербящее в горле резкими словами. Кацуми сжимает губы. Почему она стала вице-чемпионкой в тринадцать лет? Да потому что она была дочерью Харуто Минами, человека, жаждущего её успеха в мире автоспорта больше, чем её личного благополучия. Кисловатая мина остужает Мистера Баркли. — О чём я там говорил... А! Почему именно вы? Вы не только смогли прийти в Формулу-1 спустя шесть лет после последнего для вас сезона в Формуле-2, но и добиться во втором для вас этапе очка. Хоть и случайно, — он многозначительно ухмыляется. — Поэтому это именно вы. — Я рада, что вы оцениваете меня настолько высоко, но сравнение с Мартой Гарсиа было лишним. Я не хочу объяснять, почему. Это очевидно. — Ваша правда, — снисходительно соглашается он. — Но факт остаётся фактом. Академия и Формула-1 несравнимы, поэтому ставить себя в один ряд с другими гонщицами неправильно. Привычка держать лицо падает под гнётом его слов, уголки губ, до этого стабильно приподнятые, опускаются. — Мистер Баркли, если вы считаете Академию и Формулу-1 несравнимыми, почему вы позволяете себе размышлять о том, могу ли я стоять в одном ряду с другими гонщицами или нет? Если эти серии действительно несравнимы, то даже размышлять о чём-то подобном не имеет смысла. Я это я, гонщицы Академии – это, как неудивительно, гонщицы Академии. Я не хочу, чтобы кто-нибудь принижал их способности за счёт восхваления моих. Понимаете? — любезно улыбаясь, случайно мажет взглядом по Крису. Тот выглядит несколько беспокойным, но, встретившись глазами, подмигивает. — Я понял, — тянет Мистер Баркли. — Это весьма благородно. Ей хочется сказать, что в этом ровно ноль благородства – обычное здравомыслие и адекватность. Но она лишь кивает. Крис расстроится, если дойдёт до конфликта. — Хорошо. Давайте вернёмся к первоначальной теме. Вы хотели бы что-нибудь сказать девушкам и женщинам в автоспорте? Кацуми смотрит в объектив, кажется, во второй раз за всё время. Улыбается более искренне. — Дамы, давайте просто делать то, что нам нравится. Не будем обращать внимание на мнение идиотов, — и весело подмигивает, как пару мгновений назад это сделал Крис. Мистер Баркли усмехается, не принимая её слова на свой счёт, и довольно кивает. — Замечательно, теперь вернёмся ещё чуть раньше. Девятнадцатый год в Формуле-2. Абу-Даби. Она сдерживает тяжёлый вздох. — Насчастный случай. Система передач болида пришла в негодность к концу гонки. Вы пытались справится с несущимся на скорости в триста двадцать километров в час болидом на входе в связку восьмого и девятого, требующую сильного торможения до второй передачи и восьмидесяти километров в час. Но у вас не получилось понизить передачу с седьмой, вы убрали ногу с педали газа, но было слишком поздно. В этой связке агрессивно используются бордюры, что и стало одной из причин того, что случилось, — он сожалеюще поджимает губы. — Болид задевает барьер с внешней стороны между восьмым и девятым, его по инерции выносит и протаскивает по барьеру с внутренней стороны на выходе из девятого. Повсюду обломки, вы, лежащая на асфальте. Ужасное зрелище. Он замолкает, и Кацуми не понимает, чего он от неё ожидает. Что ей сказать? «Да, было неприятно»? — Что вы помните? — Помню, что передачи не переключались. И как потом завертело. Ассоциация со стиральной машинкой приходит в голову в тысячный раз за всё это время. — А потом? — Потом ничего. Врёт. Она помнит, что было страшно. До тошноты. Всё случилось вмиг. Её ужасно трясло, удары о барьеры на такой скорости не могли не причинить вреда. Единственное благо – система безопасности Halo, появившаяся в Формуле-2 с 2018 года, ставшая ответом на страшную аварию Жюля Бьянки. Она помнит, что было больно, но не помнит, как оказалась на асфальте, не помнит и того, как разворотило болид. — А что насчёт последствий? Вы не распространялись. У неё прекрасно получается держать лицо, да? Раз он не перестаёт сыпать вопросами. Это почти льстит. — Ну, сейчас я в полном порядке. Так что можно прийти к выводу, что они не были летальными, — усмехается Кацуми – защитная реакция. Руки прячет под стол. — Это хорошо, — выдыхает Мистер Баркли. — А что же случилось с вашей дружбой? Кацуми хочется сбежать. Спрятаться куда-нибудь. Губы искажаются в спокойной полуулыбке – кажется, в миллионный раз. — А что с ней? — В сети ходили слухи о вашей особенной близости с Ландо Норрисом. Особенной. Типа, больше, чем дружба, да? — Но после инцидента... Как будто ничего и не было. Она переплетает пальцы на коленях и принимается их выворачивать. — Мы были друзьями, но у них была своя жизнь, у меня – своя. Они только пришли в великую Формулу-1, у них были свои заботы и обязанности, — говорит ровно, сидит ровно, смотрит ровно. — То есть вы хотите сказать, что они не были рядом в то время..? Кацуми небрежно пожимает плечами, не отводя немигающего взгляда. — Но почему? Неужели они были настолько заняты? А как же эти шесть лет? — Я повторюсь. Наши пути разошлись. Мистер Баркли сомнительно хмурит брови. — А что касается вашего отца? Помнится, вы заявляли о банкротстве, но клиники Мистера Минами продолжали работать. — Он ушёл, — бросает, и пусть Мистер Баркли делает с этим, что хочет. Тот округляет глаза. Ей показалось, наигранно. — Ходил слух о романе вашего отца в BWT Arden. Это так? — Да, — равнодушно произносит Кацуми. — А кто это был? — хитро щурится он, подаваясь вперёд. — Я не помню имени. А если бы и помнила, всё равно не сказала. Она опять врёт. Мистер Баркли разочарованно опускает взгляд, но тут же возвращает его. — Ваши родители не были в разводе? — Не были. Крис неуютно заёрзал. — То есть ваш отец изменял? Кацуми смотрит в глаза напротив испытующе. Секунда, вторая, пятая. Крис почти порывается ввязаться, но она опережает. — Да, — размеренно, почти неторопливо. Мистер Баркли восторженно вздыхает – поистине сенсационное интервью. Она борется с желанием устало спрятать лицо в ладонях. — Ваш интерес был удовлетворён? — Да, — взбалмошно отвечает он, представляя реакцию общественности. — Тогда, может быть, отпустите меня? — учтиво улыбается Кацуми, неожиданно почувствовавшая каждый блядский шов футболки. Становится жарко. Очень хочется пить. Она принимается массировать центр левой ладони большим пальцем правой. — О, конечно-конечно! Как я могу вас задерживать? — он вновь протягивает ладонь, ей не хочется к ней прикасаться, но она отрывается от успокающего действия и послушно пожимает. Улыбается так дружелюбно, как может, и встаёт из-за стола. Как только оказывается вне поля зрения камеры, собирает волосы в высокий хвост. Крис провожает интервьюера. Кацуми прячется в своей комнате. День был удивительно неплох. Конечно, он не мог не испортиться.