Психологическая поддержка

Двадцать пятое июля, пятница. Спа-Франкоршам, Ставло, Бельгия. Ландо в задумчивости теребит рукава комбинезона. «Наши пути разошлись.» И по чьей же вине? Вздох вырывается из груди с таким трудом, что Маги рядом вздрагивает. Личная комната в моторхоуме Макларен вдруг начинает казаться слишком тесной. — О чём думаешь? Женский голос прорезает давящую тишину. Ландо съезжает по диванчику, закидывая руки на подлокотник и спинку. — Ты переживаешь? Но сегодня же даже не основная квалификация? — Я... — он укладывает голову на мягкую спинку. — Я когда-нибудь заставлял тебя думать, что я ублюдок? Ландо на неё не смотрит, но ему и необязательно, чтобы знать, как свелись у переносицы тонкие брови. — В смысле? — В смысле взаимоотношений. Я когда-нибудь вёл себя, как мразь? — Ну, только когда ты зажимаешься с парнями в клубах, — шутливо отзывается она. — А так нет. Ландо поворачивает голову набок, глядя на сидящую вполоборота Маги. Её светлые волосы, уложенные по обыкновению бесподобно, поблескивают в искусственном свете. Светло-голубые глаза наталкиваются на его в немой задумчивости. — В последнее время я себя таким ощущаю, — признаётся Норрис, решая уже выложить всё карты на стол. Эта недосказанность, вызванная внутренней путаницей, выводит из себя. — Почему? — чуть взвинченно восклицает она. — Я ничего такого не делал, — спешит оправдаться. — Но о многом думаю... И тебе вряд ли пришлись бы по душе такие мысли. Маги терпеливо поджимает губы. — Объясни. — Ну, — он должен быть с ней честным. — Помнишь тот разговор с Джорджем? Вопрос заставляет её нахмурится. Она тогда впервые услышала о Кацуми Минами, точнее – о её участии в жизни Ландо. И, как ей тогда показалось по реакции Норриса, это участие не сводилось к обычному знакомству или поверхностной дружбе. — Вы состояли в отношениях? — прямо спрашивает Маги. Ландо поднимает голову с подушки и столбенеет, его взгляд, обращённый вроде на неё, устремляется куда-то совершенно мимо. Она видит, как жевательные мышцы приходят в движение и сощуриваются глаза. — Я... — почти шёпотом. — Я не знаю. Корсейру в недоверии пытается поймать его взгляд. — Как, «не знаешь»? Как подобное можно не знать? Он только вздыхает – ещё тяжелее, почти срываясь на усталый, даже растерянный стон. — Ландо, милый, — она кладёт руки на широкие плечи и слегка потряхивает, наконец встречаясь с ним глазами. Маги смотрит доверительно. — Когда это было? Шесть лет назад? Даже если что-то и было, оно безвозвратно прошло. Я не знаю решительно ничего о том периоде и ваших взаимоотношениях, но ты ведь не считаешь, что бросить меня ради человека, который был в твоей жизни так давно и так неожиданно объявился вновь, будет правильно? Ландо зажмуривается. — Я понятия не имею, что будет правильно, а что – нет. Я только знаю свои мысли и то, что отношения меня отягощают. — Что? — она отпрянула. — Я не это имел в виду. Мысли отягощают отношения, а не отношения – меня, — проводит по лицу ладонью. — Я уже ничего не понимаю. — Ладно, — она прекрасно знает, что обычно эмоции Ландо вырываются быстрее, чем он успеет их правильно сформулировать. — Давай поговорим об этом в воскресенье, м? Откатаешь этап, и мы спокойно во всём разберёмся. — Я лучше бы прояснил всё сейчас, — он смотрит на неё в таком искреннем замешательстве, что она удивляется – это совершенно не тот вечно улыбающийся человек, каким Ландо был всё это время. Маги его почти не узнала – она была уверена, что его мало что может волновать. Он всегда был в приподнятом настроении, всегда был полон духа, который ничто не могло сломить. — Не смогу спокойно поехать... — Просто постарайся об этом не думать, ладно? — она кладёт руки ему на грудь и вот-вот собирается в успокаивающем жесте погладить, когда Ландо цепляется за её ладонь и отводит от себя. — Хорошо, поговорим позже. *** В Ставло солнечно. Три фигурки нестройно двигаются вдоль трассы, пробегая мимо тёмно-зелёной растительности Арденнских лесов, подступающих к краям Спа-Франкоршам и будто стремящихся присоединиться к их детской гонке. — Моя мама любит говорить: «Не торопись, а то успеешь», — на последнем издыхании произносит Крис, замыкающий пелотон. — Странная фраза, — признаётся Ансель, пытающийся подстроиться под Джонсона, но тело на физическом уровне отказывается бежать со скоростью улитки. Кацуми мелко кивает, всеми правдами и неправдами стараясь отбиться от назойливых мыслей об утреннем телефонном разговоре. Бег в этот раз отказывается в этом помогать. — Ещё один круг? — бросает назад, оборачиваясь и продолжая бежать спиной вперёд. Крис выглядит так, будто вот-вот умрёт. Наверное, Льюис Хэмилтон ощущает себя в Феррари также. Аналогия, пришедшая из-за цвета кожи? Обычно она не думает о Льюисе Хэмилтоне посреди дня. — Только один? — вызывающе спрашивает Ансель. — Да брось. И всё? — ускоряется, пробегая мимо и хлопая по плечу. — Я себе не прощу, если отстану от тебя, коротконожка, — Крис совершает рывок из последних сил, догоняя Де Зордо. — Ты задыхаешься, — скептично отзывается Кацуми и спешит за ними. Джонсон только посмеивается, сбивая дыхание ещё сильнее. Трасса, которая, казалось, несколько затихла после утренней практики, вновь оживает, чтобы подготовиться к квалификации к спринту. Они бегут – Кацуми и Ансель уже открыто соревнуются – мимо редких работников, провожающих их удивлёнными взглядами. Трибуны пустуют, болиды спокойно стоят в боксах, но не люди – шевеление повсюду. Огромный механизм – почти муравейник – приходит в движение, которое едва ли прекратится вплоть до вечера воскресенья. *** Утро этого же дня. Кацуми знает, что мама не звонит, потому что боится, что она не возьмёт трубку. Это значило бы, что её опять бросили. — Алло. Слышит, с каким облегчением выдыхает на той стороне Акико Минами. — Мам. Она меряет взглядом лежащий рядом чёрный комбинезон под сбивчивую речь. Большая белая «H» в красном квадрате на уровне солнечного сплетения; восьмёрка чуть ниже тазовой кости, справа; флаг Японии с выведенным рядом «MINAMI» по центру пояса. — Да, всё в порядке. Ты же слышишь мой голос? Значит, я не вру. Кацуми закрывает глаза и откидывается на подушки спинки. — Всё в порядке. Я скоро приеду. Рука ложится поверх лба. — Нет. Всё в порядке. Я жива и здорова. Нет, я не в сексуальном рабстве. Нужно просто потерпеть. — Я приеду и заплачу ему, он больше нас не побеспокоит. Как часто он приходит? Ну, продержись ещё чуть-чуть. Я вернусь и всё решу. Просто зажмуриться и перетерпеть. — Я не бросила тебя. Я бы никогда... Резкие слова с той стороны связи лишь утомляют. — Нет. Не переживай. Да, я понимаю, как тебе тяжело, но нужно потерпеть ещё немного. Скоро всё будет лучше. Он же тебя не трогает? Вот и славно. Я никогда не оставлю тебя, просто помни об этом. Обвинения затухают. — Да, всё будет хорошо. Я скоро вернусь. Рука, сжимающая телефон, с негромким хлопком приземляется на чёрный флок диванчика. Летний перерыв она проведёт в Японии. Команда выплатит первую зарплату, которой с лихвой хватит погасить долг. И почему после каждого разговора липкое, совершенно омерзительное в своей настойчивости чувство вины стягивает кожу? Будто она не пытается сделать всё, чтобы стало лучше. Будто она ничего не делает. *** Двадцать шестое июля, суббота. Ну, вчерашняя квалификация прошла так, как они обычно проходят в Хаасе: шестнадцатое и четырнадцатое. Выход Кацуми во второй сегмент не сыграл хоть какой-нибудь роли. Это было ожидаемо, так что она испытала по этому поводу чуть больше ничего. Причиной «чуть больше» стала восемнадцатая позиция Льюиса Хэмилтона. Надежда – не та вещь, что подпитывает Кацуми или хотя бы изредка её посещает. Поэтому от спринта ожидает примерно того же, что и от квалификации, – за пятнадцать кругов она попросту ничего не успеет предпринять. — Мисс Минами, — учтиво здоровается Андреа Де Зордо, проходя мимо. — Мистер Де Зордо, — в тон отвечает она, сторонясь, чтобы предоставить «будущему свёкру» чуточку больше места для движения. Хотя пока он не свёкр даже в кавычках – их дружная троица решила не торопиться и побудоражить заинтересованную общественность их с Анселем редкими, неоднозначными, но дарящими почву для воображения взаимодействиями. Вот и сейчас: камера парит огромной мухой в её боксе, не сводя объектива. Кацуми стоит рядом с болидом, Ансель копошится снизу. Минами подходит ближе и присаживается на корточки. — Нас снимают, — шепчет она, наклоняясь ближе. — Я понял, — поднимает светло-карие глаза. — Такую дуру сложно не заметить, — имеет в виду камеру. Кивок теряется в повороте головы, когда она утыкается взглядом в переднее антикрыло. — Чем занимаешься? — тихо-тихо спрашивает Кацуми. — Проверкой. Дело, безусловно, важное. Переднее антикрыло – первая точка контакта болида с воздухом. Хоть что-то будет не так, и на старте можно поставить крест. — Надеюсь, на пятнадцать кругов тебе одного хватит? — Угу. — Я пошутил, если что. Мы привезли несколько старых. На всякий случай. — Угу. — Ты сегодня неразговорчива. — Угу. Кацуми гипнотизирует ярко-красные рабочие закрылки, поверх которых белым выведено «Money». На правых – «Gram». — Ты... Волнуешься? — в обычно бесцветном голосе столько недоверия, что она вынуждена прервать своё, несомненно, не менее важное дело. — Нет. — Что тогда..? Кацуми отмахивается. — Полагаюсь на тебя, — и, опираясь на плечо Анселя, поднимается. Стоит только оторвать от болида взгляд, как перед глазами появляется камера. Она не знает, что лучше: режиссёр-профессионал, показывающий сейчас в трансляции чью-нибудь важную работу, или режиссёр-ублажитель публики, транслирующий их двоих. Для их замысла предпочтительнее второе. — Время, Кацуми, — Крис появляется словно из ниоткуда. — Выкатываем, — и пихает в руки шлем с балаклавой, на что она просит подождать. Поправляет волосы, стянутые в тугую косу, спрятанную под комбинезоном, суёт в уши наушники, надевает балаклаву и шлем. Джонсон передаёт перчатки – она натягивает и их. Увесистый хлопок и широкая улыбка от Криса, она разворачивается и залезает в кокпит – дело едва ли более приятное, чем вылезание. Кто-то из команды подаёт карбоновый подголовник, помогает установить, проделывает ту же процедуру с рулём, на который она тут же укладывает ладони. Пальцы в перчатках сжимают углепластик. — Готова? — голос Ронана в наушниках. — Угу. — Славно. Пятнадцати кругов мало, или нам всё-таки стоит быть готовыми? — шутливо осведомляется он. Второй за последние пять минут. — Приберегите готовность на завтра. И следует тяжёлый вздох. — Ладно, поехали, — напоследок говорит гоночный инженер и отключается. Джонатан Хил стоит прямо напротив, ожидая подходящего момента для выезда. Когда начинает шагать назад и махать рукой, как бы подзывая, Кацуми остаётся только вдавить педаль газа в пол, постепенно увеличивая давление. Он машет в сторону, и руки автоматически крутят руль вправо. Впервые за день она почувствовала что-то больше угнетающей апатии, сцепившей на её горле клешни особенно крепко. Всё хорошо. Она это понимает. Она понимает, что шутки Криса смешные, и пытается заставить себя радоваться им. Понимает, что в определённых случаях должна чувствовать, так же остро, как и понимает, что этого не чувствует. Понимает, что нет причин для уныния – которое всё равно утаскивает в свои бесцветные объятия. Кацуми понимает, что всё хорошо – головой, эта же голова всеми силами пытается заставить её почувствовать хоть что-то. Она ощущала эмоциональный подъём, когда вся эта удивительно нереалистичная история с Формулой-1 оказалось правдой. Она помнит, что чувствовала приятное волнение, помнит, сколько настоящего удовольствия принесла гонка в Великобритании. И совершенно не помнит, чтобы подобные ощущения посещали её вне болида. Даже когда она впервые показалась на Ред Булл Ринге, всё, что было внутри, – звенящая тишина. Она даже не переживала. Не думала, как примут её совершенно незнакомые люди. Ей было плевать и на нападки напарников по команде, и на журналистов с этими идиотскими вопросами. Но тогда всё-таки было по-другому. Было по-новому и оттого непривычно. Сейчас же, когда она стала частью команды, когда гоночный антураж перестал беспокоить – даже отголоски эмоций затихли, те крохи, которыми она пыталась насытиться и которые реально насыщали – чуть-чуть, едва ощутимо, но приносили чувство насыщенности, наполненности. Цельности и вытекающей из неё нормальности. Осталось то, что было последние шесть лет. Ощущение отсутствия внутри чего-то очень важного, чего-то жизненно необходимого. И с каждым днём – с каждой ситуацией, когда она должна быть весёлой или счастливой, да хотя бы раздражённой, её мысли становятся медленными, а всё вокруг – мутным, – становится всё труднее. Не труднее улыбаться или казаться нормальной, труднее игнорировать этот вакуум отчуждённости внутри. Прикусывает губу. Не время и не место размышлять о подобном. Стартовая сетка заполняется болидами. Кацуми аккуратно подруливает в прямоугольник краски на асфальте. К тому же единственное место, где внутри неё начинает что-то происходить, – это здесь. В кокпите. И это так по-злому смешно. В кокпите – в месте, где всегда проверялась её ценность, где вся её личность ставилась под вопрос столько раз, что в итоге сравнялась в землёй. Кацуми прикусывает губу сильнее. Перед ней красуется Ред Булл Юки Цуноды с ярко-белым «ORACLE» на обратной стороне заднего антикрыла. Механики обступают болид, тут же скрывая шесть букв. Она чувствует, как кто-то из команды тормошит её шлем – очевидно, в жесте подбадривания. Глаза цепляются за мелькающие белые буквы. «ORACLE». Что это вообще такое? Понятно, спонсор. Но что за компания? Ладно, всё хорошо. Хуже точно не будет. Пришло время немного поразвлечься. *** Пятнадцать дополнительных раз, чтобы попрактиковать левый Blanchimont и шикану Bus Stop – как будто она не тратила на это всю свою недолгую карьеру в Формуле-2 и GP3. Мысль, что Спа-Франкоршам – одна из самых изъезженных ею трасс оказывается неожиданной. Она никогда не была её любимой. Впереди два изумрудных болида, успевших обменяться позициями ещё на старте, поблёскивают в лучах солнца, которого по прогнозам не ожидалось. Впрочем, мысли о прогнозе испаряются так же быстро, как за ней оказывается ярко-красная Феррари. Эстебан пропустил Хэмилтона без особых пререканий, да? Только второй круг. Ей хочется думать, что, стартовавший пятнадцатым, Нико Хюлькенберг всё-таки побадался. Присутствие на хвосте кого-то такого заставляет встрепенуться. Кацуми начинает смотреть в зеркала с удвоеннной старательностью. Она не пропустит его – говорит внутри что-то очень упрямое, отдающее нездоровой адреналиновой зависимостью. О последнем подумает позже. Спа-Франкоршам – одна из лучших трасс для манёвров из-за длинных прямых и частых зон торможения. — Кацуми, сзади Хэмилтон. Она не отвечает, концентрируясь на болиде за задним крылом. Феррари подкатывает удивительно быстро, ещё немного, и прямая Kemmel, по которой они несутся, подарит ему шанс с помощью слипстрима обогнать на торможении перед правой-левой шиканой. Кацуми столько времени угробила в симуляторах, оттачивая конкретно эту трассу до идеала, что это не проблема. Чуть уходит с траектории, не позволяя собрать слипстрим, и тут же резко возвращается, оставляя катастрофически мало места и вынуждая притормозить. Шпилька вниз даёт ей возможность оторваться – на пару сотых, не больше. Внутри поднимается оголтелый азарт. Кацуми Минами, девчонка, проводящая свой третий этап, или Льюис Хэмилтон, чемпион, проводящий свой девятнадцатый сезон? Ответ, кажется, очевиден. Он сидит на хвосте так плотно, что она, едва не теряя контроля, всё сильнее вжимает педаль газа, проходя двойной левый на спуске. Где Хаас, а где Феррари? Многие в последнее время говорят, что примерно на одном уровне. Усмешка – откровенно лукавая – растягивает её губы. По радио не тревожат – спасибо за это. Третий сектор, открывающийся быстрым правым выходом, сулит либо всё, либо ничего. Её личный вызов. Кацуми тревожит лепесток повышения передач, восьмёрка на экранчике помогает разогнаться до трёхсот двадцати. Она входит в легендарный Blanchimont, ощущая перегрузку каждой косточкой – и это так приятно, так совершенно умопомрачительно, что ярко-красный болид за спиной на мгновение перестаёт существовать. Только на мгновение, потому что торможение перед шиканой опять приближает соперника. Минами уверена, что проезжает Bus Stop едва ли не безукоризненно – до каждого чёртового миллиметра, до каждого громкого «Плохо!», «Слишком узко!», «Мерзавка!». Казалось бы, срок годности этих слов вышел ещё лет шесть назад, но они настолько свежи в воспоминаниях, что гноятся в мозгу омерзительными паразитами. Близость к Астону позволяет активировать ДРС. Она не думает, что сможет объехать Фернандо Алонсо, но надеется придержать Хэмилтона за собой. Это так невообразимо удивительно! Она, Кацуми Минами, между такими гонщиками. Они гонялись с Себастьяном Феттелем – мысль, поджёгшая желудок трепетным волнением. Давно забытым. Поворот за поворотом – строгая, серьёзная концентрация вытягивает Кацуми в тугую струну. Она смотрит в оба, напряжена до такой степени, что тронь, и струна разлетится в щепки. Злость и нетерпение в ярко-красном болиде становятся всё очевиднее, её защита – всё отчаяннее. Собранность не перекрывает внутреннего куража, который возбуждает всё её естество, до этого необратимо тонувшее в глухой тишине. — Кацуми, за этим весело наблюдать, — даёт не самую профессиональную оценку происходящему Ронан. — Было бы неплохо, если бы ты попробовала обогнать Алонсо. — К нему не так-то просто подобраться, когда прямо за тобой Сэр Льюис Хэмилтон, — взбалмошно отвечает она и отпускает кнопку радио. Сложнейшая точка для неё – зона торможения после прямой Kemmel. За счёт наката обогнать настолько просто, что ей постоянно приходится контролировать траекторию болида сзади. Кацуми чувствует. Она чувствует себя, болид и ещё дюжину эмоций, которые в обычной жизни ей недоступны. Это выбивает из колеи, но она упрямо держится – за желание не дать обогнать. Не проиграть. Когда четырнадцатая позиция вместо пятнадцатой стала для неё победой? Наверное, тогда же, когда и приползать домой после трёх подработок? Хаас всё такой же неловкий и недобирающий – Мистер Де Зордо сказал, что новая конфигурация будет готова к Нидерландам. Бывает, его заносит в выходах из скоростных, но у Кацуми получается предотвращать это всё лучше и лучше, а если не выходит, то подлавливать траекторию не составляет большого труда, хоть и лишает десятых секунды. Пятый круг, восьмой, десятый. Она ускользает от красного пятна с такой изворотливостью, что не удивится, если завтра её в сети прозовут Кацуми-уж на сковородке-Минами. Впрочем, она узнает об этом, только если Крис расскажет. Последняя шикана круга дарит ей чувство отвратительной гордости. Те часы, проведённые под строгим, не терпящем ошибок надзором, сохранили навыки даже спустя годы. Но она, конечно, нагоняла отставание в Маранелло. Двенадцатый круг, четырнадцатый. Сбивается дыхание – главная причина бросить курить. Кацуми всеми силами старается привести его в норму. Льюис Хэмилтон не отстаёт, в нём столько прыти, сколько от Феррари этого года не ожидается. Он наседает, подкатывает перед медленными поворотами так быстро и так уверенно, что у неё едва получается уносить колёса. Удовлетворение очередным удачным выскальзыванием вырывается из груди несдержанным смешком. Пятнадцатый круг. Его последняя попытка перекрестить в выходе из шиканы остаётся лишь попыткой. Финишная прямая – четырнадцатое место, Льюис Хэмилтон остался за ней. *** Кацуми торопится в моторхоум, минуя толпы работников. Гости давно разошлись. Завязанные вокруг пояса рукава комбинезона вынуждают постоянно их поправлять. Ей нужно покурить – заполнить оглушающую пустоту, успокоить зудящую брешь. — Кацуми! — летит из-за спины, заставляя остановиться. К ней, едва ли не путаясь в идентично завязанных рукавах, спешит оранжевое пятно. Она замирает посреди паддока чуть растерянно. Ландо Норрис приближается, параллельно подтягивая костюм. Он кажется радостным – с яркой улыбкой, морщинками у глаз и прищуром. — Привет. — Привет, — оглядывает его – запыхавшегося, потного, растрёпанного, пахнущего шампанским – с присущим ей спокойствием. — Как дела? — возбуждённо переминается на месте, не переставая лучезарно улыбаться. — Неплохо, — она теряется в его эмоциях так же сильно, как в их полном отсутствии внутри себя. — А у тебя? Кацуми чувствует, как мозг – или кто там ответственен за выработку эмоций? – замедляется. Почти замораживается. Деградирует. Это даже не растерянность – такая тупая потерянность. Полная оторопь. — Круто! — взволнованно отзывается Ландо. — Как твой палец? — и он опускает голову, любопытно вглядываясь вниз. — Нормально, — чуть поднимает руку, и Норрис тут же осторожно поддерживает ладонь снизу и наклоняется, внимательно разглядывая. Неожиданно прикасается кончиком указательного пальца к суставу – тому самому, что теперь торчит, – и поднимает глаза. Кацуми плавно высвобождает руку и расслабленно улыбается. — Убедился? Ландо хмурится, но кивает. — Вот и молодец. Поздравляю с подиумом, — и хлопает по плечу. Когда начинает отворачиваться, чтобы продолжить путь за пачкой сигарет, чувствует, как запястье оказывается в несильном захвате. — Вообще, я хотел кое-что спросить, но тебя нигде не найдёшь, и в Инсте ты не отвечаешь. Он отпускает, скрещивая руки на груди, словно не зная, куда ещё их можно деть. — У меня нет Инстаграмма. Я давала номер Джорджу, он сказал, что поделится с тобой в случае чего. Его глаза лезут на лоб. — Что?! Ты дала ему номер?! Он сказал, что у него его нет! — громко запричитал Ландо, привлекая лишнее внимание. Кацуми моргает. — И почему у тебя нет Инстаграмма? — Так что ты там хотел спросить? — у неё зудят лёгкие. Отчаянно требуют внимания – дыма дешёвых сигарет. — Ну, по поводу твоего интервью. Ты сказала: «Пути разошлись», — нерво прикусывает губу Норрис. — Что ты имела в виду? — А что под этим можно иметь в виду? Или мне следовало сказать, что меня бросили? Его брови стремятся к переносице со скоростью болида в О Руже. Голубые глаза наполняются непониманием, это почти коробит. — Что..? — К чему этот разговор? — устало спрашивает Кацуми. — Всё в прошлом. — Нет, погоди, кто кого бросил? — он произносит это с такой интонацией, – будто это неочевидно, будто она сморозила полнейший бред, – что её едва ли не передёргивает. Бледные губы сжимаются в тонкую линию. — Не место и не время, — твёрдо говорит она и опять порывается отвернуться. — Нет, стой, — и опять хватается за запястье. Она выдёргивает его чуть резче, чем стоило. Тихий вздох срывается с губ. Оборачивается. — Вот так просто? — раздражённо спрашивает Ландо. — По-хорошему, это я остался в идиотах. Она дёргает бровями. Что? — Поговорим об этом позже, — вяло говорит Минами. — Почему не сейчас?! — Оглянись. Ландо действительно начинает вертеть головой, и, пока пытается разглядеть причину, – находя лишь пару зевак, которые в теории могли бы разнести какой-нибудь очередной слух, не больше, – Кацуми быстрым шагом смывается прочь. — Дай хоть номер! — кричит вслед, и она на ходу оборачивается. — Попроси у Джорджа! — и возобновляет путь до пачки сигарет, одиноко ожидающей её в кармане джинсов. Судорожный вздох пронзает грудную клетку, Норрис спешит в моторхоум. Ему нужен телефон. «Или мне следовало сказать, что меня бросили?» О чём она вообще? Кацуми была той, кто исчез из их жизней, будто её никогда и не было. Будто двух сезонов, полных эмоций, ярких поездок и взаимоподдержки, никогда не случалось. Будто её, в целом, никогда не существовало. — Ландо, поздравляю с подиумом! — радостно улыбается Маги, когда он распахивает дверь комнаты. Двигается резко, выглядит, должно быть, возмущённо. — Спасибо, — цедит сквозь зубы и наконец добирается до телефона. Жмёт на нужную иконку и принимается листать. «Джорджи». Корсейру, поднявшаяся с дивана, смотрит на него в недоумении и дёргает подбородком в невысказанном вопросе, Ландо порывисто отмахивается и тут же, наблюдая, как меняется выражение лица Маги, об этом жалеет. Гудок, второй. — Подожди немного, — извиняющимся тоном просит Норрис, та кивает, сторонясь, когда он вдруг начинает наматывать круги вокруг кушетки. Ещё хоть один блядский гудок, и он свихнётся. Его, на благо всему миру, не следует. — Ландо? — звучит удивлённо. — Джордж, как ты мог?! Я думал, мы друзья! — преувеличенно драматично восклицает, не переставая шагать туда-сюда. — Что опять случилось? — устало выдыхает вопрос Расселл. — У тебя был её номер! Всё это время! — А-а-а... — А ты говорил, что нет! Ты же знаешь, насколько... — Вы поговорили? — А сам как думаешь? — Ландо останавливает, липкая ладонь зарывается в спутанные волосы. — Когда она дала тебе номер? — Перед Сильверстоуном. — Что?! Господи, Джордж, я понимаю, что мы больше не настолько близки, но чем я заслужил такое безразличие... — Послушай! — прерывает гневно-печальную тираду. — Да, мы поговорили ещё тогда, она дала свой номер ещё тогда. Я не давал его тебе, потому что беспокоился. — О ком? — О вас двоих. — Почему? — Я подумал, что так будет лучше. Между нами с Кацуми не было того, что было между вами. Мне показалось, что не следует ворошить прошлое, хотя именно этим ты, судя по всему, намереваешь вот-вот заняться. Ландо задумывается, поглядывая на Маги, усевшуюся обратно и уткнувшуюся в мобильник. — Ты смотрел её последнее интервью? — продолжает Джордж. — Да. — И тебе не показалось, что что-то не так? — Ну, только если слегка... — Вот. Кажется, ей тяжело. Я не хотел приносить вам двоим больше беспокойств. Ты встречаешься с Маргаридой, Кацуми, кажется, тоже начала с кем-то. Лучше оставить всё, как есть. С той стороны связи повисает тягостное молчание. — Ладно, я услышал тебя. Но у тебя не было права решать за меня, — бросает Ландо. — Скинь мне номер. — Окей. И что ещё за «Мы больше не настолько бли..? Норрис отнимает телефон от уха, жмёт на красный кружочек и устало валится на диван. Тяжёлый вздох, Маги не отрывает глаз от экрана. Что ж, у неё есть полное право на него обижаться. Ландо полный ублюдок.