Психологическая поддержка

Двадцать седьмое июля, воскресенье. Числу четырнадцать очень понравилось быть за Кацуми, да? Основная квалификация прошла так же, как и квалификация к спринту. Но не для Эстебана – он сумел выйти в третий сегмент и заработать десятое время. Кацуми не знает точно, но, кажется, её маленький успех в спринте немного его подпалил. Она не задумывает сильно заранее – при «планировании» гонки нужно исходить из стартовых позиций, так что такой расклад её ни порадовал, ни огорчил. Впрочем, «планирования» обычно недостаточно, всё скатывается в откровенную импровизацию – как было в Великобритании. Не то чтобы три разбитых антикрыла входили в её довольно незатейливый план под названием «Сделать всё, чтобы заработать очко». Не очень-то подробно и детализировано, но сработало. В этот раз стоит повысить ставки. «Сделать всё, чтобы финишировать первой». Или «первым». Окон ближе, так что логичнее будет добиться желаемого за счёт него. Мысли путаются в голове так же, как её конечности в одеяле. Сидит в кровати, тупо уставившись в никуда. Четырнадцатое и десятое. Сначала нужно доехать до Эстебана. Между ними два Кик Заубера и Пьер Гасли. Допустим, она сможет стартовать лучше Нико Хюлькенберга, который разделит с ней стартовую линию. За этим попытаться накатить после первой прямой? Но не стоит забывать и о защите. Сразу за Кацуми – Сайнс и Хэмилтон. Наличие второго на хвосте вновь не может не показаться наказанием свыше. «Смогла продержаться против него четырнадцать кругов? Что насчёт сорока четырёх?» Она не представляет, как себя чувствует Сэр Льюис. О том, что Карлос и Льюис будут стартовать с пит-лейна, она узнает позже. Бледный солнечный свет пытается пробиться сквозь узкую щель штор, пока сгорбленная фигурка намертво замирает в безразмерно большой кровати – хоть малейшее движение, и потолок обрушится. На самом деле, лавину сейчас пытается пережить её разум – какой поворот больше подходит для обгона, на каких шинах лучше стартовать, учитывая облачность и ненулевой шанс дождя, насколько ей можно обнаглеть и сколько штрафных очков появится в лицензии уже к вечеру. Минута за минутой, тишину в номере можно потрогать – тягучую, ватную, но спокойную. Кацуми думает обо всём с умиротворяющим предвкушением. Солнце становится всё навязчивее – последняя попытка пробраться внутрь, прежде чем спрятаться в объятия серых туч. Стартовать все будут, скорее всего, на сликах. Время пит-стопа предугадать сложно – может выехать машина безопасности или пойти дождь. Когда контуры шкафа для одежды начинают плыть от излишней концентрации, отрезвляюще вибрирует телефон. Кацуми чуть ли не вздрагивает. Размораживается и тянется до прикроватной тумбочки – кровать настолько нецелесообразно огромна, что приходится потратить на это больше протягивания руки и совершить пару перекатываний. Вытаскивает зарядку, провод шлёпается на пол с глухим стуком. Два сообщения. «Это я.» «Запиши меня.» Кто бы это мог быть? Пальцы плавают по клавиатуре: «Ландо». И спустя пару мгновений – шесть лет – дописывает «Норрис». «Ландо Норрис». Глаза скользят по буквам во второй раз, когда в номере раздаётся громкий, сбивчивый стук. — Кацуми! Завтрак! Ты опять проспала? И она пулей вылетает из кровати, путаясь в одеяле, пижаме и собственных конечностях. Подскакивает к двери и впускает Криса, тут же скрываясь в ванной. Чистит зубы, расчёсывает волосы – не больше трёх минут. Спешно выходит, натыкаясь на несерьёзно укоризненный взгляд. — Прости-прости. — Ничего, Мисс Самооборона Японии, можешь не спешить. Она смотрит искоса в некотором недоумении. — Звучит как Министр Обороны Серхио «Чеко» Перес, — добавляет Крис, улыбаясь и разворачивая телефон экраном к ней. Кацуми подходит ближе и чуть наклоняется к мобильнику. Сначала вырезка её слов из интервью – «Дамы, давайте просто делать то, что нам нравится. Не будем обращать внимание на мнение идиотов» – и потом кадры её защиты от Льюиса под тяжёлые биты. Смешок срывается с её губ, прежде чем она шагает в сторону чемодана. — Интернет разделился надвое. Фанаты Льюиса против... Не знаю, как их обозвать... Всех остальных? — весело отзывается Джонсон, покручиваясь в кресле на колёсиках. — И кого больше? — скептично осведомляется Кацуми, прекрасно зная ответ. Вытягивает из чемодана футболку, которую пока не успела поносить. Чёрная, чуть приталенная. — Не знаю. Всех много. И все ругаются! Джинсы сползают со спинки кресла, когда она проходит мимо, заставляя Криса податливо отклониться. Опять прячется в ванной. — Даже под твоими постами! — звучит приглушённо, и она опять хмыкает. Цирк – тот, который ждали в Хаасе и который наконец случился. Ну, начался он ещё в Австрии. Короткий взгляд в зеркало – бледная кожа, синяки под глазами и удивительно прямые волосы. Обычно после сна их едва ли можно отличить от разваливающегося гнезда, каждый прутик которого вот-вот норовит или спутаться с другим, или выпасть. — Твоими постами, — поправляет она, оказываясь лицом к лицу с Крисом. — Ты чего это? — отступает на шаг. Довольная улыбка медленно-медленно растягивает его губы, он почти шепчет: — А ещё Сэр Льюис Хэмилтон на тебя подписался. Кацуми негромко фыркает. — И что с того? Разве обычно это как-то по-другому происходит? Все на всех подписаны. — Ну, он взаимно подписан только на Шарля, Джорджа, Феррари и ещё парочку аккаунтов. — Ох! — театрально восклицает она. — Это такая честь для меня! Отмечу этот день в своём карманном календарике и буду повсюду носить его с собой. — У тебя есть карманный календарик? — Понятия не имею, существует ли подобное. Мы идём завтракать или как? — Идём. — Тогда отодвинься, кроссовки перегородил. Крис, продолжая глупо улыбаться, наконец двигается в сторону. Путь от номера до приотельного ресторана занимает не больше трёх минут. Внутри людно и шумно, в толпе мелькают знакомые лица, но она упрямо старается делать вид, что не замечает, вглядываясь в блюда, предоставленные на выбор шведским столом. Кацуми привычно следует инструкции Алвы, которую та не забыла прислать в сообщении. Хотя не то чтобы она в ней нуждается. Крис растворяется в массах, форсирующих мимо столов с едой. Яичница-болтунья, шпинат, греческий йогурт, овсянка, банан, миндаль, зелёный чай – когда чётко сбалансированный завтрак собран, остаётся самое тяжёлое – найти Джонсона. Парочка толчков в плечи, пока она тщетно пытается разглядеть его в толпе. Людей настолько много, что воссоединиться не представляется хоть сколько-нибудь возможным. Кацуми обнаруживает, что телефон остался валяться в кровати, потому решает не тратить время на заранее проигранную гонку и позавтракать в одиночестве. Впрочем, оно нарушается почти сразу же. Минами заканчивает с яичницей, когда игнорировать навязчивое чувство, будто кто-то смотрит, становится нереально. Отрывается от быстро пустеющей тарелки: напротив никого, справа окно, а вот слева, кажется, и находится источник беспокойства. Она пытается посмотреть как бы невзначай, но сверлящий взгляд настолько упрям, что приходится взглянуть открыто. Льюис Хэмилтон сидит за столом, медленно что-то пережёвывая и не отрывая карих глаз. Когда взгляды пересекаются, он едва заметно кивает. Кацуми повторяет. А потом он указывает на её стол. Хочет присоединиться? Она опять согласно мотает головой, и Льюис поднимается из-за стола, прихватывая тарелки – укладывается в два захода. — Мы ещё не представлялись друг другу, – бархатистый голос звучит спокойно. — Но едва ли теперь в этом есть нужда. Её губы дрогнули в беззаботной усмешке: — Да. Едва ли. — Ты неплохо защищалась вчера, Мисс Самооборона Японии, — признаёт Льюис со слабой улыбкой. — Спасибо, — удивлённо. Это идиотское прозвище начинает казаться всё более идиотским. Он откидывается на спинку стула и сканирует её оценивающим взором, пока она методично поглощает йогурт, разглядывая его в ответ. Льюис Хэмилтон. Вот так близко. За одним, блять, столом. За завтраком перед гонкой. — Признаться честно, я не слышал о тебе до Австрии. Вчера, конечно, многое узнал, но не то чтобы стало понятнее – как ты вообще здесь оказалась? Кацуми спешно проглатывает йогурт. — Сама не знаю. Вселенская удача. Или наоборот? Он вопросительно приподнимает брови. — Вселенские неудачи в Хаасе. — Ну, не настолько же, — противится Льюис, на что она лишь пожимает плечами. — Хотя ты довольно неплохая гонщица, как я успел заметить. Внутри просыпается старая Кацуми Минами, для которой в своё время не существовало гонщиков лучше, чем Себастьян Феттель и Льюис Хэмилтон. Нынешняя Кацуми Минами всеми силами пытается заткнуть свой рот, но раньше она была куда упрямее и своенравнее. — Не думаю, что во вчерашней защите много моей заслуги. Если бы не Феррари... Он снисходительно усмехается. — Ты права. Будь я в Мерседесе, мне хватило бы поворота, чтобы объехать тебя, — наигранно горделиво. — Будь вы в Мерседесе, мне бы в жизни не выпало такой удачи – погонять с вами в радиусе метра, — поддерживает Кацуми, лукаво улыбаясь. С губ напротив срывается ещё один смешок. — Это удивительно. — Что именно? — Девушка в Формуле-1. Твои незаурядные навыки. Твоё поведение. Признание навыков она решает проигнорировать – едва ли их «незаурядность» действительно имеет место быть. — Поведение? — Я глянул парочку интервью, ты хорошо держишься. Если бы у меня спрашивали подобное, я бы вспылил. Еда на столе перестала существовать для них ещё пару минут назад. Кацуми опять дёргает плечами. Чего такого-то? Лучше она ответит прямо и честно, чем журналисты будут что-то разнюхивать, да и не то чтобы её сильно волнует сохранение доброго имени Харуто Минами, например. — Сегодня обгоню тебя, будь готова, — подмигивает Льюис. — И можно на «ты». — Тебе придётся постараться, — она вторит его подмигиванию и вдруг вспоминает об овсянке, хватаясь за ложку. Они разговаривают – недолго, лишь десять минут за завтраком, о Спа-Франкоршам, любимых погодных условиях и сравнивают их пути до Формулы-1, и этого более, чем достаточно, чтобы окрестить день хорошим. Четверг ничему её не научил, да? *** Турникет беззвучно прокручивается, и она прячет бейдж-пропуск в рюкзак, тут же натягивая вторую лямку на плечо. В паддоке ожидаемо шумно – все возбуждены, все в предвкушении, все в движении. Кацуми идёт мимо ограждений, за которыми топчутся фанаты, не сумевшие раздобыть пропуск внутрь. Их воодушевление бьёт по ушам криками, сливающимися в общий гам, так что различить хоть что-то не представляется возможным. Она видит Кими Антонелли, утонувшего в толпе, протягивающей чёрные кепки для автографов, и мысленно ему сочувствует. Шарль Леклер, идущий на пару шагов впереди, ловко уворачивается от внимания, делая это настолько мастерски, что никто не обвинил бы его в игнорировании фанатов. И вдруг сквозь хаотичную какофонию выкриков ей слышится собственное имя. Нечётко – сначала показалось, что она ослышалась. Но потом ещё раз. «Кацуми...» Оборачивается на звук, который тут же повторяется. Минами шарит глазами по людям за ограждением. «Кацуми!» Женский голос всё теряется в гудении хаоса, но она не из тех, кто легко сдаётся. «Ты крутая!» И она наконец натыкается – светлые локоны, вытекающие из-под кепки Хааса, радостная улыбка, загорелая кожа взлетевшей в приветственном жесте руки. Кепка вмиг оказывается протянутой, и Кацуми на автомате шагает ближе. — Привет! — взбудораженно восклицает незнакомка, Минами замечает, как подрагивают руки, когда та передаёт ей маркер. — Привет, — мягко улыбается. — Ты очень крутая! Правда! — суетливо, даже лихорадочно выдыхает девушка. — Спасибо, — выводя на козырьке подпись, – довольно банальную, «KM» стройным, угловатым почерком, – благодарно отзывается Минами. — А можно ещё сфоткаться?! — в её глазах переливается такой восторг, что об отказе не идёт и речи. — Конечно. Незнакомка выставляет телефон, Кацуми остаётся лишь растянуть губы в весёлой улыбке – и фотка готова. — Спасибо большое! Удачи в гонке! — напоследок произносит девушка, ободряюще улыбаясь. Минами кивает в ответ и, вновь поблагодарив, ныряет обратно в суматоху. С лёгкой улыбкой на губах. *** «Вот уже неделю все вопят о моём безрассудстве. Пилоты буду думать, не выдавлю ли я их с трассы, а значит, на него никто смотреть не будет. Сегодня ты выиграешь гонку, Окон.» Сказала она на собрании – Эстебан предвкушающе ухмыльнулся, Аяо Комацу нахмурился, Андреа Де Зордо промолчал. Кацуми удаётся стартовать лучше Хюлькенберга, – нервный зуд в желудке, – сохраняет позицию в первом повороте, не уступая её обратно. К концу круга перекрещивает Пьера Гасли в выходе из Бас Стопа – «Молодец» от Ронана – и пытается догнать оторвавшегося Габриэля Бортолето. Она ведёт с холодной собранностью. По-другому не получится – озорство порушит, поэтому приходится заглушать внутривенный азарт. Сколько бы она не ездила в болиде Формулы-1, перегрузка каждый раз вжимает тело как в первый раз, но это не приносит дискомфорта, только взрыв адреналина в сосудах – опьяняющее бурление крови, приятная дымка, которую становится всё труднее рассеивать, сжатые в тиски лёгкие. Но пока получается контролировать, это не проблема. Вот и сейчас – подъезжая к узкой шпильке после стартовой прямой, требующей интенсивного торможения, старается выжать из болида максимум, чтобы подобраться к Габриэлю за слипстримом – сохраняет трезвую голову. Никакой дымки, никаких тупых ошибок. Ей нужны деньги – фактор первостепенной важности. Остальное вторично – и попытки доказать не пойми что призракам прошлого, и собственная тяга забраться повыше. Такая хрупкая, тронь – и разлетится в крошку. Между ней и Габриэлем не больше семи десятых. Полный газ через левый-правый-левый подъем. Испытание для смелости и устойчивости машины. Чистый проход открывает прямую Кеммель, вместе с ней – зону ДРС. Заубер и Хаас на одном уровне, Бортолето и Минами оба новички. Игра донельзя честная и равная. Кто окажется впереди, зависит исключительно от них. И от их выдержки. Этого Кацуми не занимать. Заубер заносит в выходе из пятого поворота, – такого удобного для обгонов, – и стараясь удержать болид, Габриэль теряет драгоценный секунды. Хаас обгоняет безоговорочно. Но, объехав, она не устремляется вперёд, – хотя бы потому, что болид у неё не из быстрых, – Заубер остаётся на хвосте. Это на руку. «Мисс Самооборона Японии», да? Что ж, нельзя же подвести великие умы интернета? Смешок слетает с губ и, пробившись сквозь тонкую ткань балаклавы, глохнет в пеноматериалах внутренней стороны шлема. К двадцатому кругу пелотон разбивается надвое. «... Первое место за Оскаром Пиастри. Десятым едет Эстебан Окон. Тем временем Кацуми Минами сдерживает отстающих, застрявших позади неё в бесконечной турбулентности.» Звучит над трибунами, вызывает неоднозначную реакцию и заставляет переброситься с сидящим рядом чем-то вроде: «Блять, что она здесь забыла?!» «Похоже, у Окона есть все шансы закончить гонку в десятке лидеров, а, возможно, даже забраться на позиции повыше.» И с каждой минутой, с каждым вздохом, с каждым возмущённым выкриком на трибунах множатся, безостановочно плодятся мнения. Большинство в негодовании, кто-то проклинает, кто-то недоумевает, кто-то открыто забавляется. Самые громкие оскорбления летят с трибун, где ярко-красного больше, чем любого другого цвета. «Но до финиша ещё далеко. Сегодня по прогнозу возможен дождь, может случиться всё, что угодно...» — Шины всё, — бросает Кацуми, зажимая кнопку радио. — Давай на пит-стоп, — незамедлительно отвечает Ронан. В боксах Хааса царит напряжение – едкое, волнительное. В боксах Хааса слишком быстро сохнут губы и слишком учащённо подпрыгивают коленки. Минами было сворачивает на пит-лейн, но в последний момент выруливает обратно на трассу, прекрасно понимая, что некоторые за ней тоже поспешили за новыми шинами, побоявшись её андерката. — Эм, я передумала, — бубнит. Гравий брызжет во все стороны, стоит ей – не совсем случайно, но точно уж не нарочно – фильнуть. Левое заднее издаёт хлопок и вмиг сдувается. — Хотя, наверное, не стоило. — В боксы, — раздражённо выдыхает Ронан. Режим виртуальной машины безопасности – гонка нейтрализована, идеальное время для пит-стопа. Очень удобная вещь – ты на пит-лейне, а у остальных значительно ограничена скорость, так что можно переживать о потере текущей позиции не так сильно. Все спешат воспользоваться этой возможностью. Гайковёрт издаёт характерный жужжащий звук, механики за доли секунды меняют шины, домкрат отъезжает в сторону. Но Кацуми не трогается с места. Точнее нет, трогается. Но только тогда, когда в зеркалах показывается оранжевый – аккурат перед Оскаром Пиастри. Она правда не имеет ничего против него, просто так получается, что он стабильно лидирует, а ей стабильно нужно использовать лидеров. «Кацуми Минами замешкалась на выезде с пит-стопа и выскочила как раз перед Оскаром Пиастри!» И трибуны вновь встрепенулись, недоумённо замахав конечностями. Она становится круговой и вместе с тем объектом если не для травли, то для ненависти – точно. Волнует ли её это? Нет. «И кто же вырывается вперёд? Вот он, Эстебан Окон!» — Какой он? — натужно спрашивает она, следя за синими флагами. — Четвёртый, — напряжённо. Кацуми сжимает губы, отчётливо чувствуя превосходство Макларена каждой клеточкой так же, как и неконкурентоспособность Хааса. Макларен юркий, изворотливый. Хаас заторможенный, что для болида Формулы-1 просто непростительно. Поэтому она сдаёт позиции уже в первой шпильке, пропуская и второй Макларен, и Ред Булл, и Окона. Устраивается сразу за ним, не боясь дисквалификации, потому что Феррари Леклера ещё не близко. Впрочем, это дело времени. К тридцать восьмому кругу пошёл дождь. Слики Эстебана, которые он переобул в середине дистанции, протираются – он защищает позицию остервенело. Кацуми возвращается в хвост. — Какой план? — спрашивает Окон. — Макларены, вероятно, поставят промежуточные, а вот Ферстаппен, видимо, будет продолжать. Что сам думаешь? — Лаура Мюллер звучит спокойно. Собранно. — Что говорит Кацуми? — его место снова становится её заслугой. — Угадай. — Я остаюсь. — Принято. Оба болида Макларен сворачивают на пит-лейн, Эстебан Окон становится вторым. — Кацуми, Эстебан оставляет слики. Если он продержится, то придёт вторым, — ставит в известность Ронан. В его голосе, теряясь в небольших помехах, плещется надежда. — Нужно первым. И на выходе из семнадцатого скоростного её заднюю ось чуть ли не сносит. — Я могу сейчас переобуться на промежуточные? — Да, ты всё равно позади планеты всей, — резонно замечает инженер. Кацуми хмыкает. Домкрат, гайковёрт, шины, гайковёрт, домкрат. Работа довольно цикличная, ей бы понравилась. — Насколько они далеко? — она опять выжидает. —Тридцать секунд. — Скажи, как войдут в шпильку. — Ты уверена, Минами? — звучит голос Аяо Комацу. По-ледяному сдержанный. — Могут оштрафовать оба болида и победу не засчитают. — Доверьтесь мне. Доверия, говоря откровенно, жалкие крупицы. — Сейчас, — твёрдо произносит Ронан, и Кацуми срывается с места. «Наконец Минами возвращается на трассу. Она прямо перед Ферстаппеным.» Ред Булл застревает в грязном воздухе. В каждом повороте она ворует у него доли секунды, предоставляя Окону последний шанс догнать. Третий синий флаг, и Кацуми пропускает. — Пусть Окон едет за мной. В животе зудит – от азарта и адреналина. Но её сознание кристальное, концентрация – предельная. — Понял. Всё или ничего. Первое место Окона – первое место Хааса – ценой новых штрафных баллов в её лицензии или гудящее ничего. С лёгким привкусом неоправданных надежд – собственных – и разочарования. Эта победа мячит в миллиметре от носового обтекателя – нажми на газ чуть сильнее, и она станет твоей. Точнее нет, конечно, она станет Окона. Её это устраивает. Пока что. Победа равно новые спонсоры, так? Больше денег, больше возможностей, больше воздуха в лёгких. Меньше переживаний. До финиша четыре круга. Окон сзади накатывает десятые секунды за счёт ДРС, едет едва ли не вслепую – дождь, брызги из-под её колёс, капли на визоре. Кацуми бросает частые взгляды в зеркала, пытаясь подловить наиудобнейший момент. На длинной Кеммель, давшей возможность сократить разрыв, перед Ле Комбом, она произносит короткое: — Пусть обгоняет. Болид выстреливает. Он проносится за доли момента и догоняет тёмно-синий Ред Булл. Но у Эстебана старые слики и мокрый асфальт, а впереди второй сектор, богатый на резкие повороты, в которых при таких условиях контролировать машину ещё тяжелее. — Пусть держится до третьего сектора. Не рисковать, — на кону всё. Правда всё. — Третий сектор! — Принято. Кацуми едет следом, перед ней только болид Окона. Он должен финишировать первым. Быстрый правый вираж. Дождь не перестаёт заливать глаза. Шпилька вниз. Руки двигаются на автомате. Сложный левый поворот. Сзади показывается, разрезая водную дымку, оранжевый цвет. Двойной левый на спуске – очень быстрый. Большой палец откручивает колёсико передач, повышая. Техничная левая-правая шикана. Впереди короткий правый изгиб и выход на прямую. Окон единожды виляет, как бы выглядывая из-за Феррари. Рано. Ещё рано. Быстрый четырнадцатый поворот опасен. Нельзя идти на обгон сейчас. В четырнадцатом повороте высокий бордюр, а сейчас он к тому же скользкий – неаккуратный наезд может вмиг обнулить все её усилия. Эстебан не возвращается на траекторию. Он идёт в атаку. — Нет... — только и успевает бросить в пустоту Кацуми, с силой сжимая руль. Всё происходит в секунду. Хаас равняется с Ред Буллом. Колёса Окона впереди. Впервые в истории команды... У неё обрывается сердце. Хаас входит в четырнадцатый поворот на скорости под триста километров в час. Момент. Буквально мгновение – вот болид ещё на земле, и вот его уже резко бросает в воздух. Закручивает со страшной силой, переднее антикрыло отлетает и приземляется за пределами трассы. Секунда – и машину откидывает за борт. Кацуми оторопело отпускает педаль газа. Она не видела, что конкретно привело к этому, но может догадаться. Бордюр. Яркая вспышка озаряет дождливый мрак. В небо поднимается столб негустого дыма. Мир замолкает. Единственное, что имеет значение, – взрыв и человек внутри загоревшегося болида. Его жизнь. Критического мышления хватает лишь на то, чтобы остановиться за линией трассы. Кацуми дёргается, нетерпеливо сбивая подголовник. Вылезать из болида всегда было так долго? Визор скользит вверх. До борта не больше десяти шагов – три секунды. Благо, есть, где пройти. Огонь становится ярче, языки – выше. Она глупо, совершенно неосмотрительно пытается подойти ближе, но пламя обжигает даже сквозь огнеупорный костюм. Осознание, это липкое осознание, что Окон пострадал из-за неё, лишает последних крупиц спокойствия. Она порывисто оборачивается в поисках помощи. Красные, экстренные, кричащие об опасности комбинезоны быстро приближаются. Каждая секунда пребывания Эстебана в болиде бьёт по щекам чувством вины – обжигающим, срывающим напускное безразличие и пробивающим те несокрушимые стены, за которыми она бережно прятала эмоции. Она не помнит, как огнетушитель оказывается в руках. Помнит, как опускает визор и зажимает рычаг, как из раструба брызжет белая струя, как она направляет её внутрь кокпита. А потом видит сквозь расступающиеся языки пламени шевеление. Двигается быстрее, чем успевает подумать. Огнетушитель летит вниз, Кацуми чувствует, что её пытаются отодвинуть, чтобы не мешалась. Но перед глазами стоит это шевеление – мелкое движение рукой, мозг дорисовывает, что это его последнее движение. Перед взором встаёт картинка с Яс-Марины. Вспоминается бездействие окружающих. Зарытая в асфальтную крошку обида сжимает лёгкие, сводит с ума. Мозг даёт импульс. Она ныряет в ослабевающий огонь, с силой хватает Эстебана за плечи, тот берётся – крепко. И она тянет вверх, на подмогу спешит красный комбинезон. Жарко. Они вытаскивают Окона за плечи, оттаскивают в сторону и усаживают. Кацуми дрожащими руками приподнимает визор напарника, но её тут же сбивают в сторону подоспевшие профессионалы. Выставляет руки в последний миг, что бы не упасть на спину, но поясница всё равно поглощает собой удар, выбивая из неё сиплый вздох. Больно. Воздуха критически не хватает. Окон в безопасности, это главное. Кацуми судорожно стаскивает шлем и балаклаву. Эстебана осторожно, но быстро погружают в машину безопасности. Запах горелого забивается в ноздри почти гвоздями. Она поворачивается к болиду, который усиленно пытаются потушить. Она была близка. К цели. Прямо как тогда. Мокрая трава оставляет следы на комбинезоне, случившееся – где-то глубоко внутри. Она лихорадочно пытается возвести стену безразличия обратно – потому что так проще. Вернуться в кокон отрешённости – такой знакомой и успокаивающей. Но огонь выжигает – обои этих блядских стен и глубже-глубже-глубже. Изумрудная машина безопасности отруливает. Она остаётся одна – за исключением тех, кто тушит болид. Пытается подняться, но спину простреливает острой болью, оседает обратно. Стискивает зубы и пробует ещё раз – получается. Камеры ловят каждое движение, каждую эмоцию, каждый невербальный микросигнал. Она обнаженна перед объективами, и это ужасно. Минами старается напустить на себя видимое спокойствие, хотя внутри сильно жжёт, сердце стучит как сумасшедшее. Растерянность берёт бразды правления в свои руки. Что теперь? Возвращаться в Японию с новыми долгами? Команда потребует компенсацию за крылья и болид? Позвоночник трещит ноющей тяжестью. Чувство вины стягивает кожу. Кацуми возвращается к болиду и подбирает карбоновый подголовник. Потом методично надевает балаклаву и шлем. Залезает в кокпит. Возвращается в боксы, смещаясь с гоночной траектории. Внутри неё неожиданно так много всего.