Психологическая поддержка

Кацуми не нравится в больницах. Запах, свет, шум – они везде одинаковые и всегда навевают воспоминания. Всё это – олицетворение Харуто Минами. Он владеет сетью частных клиник, она всегда оказывалась в мерзкой белизне из-за его нездоровой тяги к успеху. Больницы и он связаны в голове намертво, воедино, неразрывно. Кацуми вяло перебирает пальцы, рядом сидит Крис. Серая плитка, белёсые стены, бледные лица, беспокойные глаза. В больницах пахнет страхом. Джонсон как будто чувствует и неназойливо соприкасает их плечи. Она отстраняется быстрее, чем успевает подумать. Он поджимает губы. В больницах безжизненная чистота и внешний покой. «Больничные покои». Странное выражение. Скорее, «больничные тревоги». Откуда-то со стороны тихо гудит телевизор. Она поднимает глаза, на экране – замедленный повтор полёта Эстебана. Болид закручивается, отваливается антикрыло, приземляется за бортом, взрывается. Раза три подряд. Крис пихает в плечо. Кацуми переводит на него глаза, натыкаясь на жалость. Отвратительно. Эта искренняя жалость вперемешку с больничным антуражем возвращает в прошлое почти физически. — Минами, мы поговорим после, — звучит на японском. — Да, конечно. Она судорожно сглатывает вязкую слюну, стараясь избавиться от колючего кома, засевшего в горле. Сжимает пальцы до побелевшей кожи. Ожидание клюёт мозг медленно и мучительно. Ансель появляется в помещении тихо. Садится рядом и протягивает бумажный стаканчик с зелёным чаем. Кацуми молча принимает и благодарно кивает. Кипяток держит в реальности. В больницах её тело начинает болеть. Конечно, она просто додумывает, ей просто кажется. Но поясница ноет, и в это раз – вполне недодуманно. Хочется курить. Она неосознанно сжимается, как бы становится меньше. Шершавый картон нагретого стаканчика обжигает ладони. В голове так много мыслей, внутри так много эмоций. Она не знает, как с этим справиться. Просто пытается затолкать их туда, откуда они не беспокоят. Как поступала всегда. Непривычно – неприятно – чувствовать внутри оживление. Ей не нравилась апатия, да? Она бы с радостью утонула в ней вновь, лишь бы не разрываться между обидой, злостью и глухим унынием, помноженным на сто. Тяжело. Она испытывает такую неподъёмную тяжесть, словно кто-то скинул на неё камни, пригвоздив к полу. Воздух затекает в лёгкие мелкими глотками, вдруг начинает казаться, что задыхается. Просто кажется. Вдох-выдох. Всё в порядке. Ансель сбоку шевелится. Кацуми приваливается плечом к его. Осторожно, словно если он даст понять, что ему неприятно, то она тут же отстранится. Он напрягся, но остался неподвижен. Он, в отличие от Криса, не выказал той умопомрачительной жалости. Джонсон вдруг подрывается и стремглав бросается куда-то в сторону. Она заторможенно следит за ним, выглядывая из-за Анселя. Он приближается к какому-то незнакомому человеку и на приглушённых, но всё-таки раздражённых тонах стал что-то выяснять. — Как ты? — сипло звучит сверху. — Порядок, — также глухо отзывается она. Ансель делает вид, что верит. Крис возвращается, из глаз летят молнии. — Ублюдок снимал. Кацуми понятливо поджимает губы. — Ты пить не будешь? — спрашивает Джонсон. Она отрицательно мотает головой, волосы лезут в лицо. — Тогда я выпью, — и забирает стаканчик. — Тебе, может, тогда воды? Ты что-то бледная. — Не, всё нормально. Выпрямляется, отлипая от Анселя. Тот опирается локтями в колени и скручивается, чтобы смотреть на неё. — Покурим потом? В светло-карих глазах ни капельки жалости. Он смотрит прямо. Просто смотрит. Самый обычный его взгляд – немного скучающий, немного равнодушный. Она кивает. — От вас опять будет вонять, — кривит нос Крис. — Но я потерплю, — договаривает уже чуть тише. Кацуми прислоняется в стене. Яркий больничный свет начинает прожигать роговицу. В кармане джинсов вибрирует телефон. Она сопротивляется до последнего, но всё-таки достаёт и тянет панель уведомлений вверх. Два сообщения от контакта «Ландо Норрис». «Эй». «Что там с Эсти-бэсти?» Почему он пишет?

«Пока не знаю».

«Что с твоей спиной?»

«???»

— Крис, чем гонка закончилась? — не отрывая глаз от экрана, бросает она. — Оскар, Ландо, Макс. «Я пересматривал тот момент, и мне показалось, что с ней что-то не так». «Ты не с первого раза поднялась». Она беспомощно вглядывается в слова, потирая большие пальцы друг о друга. — Как он? — обеспокоенно спрашивает Аяо Комацу, когда из палаты выходит Сабрина Окон. — Стабильно. Отдыхает. Кажется, с губ присутствующих срывается один огромный синхронный выдох, полный облегчения. — Я рад это слышать, и мне ужасно жаль, что так вышло, и... — тараторит руководитель. — Кацуми, — перебивает Миссис Окон. — Пойдём поговорим. Она поднимается и на ватных ногах шагает вслед за женщиной. Отходят подальше от команды. У Кацуми даже не получается натянуть привычную полуулыбку, выручавшую во всех ситуациях. Это конец. Всё. Конечная станция. Выходите, мы приехали. — Я хотела сказать, что... — Эстебан говорил, что ты не самая порядочная, — скрестив руки на груди, произносит Миссис Окон. Её голос строг, а взгляд едва ли не режет. — Да, есть немного. — А я считаю, что ты опасная мерзавка. «Мерзавка». Только другим голосом, мужским, и на тон злее. — Миссис Окон... — неуверенно. — Вы же в одной команде. Должны страховать друг друга, а из-за тебя он вынужден был пойти на безумный риск. Он чуть не погиб! Минами прикусывает нижнюю губу. — Ясно. Послушайте... — Нет, это ты послушай. Речь о моём сыне. И если с ним ещё хоть что-нибудь случится, то я спрошу с тебя. Ясно? — на материнском лице столько заботы и любви. На последнем слове голос обрывается. Миссис Окон только что пережила потрясение, спорить и пытаться донести свою точку зрения будет бессердечно. — Да, — мелко кивает. Сабрина Окон молча разворачивается и ступает в сторону палаты. Кацуми выжидает пару секунд и двигается следом. Стерильные стены начинают давить – уже неистово. Она проходит мимо команды, мимо лавки, на которой сидят Ансель и Крис, поскорее на свежий воздух. Они, впрочем, тут же пристраиваются по бокам. Больничные стены скручиваются в бесконечный лабиринт. Лабиринт воспоминаний. Стеклянные двери разъезжаются, и вместо того, чтобы оказаться в хрупком равновесии улицы, они оказываются лишь в большем беспорядке. На подступе к больнице бесится сборище микрофонов, профессиональных камер и телефонов. Кацуми замирает на крыльце, и толпа рвётся вперёд. Неизвестно откуда подоспевшие работники больницы, ответственные за сохранение порядка, успевают очертить вокруг них неплотное кольцо. — Что вы думаете по поводу произошедшего?! — Каково состояние Эстебана Окона?! Затворы камер загудели, вспышки засверкали с удвоенной силой. — Вы признаёте свою вину?! Минами следит за происходящим без особенного волнения. Крис двигается к репортёрам уверенной поступью. — Анс, есть покурить? Он ныряет в карман, достаёт картонную упаковку и выуживает две сигареты. Шум становится громче, когда Кацуми обхватывает губами трубочку и Ансель ей прикуривает, поднося к кончику зажигалку и другой ладонью защищая от ветра. Благодарный кивок, и наконец затягивается. Дым дорогих сигарет ощущается иначе, но всё равно остаётся дымом, всё равно живительно – иронично – наполняет лёгкие. Облегчённо выдыхает сизое облако, чувствуя, как внутри всё потихоньку начинает устаканиваться. Эмоции привычно зарываются туда, откуда их непросто достать, откуда они не тревожат. В этот раз сдержать лавину удалось, в следующий – будет тяжелее. — Как вы относитесь к курению?! Затягивается во второй раз. — Вы испытываете муки совести после случившегося?! Какая идиотская формулировка. — Вы остаётесь в Формуле-1?! — Вы уже общались со стюардами?! Крис возвращается к ним: — Абсолютно неуправляемая толпа. Я с таким ещё не сталкивался. — У больницы нет чёрного выхода? — сканируя глазами лица, мешающиеся с разноцветными ветрозащитками микрофонов, бросает Кацуми. — Вряд ли. — Может, тогда напролом? — предлагает Ансель как раз прежде, чем выдохнуть белёсую струю. — Только это нам и остаётся, — устало. — Растравите их своим вонючим дымом. И трое, собравшись с силами, двигаются прямо в пекло. — Дайте пройти, пожалуйста! Пожалуйста! — громко восклицает Крис. — Дайте дорогу! Толпа медленно, нехотя расступается, возгласы становятся отчётливее, летят прямо в уши. — Вас уволят?! — Вы чувствуете вину?! — Как думаете, Эстебан винит вас за то, что случилось?! Чужие руки тянутся до плечей, микрофоны лезут в лицо наперегонки с объективами камер. — Дайте пройти, — бесцветно произносит Ансель, приобнимая её за плечо и отпихивая оборудование. Она выдыхает дым прямо перед собой – скорее из вредности, нежели реально прокладывая им путь. — Пожалуйста! — добавляет Крис. Дорога до машины заняла удивительно много времени. Зато Кацуми успела докурить. *** Ей всегда не нравилось собирать вещи после этапов. Раньше – потому что это значило, что придётся вернуться домой, где она редко ощущала себя как дома. Сейчас всё не так драматично – просто пережиток прошлого. Да и домой возвращаться не надо. Или уже надо? Перелёт в Венгрию состоится уже завтра – ей пока не сообщили о возможном увольнении, так что она питает надежду, что пока остаётся в команде. Ей бы хотелось. Ну, ей в любом случае лететь – в Венгрию или в Японию. Собирает по углам номера разбросанные вещи. На самом деле, они не прямо-таки разбросаны, просто по заимствованной у кое-кого привычке ей удобнее оставлять их повсюду. Две пары джинсов, – синие и чёрные, – бесчисленная куча одинаковых футболок, три разворошённые пачки сигарет, пара зажигалок, носки и прочая мелочь летят в небольшой чемодан. Критично осматривает окружение на наличие оставшихся без внимания, но вроде всё. За окном ночь – ещё неглубокая, но уже затихающая. Кацуми неспешно передвигается по номеру, пытаясь занять себя хоть чем-то, что помогло бы отвлечься. Та эмоциональная буря, которую спровоцировала авария Эстебана, хоть и улеглась, но до сих пор отдаёт в мозг назойливыми мыслями. Она решает нагрузить тело – заодно проверит работоспособность спины – и уже принимает упор лёжа, когда в дверь стучат. Единожды, очень сдержанно. Она не встаёт, лишь поворачивает голову в сторону входа. Крис и Ансель говорили, что пойдут тусить, так что вряд ли это они. Смысл гадать? Не легче просто открыть? Кацуми заправляет за уши длинные пряди, выбившиеся из бублика на затылке, и приоткрывает дверь. Перед ней оказывается Аяо Комацу. — Минами, — вместо приветствия. — У меня состоялся разговор с Джином Хаасом. Японский напоминает о Японии. Удивительно, да? — Вот как? — Да. Теперь наша очередь поговорить. — Конечно, — и отодвигается с прохода. Комацу усаживается на кресло на колёсиках, Кацуми – на край кровати. Она по привычке прямит спину до хруста. — В том, что произошло сегодня, нет твоей вины... — сжимая переносицу, тихо начинает он. — Если бы он не полез в четырнадцатый поворот обгонять, то, вполне вероятно, сегодня бы случилась наша первая победа. Так что не вини себя. Эстебану давно не пятнадцать, чтобы не иметь своей головы. — Я согласна с вами, но если бы я не пыталась создать эту возможность... — Если бы ты не пыталась, мы бы так и ходили с нулём в командном зачёте, он – в личном. Хотя водишь ты и правда довольно... Резко. Так что два штрафных очка в лицензии вполне заслужены. Она кивает. Аяо поднимает усталые глаза и смотрит на неё со всей серьёзностью. — Джин Хаас был склонен к тому, чтобы выгнать тебя и посадить Оливера с Хиракавой. До тех пор, пока Эстебан не поправится, конечно. Но в конечном итоге мы приняли решение оставить тебя в кокпите при условии, что ты забудешь о своих выкрутасах и будешь гоняться чисто. Без шести синих флагов за гонку. Если ты забыла, то мы и обратились к тебе разве что ради шумихи. Твоё очко стало для нас приятным сюрпризом. — Поняла, — сцепляет ладони в замок. — Хотела кое-что спросить... Он вопросительно дёргает бровью. — Почему вы решили обратиться ко мне? В Академии много талантливых гонщиц. — Не думал, что тебя подобное волнует. — Просто интересно. — Ну, болиды Академии – это болиды уровня Формулы-4. А ты гонялась за чемпионство в Формуле-2. Адаптация легче и быстрее. Тем более это середина сезона, времени для раскатки в обрез. — Но прошло шесть лет, — хмурится Кацуми. — Меня, считайте, в гоночном мире и не существовало уже. — О-о-о... Не скажи, — хитро улыбается руководитель, резко меняясь в настроении. — Прямо-таки «не существовало». Да и в определённых кругах тебя до сих пор помнят. Теперь уже она выгибает бровь. Это что за круги такие? — «Падшая чемпионка». — О боже, — громко выдыхает она и неловко елозит ладонью по постельному белью. — «Мишель Мутон суперкаров». «Танк на трассе». «Сука в Ниссане»... — Достаточно! Я... Поняла, — стыдливо отводит глаза в сторону и горбится. В Японии очень любят придумывать прозвища. Эпатажные и откровенно тупые. Хотя «Мишель Мутон суперкаров» очень даже ничего. — Откуда вам... Всё это известно? — Я дружу с Судзуки, а ему очень интересна гоночная составляющая Японии. Ну конечно. Этот старик. Аяо Комацу смотрит на неё открыто, в тёмных глазах плещется смех. Как будто сначала это был не серьёзный разговор о её будущем, а обыденный обмен светскими репликами. Она старается вернуть его в исходное русло. — Так... Вы посадили какую-то девчонку без имени и репутации в болид и выпустили его на реальную гонку впервые с 1992 года, только потому что машины Академии ниже по уровню? — Прозвучит плохо, но у тебя остаётся и имя, и репутация. Обе характеристики, как ты понимаешь, довольно скандальные. Поднимают волну возмущения в обществе. Особенно после твоих пресс-конференций. Не помнишь, что было после первой конференции? Перед гонкой в Австрии? Да и после схода тоже... — Я стараюсь не выходить в интернет без особой надобности, — признаётся Кацуми. — О, — удивляется руководитель. — Похвально. Я уже думал тебе помощь психолога предлагать. Чего только не постят. — А что в Австрии было? — Те твои равнодушные «Да» на такие неравнодушные вопросы разлетелись по интернету со скоростью болида в скоростных поворотах. Если уточнять, Макларена в скоростных связках, — объясняет он, расположив локти на подлокотниках. — Ты кажешься настолько непринуждённо... Крутой? Короче, совершенно естественно привлекаешь много внимания. Какого именно – вопрос не столь важный. Кацуми глубокомысленно кивает. Звучит вполне логично. — К нам тогда много предложений о сотрудничестве поступило. Но случился двойной сход, и их стало меньше. Потом первое очко, и их снова стало больше. Что теперь будет, не знаю, но ты определённо умеешь подогревать интерес общественности. Охваты видео с твоим участием огромные – и на нашей странице, и на странице Формулы-1. Думаю, это одна из причин, почему тебе многое прощается. Ты делаешь Формулу интереснее – особенно на фоне безоговорочной доминации Макларен. — Вы и о подобном заботитесь? — Конечно. Я должен знать всё. — Мне жаль, что сегодня так вышло. Мы были близки. Честный разговор делает её искренней. — Единственный, кто должен жалеть, – это Эстебан. Не вини себя. Она неуверенно мотает головой. — Но в Венгрии, как договорились, едешь, как можешь. Понятное дело, вряд ли получится до очков допрыгнуть, но всё равно, просто едешь, ладно? — Конечно, — усиленно закивала, волосы упали из-за ушей. — Ты амбициозна, но не настолько, чтобы терять голову. Это хорошо, — и он о чём-то задумывается. — Поздно уже, — констатирует очевидное и поднимается, она тут же следует за ним. — Вижу, уже собралась. Кацуми только мотает головой. В какой раз за этот разговор? Чувствует себя автомобильным болванчиком. — Спокойной ночи, — напоследок произносит она, стоя на пороге. Аяо оборачивается. — И тебе, Минами. *** Рейс запланирован на вторую половину дня, так что ей удаётся урвать побольше времени для сна. Долго не получалось уснуть, также долго не получается проснуться до конца. Окончательно пробуждает стук в дверь. Отчаянный, сбивчивый. — Что... — выбираясь из постели, мямлит Кацуми и наощупь плетётся до двери. Чуть не падает, запнувшись о раскрытый чемодан. — Блять... Кого в такую рань принесло? Она даже не пытается показаться бодрой или дружелюбной, когда открывает дверь. Кто бы это ни был, она... — Привет. Пытается разлепить глаза, но они неистово сопротивляются. Трёт с удвоенной силой, и наконец получается разглядеть нарушителей её мирного сна. — Кацуми, выглядишь не очень, — манерно отзывается Джордж Расселл. — Как я должна выглядеть в такую рань? — мрачно парирует она. — Час дня, — замечает Льюис Хэмилтон. Что? Она снова протирает глаза, пытаясь смахнуть остаток сна. Но он продолжает спокойно стоять напротив, разглядывая то недоразумение, в которое её превращает сон. — То есть я за сон не сошёл? — обиженно звучит Расселл. — Чем обязана? — Она довольно злая по утрам, — шепчет Джордж, приблизившись к Льюису. — Я заметил, — глубокомысленно кивает тот. Кацуми прищуривается, глядя исподлобья. — Итак, моя дорогая подруга юности, Кацуми Минами. Мы со всей торжественностью приглашаем тебя на наш джет! — и из его ярко-голубых глаз чуть ли не летят искры. — Пожалуй, откажусь. И если на этом всё, то я со всей торжественностью проследую к кровати и с всё той же торжественностью вернусь ко сну, — но закрывать дверь перед их носами не спешит. Перед одним конкретным носом этого делать не хочется, другой бы без зазрения совести прижала дверью. — Не спеши отказываться. Иначе ты потеряешь уйму крутых возможностей, — нараспев продолжает Джордж, чуть ли не распушив павлиний хвост. Если бы он у него был, то он бы его не прятал. Никогда. Она уверена. Льюис молча соглашается. Он пришёл сюда свидетелем? Чтобы, в случае чего, предотвратить одну смерть спросонья. — Например? — Эм... — На самом деле, возможности не самые крутые. Просто пообщаемся. С нами Шарль с Александрой летят. И Алекс с Муни. И Ландо с Маргаридой, — просто говорит Льюис, с чистым интересом ожидая, что она скажет дальше. Предугадать её реакцию сложно. Олли, например, согласился сразу, как услышал слово «джет». — И вы с Джорджем? — Да. — Не хочу рушить идиллию четверного свидания, так что всё-таки вынуждена отказать. Улыбка растягивает его губы. Льюису вдруг захотелось затусить с ней теснее притирки шиной о шину. Джордж громко цокает: — Ну и лети своим бизнесом! — Можно? Правда? — язвит она, передразнивая его тон. — Правда-правда? — Всё! Отстань! Иди спи! С тобой до сих пор невозможно выстраивать нормальную коммуникацию по утрам! — Прости, Сэр Льюис, — в довершение говорит Кацуми и всё-таки закрывает перед ними дверь. Расселл звонко бросает вслед в надежде, что она услышит: — И ответь этому идиоту. Он мне надоел! Бывшие сокомандники неспешно двигаются прочь. — Ты волнуешься, Джордж. — Конечно, я волнуюсь. Я ничего не понимаю. Совершенно. Раньше я хоть немного улавливал логику в её поведении, потому что меня плотно окружали они с Ландо. А теперь вообще ничего не понимаю... — бубнит он, рассматривая кнопки в лифте. — Шесть лет прошло, конечно, она поменялась. — Я чувствую себя ужасно виноватым. Я чувствую себя просто ужасно, когда думаю о ней. Льюис с любопытством смотрит на Джорджа, оперевшегося на стенку. — Она кажется занятной, — в ответ признаётся Хэмилтон. — Едва ли кто-то зарабатывал два штрафных очка за три этапа и сходил с двух из них. С губ стоящего рядом только срывается очередной театрально драматичный вздох. Лифт останавливается, и они рефлекторно собираются выходить, но это не их этаж. Двери разъезжаются, и за ними показывается помятый Ландо. Он приветственно машет рукой и заходит внутрь, вставая по другую руку от Льюиса. — Она ответила? — мимолётом спрашивает Джордж, вновь прислонившийся к стенке лифта и скрестивший на груди руки. — Да, только что... — Что ответила? — Что Эсти в порядке и его состояние стабильно, — гипнотизируя створку, сипло отзывается Норрис. — Тогда чего ты дуешься? — Я спрашивал про её спину. И с обеих от Льюиса сторон одновременно звучат тяжёлые вздохи. Ему определённо нужно познакомиться с ней поближе.