Психологическая поддержка

Второе августа 2025 года, суббота. Хунгароринг, Модьорд, Венгрия. Ландо старается не думать. Не думать не получается, так что он просто старается думать меньше. Не о предстоящей гонке, не о трассе, не об атмосфере внутри команды. О ней. И это тяжело. Ему трудно. Неделя – столько прошло с момента последнего разговора. На самом деле пять дней. Пять долгих дней, полных мыслей – разных, тягучих. Он поговорил с Маги. Ни к чему конкретному не пришли, поняв, что решать судьбу их отношений так наспех неправильно. Он в целом в последнее время ощущает себя неправильно. Какое право он имеет размениваться любовью Корсейру, словно это не чувства, а позиции на стартовой сетке? И главное – почему? Почему он сломя голову несётся в глухую, бетонную стену под названием «Кацуми Минами»? Потому что помнит? Потому что скучал? Скучал..? О да, блять, он скучал. Но он разговаривал-то с ней за этот месяц от силы раза... Три? И за эти короткие мгновения он понял, что что-то не так. Кацуми не такая. Она изменилась, это очевидно и вполне нормально. Шесть лет – долгий срок. И он понятия не имеет, что она пережила за эти шесть лет. Он пережил шесть сезонов в Формуле-1 и прямо сейчас стремится к чемпионству – оступаясь, но не отступая. Её шесть лет для него загадка, спрятанная в сигаретном дыме и спокойной, совершенно безликой улыбке. Как они пришли к этому? Что случилось тогда? Ландо неконтролируемо дёргает ворот огнеупорной водолазки. Квалификация прошла сносно, он обеспечил себе третье место на завтрашней стартовой решётке. Что мешает ему пойти отдыхать? Поскорее смыться из паддока? Почему он сидит в моторхоуме в мокром от пота костюме и думает? Почему с почти мазохистским удовольствием вспоминает, прокручивает в голове каждый момент? Она попала в аварию в Абу-Даби в 2019 году. Во время последнего этапа, отделявшего её от титула чемпионки Формулы-2. Несчастный случай, несчастное стечение обстоятельств. Система передач отказалась работать. Как будто специально – прямо перед медленной связкой, в конце длинной прямой. Ландо помнит. Помнит и не помнит одновременно – если такое возможно. Он смотрел гонку из её бокса: наушники, радио, трансляция, всё, как полагается. Для неё это был решающий этап, финал. Или титул, или прочь. К началу гонки между ней и Ником Де Врисом, её основным соперником, двадцать три очка – в пользу Кацуми. Казалось бы, её победа безоговорочна – учитывая поул, учитывая запас в такое количество очков, учитывая-учитывая-учитывая. В интернете в то время очень многое учитывали, наотрез отказываясь смотреть прямо – да, она девушка, и да, она побеждает. Говорили, что болид лучше, что просто везёт, даже бросались словами про коррупцию. Для Кацуми этап был самым важным за всю жизнь, за все восемнадцать лет, четырнадцать из которых она провела в автоспорте. Гонка началась ожидаемо, лидирующая позиция осталась за ней, Ник Де Врис – позади. Ландо помнит, что нервничал. Помнит, как губы непроизвольно сжимались в нить, когда она проходила седьмой поворот – согласно старой конфигурации трассы самый обгонный. Помнит трепет в животе, который к последним кругам усилился до зуда. Он помнит, что было до старта. Помнит её обещание обязательно разобраться в их дружеских отношениях, накануне переступивших дружескую черту. Он помнит. Тридцатый круг из тридцати одного. Вход в связку восьмого и девятого – сильное торможение после длинной прямой. Резкий сброс скорости, понижение передачи до второй. С триста двадцати километров в час до восьмидесяти – в мгновение, за секунду. Чёткий контроль, идеальная концентрация. И тут наступает то самое «не помнит». Он моргнуть не успел, её болид уже летел, отскочив от одного барьера, в другой. Его протаскивало, тащило в него и по нему. На высокой скорости – почти тёрка. Камера ловила аварию с таким усердием и точностью, что он видел, как ломается подвеска, как болид раз за разом по инерции проворачивает прямо по барьеру, как летят осколки и обломки. Оглушительный треск. Почти по живому. Его живому. Болид превратился в груду металлолома, смяло монокок, такой безопасный, такой прочный, – настолько, что Кацуми выбросило из машины. Настолько, что в этом же сезоне уже пострадало двое пилотов, один из которых погиб. У Ландо спёрло в груди. Он силился вдохнуть, но, глядя на лежащую посреди трассы Кацуми, её неестественно вывернутую ногу, полное отсутствие хоть каких-то признаков жизни, мог только оторопело открывать и закрывать рот. Ландо почувствовал горечь, почувствовал резь внутри. До крови, до мяса. Кацуми лежала. Там. На трассе. После столкновения на скорости триста километров, после того, как её болид прокрутило будто в мясорубке. После того, как парой этапов ранее уже погиб один гонщик. Красные флаги замаячили на краю зрения. Ландо смотрел – неотрывно, в голове неслись мысли. Одна за другой – и каждая хуже прежней. Что, если эти секунды промедления могут стоить ей жизни? Вдруг если ей не помочь прямо сейчас, то она умрёт? Что, если она уже умерла? Ком встал в горле булыжником, страх сцепил руки на шее, затуманил взгляд, сплёл в животе клубок из мучительных переживаний. И вдруг ком запульсировал, сердце застучало быстрее, в ушах зазвенело. Наушники полетели на шею, ноги налились свинцом, пальцы задрожали, мир поплыл, исказился проступившей на глазах влагой. Ландо резко поднимается. Ландо настоящий. Ландо, который в Венгрии. Не в Абу-Даби. Судорожный вздох – прошло шесть лет, но он до сих пор думает о случившемся с замиранием сердца. Шесть лет! Четверть его жизни! Садится обратно, уже не в силах остановить поток воспоминаний. Они то и дело накрывают с головой, то и дело не дают заснуть – в последнее время особенно. Что было потом? Потом Кацуми увезли за пределы трассы, а гонку возобновили. Ник Де Врис стал чемпионом с отрывом в два очка. И всё. Тишина. Они с Джорджем сутки обивали порог больницы, но им так и не удалось увидеть Кацуми, прежде чем её транспортировали в Японию, в одну из отцовских клиник. Молчание. Тотальное молчание как в сети, так и в личных сообщениях. Чат «Toxicsss» опустел, Ландо и Джордж пытались дописаться до неё по отдельности, но ответа не приходило. Ни через неделю, ни через две, ни через месяц. Единственное, что хоть сколько-нибудь успокаивало, – короткий комментарий, первый и последний по поводу этой ситуации, который запостили в Твиттере команды. «Кацуми Минами жива, но понадобится время на восстановление.» Немногословно. Что с ней? Насколько серьёзны травмы? Каковы долгосрочные последствия аварии? Как она? Как она себя чувствует? Почему молчит? Не в сознании? Кома? Господи, да что с ней?! Вопросы распирали голову, будто атмосферное давление на высоте в двенадцать километров, когда они летели из Лондона в Токио. Тринадцать часов. Что такое тринадцать часов в сравнении с месяцем? Месяцем тишины – гнетущей, гробовой. Они не знали адреса. Никогда не интересовались – не было повода. Но клиники её отца были повсюду. Более сорока филиалов в одном лишь Токио. Они бегали по ним, как идиоты, вводили в ступор работников, пытались разузнать хоть что-нибудь. Но на них везде, в каждом филиале, смотрели в недоумении и посылали на выход. «Ничем не можем помочь.» Они вернулись из Японии ни с чем. Ландо не находил себе места. Джордж был здесь для него. Кацуми ушла. Оставила их. Не по своей вине, хотя, возможно, по своей – он не знал. До последнего не знал. До последнего терзал себя мыслями и сомнениями, теряя сон и равновесие. То хрупкое душевное равновесие, которое в нём поддерживала Кацуми – упрямо устанавливая его наперерез давлению общества, видевшего в нём не больше новичка-проходимца, критиковавшего каждое его слово, каждый проезд поворота. Повезло, что это случилось по завершении сезона – хотя его собственная гонка в Абу-Даби, которая по обыкновению прошла после гонки-поддержки, обернулась личным кошмаром. Значил ли он для неё столько же, сколько она – для него? За те два года она стала ближе любого друга. Они срослись так прочно и неразрывно, что этот самый разрыв ощущался болезненно, будто их оторвало друг от друга насильственно, будто его органы располовинило, не пожалев и самый главный – сердце. Но это то, что чувствовал Ландо тогда, через год, через два. Что чувствовала Кацуми? «Или мне следовало сказать, что меня бросили?» Ландо – тот, что в Венгрии – прячет лицо в ладонях и натужно вздыхает. Значит, случилось недопонимание. Сокрушительное, абсолютно непростительное недопонимание. Слово слишком нейтральное, чтобы описать произошедшее. Случился пиздец. Да, более подходящее слово. Ему нужно выяснить, нужно понять. Почему они – они, которые всегда понимали друг друга без слов – допустили подобное. Не поняли друг друга. Нужно сильнее, чем сократить отставание от Оскара в шестнадцать очков. Нужно сильнее, чем... Чем очень многое. Пальцы нащупывают телефон, лежащий рядом, быстро находят нужный контакт, заходят в диалог.

«Хей, Кацуми».

Стирает.

«Привет, Кацуми».

Опять стирает.

«Привет».

Неплохо. Вполне непринуждённо. Ландо успевает наконец вытряхнуть себя из комбинезона, прежде чем вибрация оповещает об ответе. В этот раз даже не понадобилось ждать сутки. «Привет». Пальцы застучали по экрану с удвоенной силой.

«Мне нужно с тобой поговорить».

«Срочно».

Он в ожидании прикусывает губу. Чувствует, что ладони потеют. Удивительно. Как будто вот-вот стартует на самой главной гонке в его жизни, а не просто поговорит с Кацуми. Или эти явления эквивалентны..? «Ладно».

«Отлично».

«Когда? Сегодня?»

«Давай после перерыва?» Досада сводит брови у переносицы. Ещё месяц нервотрёпки и неопределённости? Когда-то он пережил один такой месяц – декабрь 2019 года был просто невыносимым. Он пережил шесть лет. Он пережил ещё месяц – с тех пор, как она появилась в Формуле-1. Он наконец набрался смелости и уверенности, чтобы разъяснить, и она предлагает подождать ещё месяц?

«Нет уж».

«Сегодня или завтра».

«Не хочу сбивать настрой перед гонкой».

«Тогда завтра, после».

«Льюис пригласил на ваше традиционное мероприятие, открывающее летний перерыв».

«Это самая обычная тусовка».

«Она подождёт».

«А я нет».

«О, ты сдружилась с Льюисом?»

Ландо как обычно печатает быстрее, чем думает. Кацуми же наоборот – кажется, очень усиленно думает, прежде чем напечатать. «Наверное?»

«Завтра, после гонки».

«С Джорджем».

«С Джорджем».

Пауза затягивается, после его «С Джорджем» он успевает добежать до машины.

«Так, я напишу?»

«Ты передашь Джорджу?»

«Передам».

«Ладно». «Тогда завтра».

«Договорились».

Ландо неверяще пялится в телефон. Они поговорят. Завтра. Через шесть лет. Они, блять, поговорят. *** Парой часов ранее. Гладкий картон сигареты удобно располагается в пальцах. Завязанные на поясе рукава комбинезона всё норовят соскользнуть, но стена за спиной спасительно придерживает ткань. Через тонкую подошву гоночных ботинок – которые справедливее обозвать удлинёнными кедами – чувствуется каждый камешек. Откуда-то сзади доносится неровный шум, нарастающий с каждой секундой. Пока ей только предстоит в него окунуться. Пока она может спокойно стоять здесь, в глубине паддока, до которой не дотягиваются объективы камер. Перед глазами – ограждение, то и дело размывающееся дымным маревом. Кацуми поднимает голову. Чистое голубое небо – ни облачка, хотя квалификация и обещает быть пасмурной. Просторная, какая-то совершенно безграничная синева не давит. Она может смотреть вечно, – потому что эта лёгкость отвлекает, – но боится, что затечёт шея. Не совсем то, что нужно перед стартом. Где-то невообразимо высоко парят тёмные точки, целая стая. Наверное, летать круто. Иметь возможность подняться в воздух и беззаботно воспарить в небесном раздолье. Не быть ограниченным рубежами и паспортными контролями. Дым вползает в лёгкие привычкой – успокаивающей, но губительной. Она в тысячный раз за этот месяц думает, что нужно бросать. И в тысячный раз решает, что от ещё одной сигареты хуже не будет. Она бессильна перед единственным способом чуть расслабиться – и появившаяся пару лет назад из-за крайне неприятного инцидента мысль, что справляться с зависимостями ей сложнее, чем другим людям, укрепляется с каждой сигаретой всё плотнее и плотнее. Но отдышка в медленных связках и правда хуже не становится – но она есть, и это уже не очень. К несчастью, здесь, на «Монако без стен», скоростных поворотов критически много. Асфальт тут вьётся, словно плющ или виноградная лоза, не давая ни секунды передышки. Каждый поворот – вязкая, тягучая угроза заноса, когда шины изнашиваются быстрее от резких торможений. Скорость переступает границу в триста километров лишь единожды – в конце стартовой прямой. В остальном её приходится выдавливать, выгрызать в извилистых секциях. Ещё затяжка – едкий привкус намертво оседает на корне языка, запах вживляется в одежду. Курить в гоночном комбинезоне – не самое правильное решение, но не то чтобы её это сильно заботит. В конце концов, в него и так впитаются запахи и дезодоранта, и пота, так что смесь сама по себе неприятная и от дыма хуже не станет. Кацуми не очень нравится Хунгароринг. Слишком медленная, слишком требовательная. Нагрузка на шею просто губительная. После трёх практик она ноет нещадно – при том условии, что Минами всегда уделяет на тренировках ей чрезмерное внимание. Вот и сейчас, оторвав наконец глаза от созерцания мирного небосклона, приходится пару раз понаклонять голову, то укладывая на плечи, то поворачивая в сторону – вгляд вдоль огражения, мимо стен моторхоумов других команд. И подальше, где-то на фоне красного, вдруг показывается светлое пятнышко. Маленькое-маленькое. Оно бежит в сторону Кацуми – уверенно, будто оставляя позади не только ярко-красный моторхоум, но всё своё прошлое. Пятнышко приближается и оказывается собакой. Миниатюрной, светло-коричневого окраса. Останавливается прямо у ног Кацуми, вопросительно обнюхивая. Она тушит дотлевшую до фильтра сигарету и сжимает в кулаке – к сожалению, у гоночных костюмов нет карманов. Приседает на корточки, встречаясь с тёмными собачьими глазами. Возможно, Кацуми только кажется, но в них читается... Озорство? Насколько собаки вообще эмоционально развиты? Она осторожно протягивает руку, останавливаясь перед мордочкой, и спустя пару внимательных обнюхиваний – кажется, запах дыма пришёлся собаке не по вкусу, потому что первым её порывом было отстраниться – прикасается к мягкой шерсти головы. Собачка поджимает треугольные уши. Шерсть очень ухоженная, едва ли не лоснящаяся – хотя её не так уж и много. У Кацуми никогда не было питомцев, так что со стороны, наверное, её движения кажутся до ужаса неловкими. Хорошо, что здесь нет лишних глаз. Она ведёт ладонью по спинке и возвращается к голове. Мысль, что собачка потерялась, укореняется в голове сразу же – она слишком домашняя и слишком породистая. Значит, нужно помочь ей вернуться к хозяину, вряд ли с питомцами по паддоку разгуливают журналисты, так что это кто-то из гонщиков. Проще всего было бы загуглить, но её телефон мирно лежит в комнате. Вернуться к моторхоуму Феррари кажется самым логичным решением – именно оттуда собачка и выбежала. Кацуми аккуратно-преаккуратно поднимает её на руки и мягко поддерживает, прижимая к груди. Животное не сопротивляется, продолжая обнюхивать – тянется к лицу и волосам, собранным в чуть растрепавшуюся косу. Она идёт мимо изумрудного моторхоума, тёмно-синего, оранжевого. Минуя стыки, узкие щели между зданиями, через одну из которых сама оказалась тут, слышит характерный галдёж. Ярко-красный бьёт по глазам, и Кацуми сворачивает в проход. Они, на самом деле, не такие уж и узкие – не самый крупный человек пройдёт без проблем. Вдали мелькают люди, шум становится всё настойчивее и громче. Минами словно выныривает из-под толщи воды – за моторхоумами было ещё более-менее спокойно, а тут царит непроглядный хаос, воздух искрится спешкой, а лица снующих туда-обратно – или задумчивостью, или интересом. Кацуми старается поправить рукава на поясе, параллельно оглядываясь в поиске возможного хозяина. Он находится в считанные секунды. Тонкая фигура, одетая в какой-то совершенно ослепительный наряд, стоит к ней спиной и нешироко размахивает руками. Рядом с ней – Шарль Леклер. В мозгу щёлкает – Кацуми вспоминает фотку, которую в Италии ей показывал Крис, когда речь случайно зашла о питомцах. Он показывал своего далматина, живущего в семейном доме в Остине, потом спросил, были ли питомцы у неё, она ответила, что нет, и он сказал, что она многое упускает. Под «многим» он имел в виду реально многое, не забыв упомянуть, что питомцы хорошо влияют на имидж. В конце концов, показал питомцев гонщиков. Кацуми неспешно направляется к паре, переговаривающейся на повышенных тонах. Шарль замечает первым, и на лице тут же отражается облегчение. — Кажется, ваш, — произносит она, подходя к ним и натыкаясь на взволнованный взгляд девушки. Загорелая кожа, тёмные глаза, красивый макияж, красивый наряд. Красивая. — О, боже, — выдыхает она, тут же протягивая руки к собачке и осторожно перехватывая. Опускает голову, рассматривая её, пока Шарль тоже протягивает руку – правда, не собачке, а Кацуми, успевшей поблагодарить себя за то, что решила спрятать окурок в левом кулаке, а не, как обычно бывает в случаях отсутствия карманов, правом. — Спасибо, — говорит он, сжимая её ладонь в традиционном приветственном жесте. — Да не за что, — тут же отзывается она и уже готовится поскорее слинять – потому что пару мгновений назад отчётливо услышала щелчок затвора камеры откуда-то со стороны. Но партнёрша Шарля поднимает глаза, завладевая вниманием Минами. — Спасибо большое, — звучит уже не так беспокойно. — Лео очень любит сбегать. Обычно у меня получается предотвращать все попытки, но в этот раз он был проворнее, — устало выдыхает она. — Да, — подтверждает Шарль, глядя на питомца с хорошо заметным упрёком. Кацуми понятливо кивает. — Меня зовут Александра Сен-Млё, — любезно решает представиться. — Кацуми Минами, — расслабленная улыбка растягивает губы. — О, я знаю! — усмехается Александра. — А его... Лео, да? — разбавляя неловкое молчание, спрашивает Кацуми. — Да, — гордо кивают они в унисон, вновь устремляя на него взгляды. — Ему повезло с родителями, — ещё одна вежливая улыбка, и она, ссылаясь на скорое начало квалификации, направляется в сторону моторхоума. *** Солнце, как и обещали прогнозы, прячется в серых облаках. Мир привычно сужается до щели визора, делится вертикальной перекладиной системы безопасности Хало. Вокруг суета – механики снуют, перебрасываются словами о готовности, и чехлы сползают с шин, обнажая красные ободки, воздухопроводная труба выскальзывает из кокпита. Джонатан Хил отступает на пару шагов от носового обтекателя и вытягивает руку. В наушниках звучит голос Ронана. — Готова? — Да. Обычно таких банальных вопросов он не задаёт. — Минами, ты помнишь, о чём мы говорили? — подключается Аяо Комацу. — Да. Никаких финтов ушами. Никакого прессинга лидеров. Никаких синих флагов. Жёлтых и красных по возможности – тоже. — Хорошо. Но, говоря откровенно, он напоминает слишком рано – гонка только завтра. Надеется на накопительный эффект? Джонатан подаёт сигнал, Кацуми вжимает педаль газа, плавно выкатываясь из бокса. Заезжает передним левым за линию пит-лейна, как бы занимая место за тёмно-синим болидом. Подъезжающий Альпин согласно регламенту должен её пропустить, поэтому держит от Ред Булла достаточную дистанцию, чтобы она сумела втиснуться между. Ремень вжимается в грудную клетку, когда наконец удаётся выехать на трассу – живительный глоток свежего воздуха. Перегрузка в первом повороте вдавливает в кокпит, сжимает рёбра и позвонки со страшной силой – вдох только после апекса. Шея тут же напоминает о себе, стреляя ноющей болью вверх, в затылок. Почему она так неожиданно разболелась? Три этапа за спиной, всё было сносно. Отлежала? Невозможно – всегда старается засыпать в правильных позах. В медленных поворотах трасса превращается в противника. Узкая, с высокими бордюрами. Главное – педаль газа. Если вдавишь слишком рано, задняя ось поплывёт, придётся ловить, что приведёт к потере десятых. А если добавишь слишком поздно, провалишься в апекс, болид уйдёт в недостаточную поворачиваемость и станет выталкивать нос наружу, в стену. Хунгароринг – не про скорость, а про терпение. Почти нет длинных прямых, только бесконечные изгибы. Прогревочный круг остаётся позади, она уходит на первую попытку. Впереди чисто – повезло втиснуться в начало шеренги. Круг за кругом – ни понимания о примерном времени, ни лишних мыслей. Только трасса. Только оптимальные траектории и размеренное неслышное щёлканье колёсиком передач. И отвратительная ноющая боль вдоль шеи, опускающаяся ниже, задевающая пятый шейный позвонок с особым пристрастием. С трещиной в мизинце гоняться было легче, он едва ли участвовал в перегрузках, хотя сжимать руль – тоже дело ответственное. Первый сегмент пролетает за считанные мгновения, хотя на самом деле длится восемнадцать минут. Квалификация – странное явление. Ты пытаешься выжать из болида максимум в надежде на позицию повыше на стартовой сетке, и если без знания промежуточных результатов тебе спокойнее, то едешь почти вслепую. Если легче с их озвучиванием, то беспокойно подгоняешь самого себя. Концентрируешься до прикусанных губ, досадуешь, когда впереди оказывается кто-то, кто бросил свою попытку и решил, что испортить её невиновному товарищу позади, не такой уж ужасный поступок, из-за чего лишаешься таких жизненно важных десятых. Время начинается измеряться не минутами и секундами, а кругами. В такие моменты Кацуми припоминает давние слова брата. Что-то вроде: «В Формуле-1 нет ничего интересного. Только толстосумы, гоняющиеся по одному наискучнейшому кругу за другим скорее не за победой, а за деньгами, что сулит каждая из них. Бессмысленно.» Ему было, кажется, лет тринадцать. Ужасный умник. Хотя эти порой задевающие суждение вылезали не из-за ненависти к ней. Скорее, из зависти и обиды. Такаши хотел быть частью такой неинтересной Формулы-1. Он хотел стать таким же, как Кацуми. Хотел бы гоняться бок о бок с ней и другими, безусловно, выдающимися гонщиками. В детстве он часто бывал в паддоке. Как-то даже сидел в карте. Но он никогда бы не смог стать гонщиком. Диабет. Профессиональные тренировки противопоказаны. Гоночные перегрузки и невозможность мониторинга инсулина во время сессий, которые могли бы случится в перспективе, очевидно, – тоже. Уровень сахара скакал нещадно, принося ему неудобства и болезненные терзания. Его пребывание в картинге ограничилось днём. Итог – слёзы, сопли, истерика. Кацуми было девять, когда Такаши в первый и последний раз посидел в карте. Кацуми смотрела на его слёзы и думала, что ему повезло. Так вот. Те его слова. Она с ними согласна. Более чем. В Формуле-1 мало интересного. На внимание публики во многом влияет сторонний контент, который создают умелые пиарщики и админы аккаунтов. Рисуют образы и дорисовывают взаимоотношения. Впрочем, хочется верить, что последние зачастую оказываются искренними. Обычно она не думает о том, что входить в поворот на скорости в двести километров или пролетать прямую за доли мгновения скучно. Просто Хунгароринг правда не её трасса. Необгонная, пыльная, медленная. Из первой характеристики закономерно вытекает важность квалификации. И по личным ощущениям Кацуми, сегодняшнюю она подчистую заваливает. Неаккуратный занос задней оси в двенадцатом во время второй попытки – подобные ошибки совершают только новички. Хотя фактически именно таковой она и является. Пища для размышления на ночь. Ещё через круг наткнулась на трафик. Короче, ожидания никакие, даже несмотря на вполне достойную последнюю попытку. В конце каждого сегмента наступает интригующий момент: Ронан озвучивает результат. — Пятнадцатое время. В последний момент выбила Юки Цуноду. Неплохо. — Что насчёт Олли? — Семнадцатый. — Хорошая работа. *** Кацуми сбрасывает с себя комбинезон настолько быстро, насколько это возможно. Сегодня он лип особенно неприятно – наверное, из-за дискомфорта в области шеи. Два сегмента квалификации чуть душу из неё не высосали. Но если бы высосали, то она бы определённо просочилась через шею. Заваливается на диванчик, тут же подхватывая с кушетки напротив попыт, своего верного спутника. Шевелит шеей, поджимая губы, под лопающийся звук, который вкупе с цикличностью действия её привычно успокаивает. Крис с этого хихикает. Очень кстати раздаётся стук в дверь. — Да? — Тебе пишет Льюис Хэмилтон, — с порога начинает Кристофер, прикрывая за собой дверь и подходя ближе. Усаживается на кушетку и принимается размеренно мотать ногами. — Вот как? — Кацуми! Тебе пишет Льюис Хэмилтон, и твой максимум – «Вот как»?! — Ты удивишься если я скажу, что разговаривала с Льюисом Хэмилтоном и что он имел несчастье лицезреть меня ранним утром на пороге моего номера? — Что..? — рука с телефоном опадает на колени, рот приоткрывается. — И ты не рассказывала..? — Не было повода. И словно чтобы добить его окончательно, невзначай бросает: — Они с Джорджем звали на джет. — Кацуми! — тут же вспыхивает Крис и подаётся вперёд, опираясь на край кушетки. Она не отрывается от своего важного занятия, разрезая недолгую паузу громкой перебивкой попыта. — Кацуми! Ты могла полететь с ними, они позвали тебя в свою компанию, но вместо этого ты выбрала лететь в бизнесе! Семикратный чемпион пригласил тебя к ним, а ты отказалась?! — Ну, — беззаботно отзывается она, — мне так удобнее. Джонсон преувеличенно громко выдыхает и роняет голову на грудь, будто она только что сказала, что кого-то убила, а не просто отказалась лететь в золотой компании. — Мне тебя не понять, — признаётся он. — И тем не менее советую хотя бы посмотреть, что тебе пишет Льюис Хэмилтон. Хотя бы ради приличия. — После твоих слов, что самостоятельно заниматься Инстаграммом необязательно, я его удалила, — молвит Кацуми слишком спокойно, чтобы это было искренне. Ей реально пишет Льюис Хэмилтон и ей реально интересно узнать, что именно. — Скачай его хотя бы для общения, — советует он, и она тут же согласно мотает головой, откладывая попыт в сторону. Пара минут, заполненных болтовнёй Криса о том, как они с Анселем проведут наступающий перерыв, и приложение высвечивается на экране. — Я вдруг поняла, что ни разу не была на родном для тебя континенте, — выпаливает она в ответ на его слова о том, что они полетят в Остин. — О! Впереди ещё два американских этапа, так что побываешь. Я покажу тебе Остин, если ты будешь не против. Думаю, тебе понравится, — мечтательно продолжает он. — Там реально все ходят в ковбойских шляпах? — Только старики, — закатывает глаза на очевидно тупой стереотип и принимает из её рук телефон с открытой страницей входа в аккаунт. Пара мгновений, и телефон возвращается. — Хотя знаешь, в последнее время их носят даже местные модники, не говоря уж о хипстерах. — Правда? — Да, представляешь? Кеды, футболка группы The Libertines и такая гипертрофированная серьёзность, что становится плохо, — искренне произносит Крис, в голосе, несмотря на иронию, чувствуется тихая, едва заметная тоска по родному городу. — Так что пишет Льюис? — Приглашает на тусовку. — О-о-о! Кацуми, тебя приняли в оборот! — Да... «Хей, Мисс Самооборона Японии! Завтра традиционная предотпускная туса. Ты с нами».

«Хей, Сэр Льюис Хэмилтон! Я бы с радостью».

«Но..?» — И что ты ответила? — интересуется Крис, шутливо стараясь заглянуть в телефон. — Если честно, раньше очень любила подобные мероприятия, но теперь... Даже не знаю. — Ка-цу-ми. Он сталкивает их взгляды и серьёзно заглядывает в её глаза. На его лице такое непробиваемое упрямство, что она теряется. — Ты идёшь. Несмотря и вопреки. Кацуми стекает по подушкам диванчика, всё-таки сомневаясь. — Нужно светить личиком, если хочешь больше рекламных предложений. А рекламные предложения ей и правда нужны. — К тому же, думаю, уже пора раскрыть ваш «роман» с Анселем, — имитируя кавычки, говорит Крис. — Разумно, — и утыкается в телефон.

«Но... Можно ли привести с собой кое-кого?»

«Конечно». «Плюс один?»

«А можно плюс два?»

«Если это значит, что ты впервые почтишь нашу скромную компанию своим присутствием, то да, конечно можно».

«Тогда я обязательно почту вашу наискромнейшую компанию своим не менее наискромнейшим присутствием».

«Замечательно!» — Ну что? — нетерпеливо спрашивает Крис. — Идём, — кивает, не отрываясь от экрана, бегая глазами по адресу и времени. — Круто! — улыбка растягивает его губы. — Только мне нечего надеть. — Оставь это мне! — и спрыгнув с кушетки, устремляется на выход. — Я подберу вам с Анселем отпадные аутфиты! — Только не платье, ладно? — Хорошо. Я так и думал! — оборачивается уже у двери, сверкая радостными глазами. — И про себя не забудь, — бросает Кацуми напоследок. — Я тоже иду? — удивляется Джонсон. — Конечно, — произносит так, будто это самая очевидная вещь на свете. — О, Кацуми! Это так мило с твоей стороны! — Да-да, — машет рукой и усмехается. — Цени мою заботу. — Безусловно. Тогда я пошёл! *** Сейчас.

«Ладно».

«Тогда завтра».

«Договорились». Кацуми смотрит на сообщения, и внутри поднимается что-то тревожное.