Психологическая поддержка

Третье августа, воскресенье. Оливер Берман наконец возвращается в кокпит. Всего на пару этапов, но это неважно. Важна возможность. Оливер Берман был ужасно зол на Кацуми Минами за то, что она украла её у него этапами ранее, и все её неудачи виделись ему личным успехом. До некоторых пор. Оливер Берман пережил обиду. Довольно грязно и, как нынче модно выражаться, «неэкологично». Он плескался ею во все стороны – двусмысленными намёками, открытыми обвинениями, усмешками, ухмылками и прочим-прочим. Он провёл в жгучем разочаровании месяц, месяц варился в откровенном негативе, месяц огрызался на Кацуми, даже если она молчала и никак его не трогала. И ему понадобилось всего одно видео – тикток-нарезка с их первой пресс-конференции, на которой он вёл себя, как последний придурок. Всего один взгляд со стороны, чтобы стыд захлестнул его с головой. Он тут же вспомнил её отношение к нему – ровное, без едких ответов, без обмена колкостями, кроме её первого дня в паддоке. Единственное, что она себя позволяла, – преувеличенно слащавое «Олли». Ничего, что было бы равноценно обиде, которую он наносил ей. Однако, говоря откровенно, она не выглядела хоть сколько-нибудь задетой. К стыду примешалось стойкое чувство вины. Она оказалась в паддоке Формулы-1 посреди сезона, стала первой девушкой, стартовавшей не на свободном заезде, а на самой гонке – оказалась посреди жерла вулкана, который вот-вот извергнется и сожжёт её пристальным вниманием к каждому слову и действию, очевидно предвзятым отношением общественности и нескрываемым скепсисом внутри команды, источником которого Оливер и выступал. Он уже был новичком. Конечно, не новичком-девушкой, но что-то да понимал. Понимал груз ответственности и ожиданий, который с таким рвением взваливают гоночные критики на впервые пришедших в Формулу-1. Он его чувствовал. Чувствует до сих пор. И даже представить не может, как с ним справляется Кацуми – ставшая причиной двух сходов и трёх разбитых антикрыльев. Но также ставшая причиной первого очка Хааса в сезоне и сумевшая сдержать Льюиса Хэмилтона за собой – со всеми оговорками на очевидное отставание Феррари. Льюис Хэмилтон остаётся семикратным чемпионом даже в Феррари. Кацуми Минами остаётся новичком, на тот момент провёдшим лишь два этапа, тем более в Хаасе. А ещё у неё были проблемы с пальцем – какие конкретно, он не интересовался, но не заметить лангетку, которая пряталась только за пределами моторхоума, было довольно трудно. И она гонялась, несмотря на это. Стала гонщицей, а не тест-пилотом, как все женщины до неё. Он не понимал. Правда не понимал, почему его отодвинули, прогнали из болида и усадили в него не пойми откуда взявшуюся девчонку. Какой в этом вообще смысл? Да, он ни разу не заехал в очки – ровно как и Эстебан, старший и более опытный напарник по команде. Да, он не показывал крышесносных результатов, но он держался – за повороты, за сцепление с асфальтом – и был уверен, что неплох. А потом, перед Австрией, ему просто сказали: «Олли, ты не обижайся, конечно, но тебе придётся посторониться». Не совсем так, но смысл передан. Олли послушно посторонился и принялся искать проблему в себе. Да, в Майами не финишировал – но не по своей же вине! К двадцать седьмому кругу двигатель накрылся, пришлось сойти с дистанции. Искал проблему в своих позициях, видел и принимал её. Сравнивал себя с другими новичками, и не находил себя худшим из них. И это глухое непонимание злило – в команде говорили, что проблема не в нём и так просто нужно сделать. Просто нужно посреди сезона посадить в болид никому неизвестную Кацуми Минами? Абсурд! И тогда злость, отравившая внутренности, перекинулась на её первопричину. Это сейчас он понимает, что злиться надо было на руководство, руководствовавшееся ни пойми чем, и что Кацуми не заслужила его ненависти. В общем, Оливер Берман наконец пришёл в себя. Уже даже предпринял попытку поговорить, тогда, в Бельгии. Но она не увенчалась успехом. Поэтому он решает, что пришло время разобраться – хотя бы для его спокойствия. Белая дверь перед носом не выглядит слишком дружелюбной, но он стучится. Трижды. Короткое «Открыто!», и он осторожно проворачивает ручку, заходит внутрь. Кацуми, уже одетая в огнеупорное бельё, поднимает голову – впрочем, не переставая отжиматься – и ничем не выдаёт удивления. — Олли, — звучит вместо приветствия. Он кивает в ответ и просто встаёт у входа безмозглым изваянием. Тёмная коса соскальзывает со спины, когда она возвращает голову в исходное положение и жмётся к земле. Минами совершает ещё пять отжиманий – все одинаково глубокие – и садится по-турецки, скрещивая ноги и размещая ладони поверх щиколоток. — Проходи? — О, да, конечно. Оливер располагается на диванчике, идентичном тому, что стоит в его комнате – немного спешно, немного неловко. Она оборачивается к нему, не вставая с тренировочного коврика, и заинтересованно утыкается взглядом в его глаза. — Помнишь тот разговор в Бельгии? — прочистив горло, начинает он и получает кивок. — В общем, мне стыдно, — бросает, не желая растягивать разговор. — И я чувствую себя виноватым. Её правая бровь дёргается вверх почти незаметно. — Я бы соврала, если бы сказала, что все твои выпады хоть как-нибудь меня волновали, но знать, что тебе за них стыдно, приятно, — произносит Кацуми, выпрямляет ноги и складывается пополам в идеально ровную складку. Гибкость – не самая важная физическая характеристика для гонщика, сила и выносливость значат гораздо больше, поэтому он удивляется – обычно никто не обращает большого внимания на растяжку. — Я рад, что они тебя не задевали, — выдыхает Оливер, плечи расслабленно опускаются. — Я вёл себя, как мальчишка, у которого отобрали конфету. — И съели её прямо перед носом, да? — хмыкает она куда-то в свои колени. — Да... Он переводит взгляд со спины – перетекающие под тонкой тканью лопатки – и тут же натыкается на лежащий на краю кушетки электронный попыт. Губы растягиваются в улыбке непроизвольно. — Но мне всё-таки не стоило... — М-м-м... — тянет Кацуми, выпрямляясь и разводя ноги, чтобы усесться в шпагат. — Да, пожалуй, — утыкает локоть в бедро и деланно задумывается, упирая подбородок в кулак, — смотреть на меня, как на дерьмо, и каждый раз шептаться вслед было лишним. Не говоря уж о довольно сексистских высказываниях вроде... — Достаточно! — жмурится Берман, вскидывая руку. — Я всё осознал! Мне стыдно, и я прошу прощения! — Ладно-ладно, — пытаясь остудить его пыл, спокойно отзывается Кацуми. Всё в той же позе сгибает заднюю ногу в колене и прижимает ступню к ягодице, натягивая мышцы ещё сильнее. Олли на секунду представил себя в такой позе, и ему стало больно. — У тебя было право злиться, но не было права меня оскорблять. Я понимаю и прощаю, — размеренно произносит она словно на выдохе, вызывая благодарный кивок. Вокруг неё вьётся аура такого тотального умиротворения, что он невольно задаётся вопросом. — Как ты можешь оставаться настолько равнодушной? — А чего ради я должна волноваться? — Ну... Скоро начнётся прослушивание гимна, а там и старт. Довольно волнующее событие, разве нет? К тому же оглядываясь на то, что о тебе пишут в сети... Она пожимает плечами, разворачивая корпус, но оставляя ноги в шпагате. Правый продольный превращается в левый. — Возможно, открою тебе великую тайну, но всё то, что о тебе пишут, необязательно читать. — О, — выдаливает Оливер. Такого варианта почему-то и предположить не мог. — О. — Удивительно, правда? — откровенно ехидничает Минами, сгибая уже другую ногу. — Но как ты тогда узнаёшь обо всём..? Типа мнение аудитории... — Крис рассказывает то, что считает нужным. Благо, цитирование хейтеров в этот список не входит, так что хоть и довольно поверхностно, но я понимаю своё положение в интернете. — Экологичный подход, — одобряет Берман и упирается в несколько недоумённый взгляд. — Я думал, ты только о себе не читаешь. Ладно. Экологичный в контексте психологии – это... — задумывается, стараясь подобрать подходящую формулировку. Кацуми терпеливо водит взглядом по его лицу. — Ну, типа принцип бережного отношения к себе и окружающим. — То есть... Правильно я понимаю, что твоё отношение ко мне было неэкологичным? — Ты правильно использовала термин, и я опять хочу извиниться... — Не стоит. Просто шучу, — полуулыбка – очередная, уже, кажется, миллиардная за всё время, что они знакомы – приподнимает уголки её губ. — Тогда друзья? — Стоит начать с тиммейтов, — улыбка дотягивается до глаз, складывая вокруг них пару неглубоких морщинок. — Резонно, — Оливер мотает головой и встаёт с диванчика. Подходит к Кацуми и в последний момент останавливается напротив. Руку протягивает смело, без боязни, что она откажется её принять, но к этому готовый. У неё есть полное право. Но она лишь вкладывает свою и помогает себе подняться. — Тиммейты, — напоследок произносит он, не отпуская руки. — Тиммейты, — повторяет она и мягко высвобождается. *** Первая мысль – о том, что венгерский гимн напоминает своей тягучестью саму трассу – быстро сменяется другой – сегодня что, день разговоров? Олли, после гонки Джордж и Ландо, – до сих пор она не понимает, что чувствует по этому поводу и чувствует ли что-то вообще, – а потом и тусовка, на которой ей придётся говорить много и часто. Солнце не спешит вылезти из объятий серых туч, но не то чтобы это сильно печалит Кацуми. Может, хоть дождь скрасит гонку? Над трассой и трибунами раздаются последние отзвуки гимна, и напряжение вкупе с предвкушением обваливаются на гонщиков и зрителей в одинаковой степени. Строго выпрямленные до этого спины наконец расслабленно сутулятся, ровный ряд нарушается. Юки Цунода, стоящий по правое плечо, полушёпотом бросает на японском: — И всё-таки я выше. Ей приходится потратить пару секунд, чтобы сбросить с себя онемение, какое по обыкновению возникает во время прослушивания гимнов, отмереть и осознать сказанное, прежде чем лёгкая усмешка растягивает губы. — Считаю неправильным судить так поспешно. Мы должны воспользоваться ростомером, — она поддаётся шутке и преувеличенно старательно тянется макушкой к тёмно-серому небу. — До тех пор объявляю твой вывод недействительным. Юки тоже выпрямляется и с улыбкой смотрит на её макушку, пытаясь определить, кто же всё-таки выше. — Хорошо. Я принимаю твои условия... — Эй! — крутящийся рядом, Олли складывает брови домиком. — Больше двух говорят вслух! Этот высоченный лоб кажется в своей подозрительности настолько серьёзным, что Кацуми возвращается к английскому с таким же ровным выражением лица: — Обсуждаем, что ты самый способный из новичков, — ищет поддержку в Юки, и тот не менее деловито кивает, оставляя шутку про рост только им двоим. — После Фернандо Алонсо, конечно, — поправляет Берман. Она не успевает удивиться. — Извините? — доносится сбоку. Они оборачиваются на голос и наблюдают несколько озадаченного Фернандо Алонсо – нахмуренные брови и складочка между ними, говорящие, что он всё прекрасно слышал. — Со всем уважением, — заверяет Олли, пламенно мотая головой. — Молодёжь... — вздыхает Фернандо, и гонщики дружной разноцветной массой начинают движение по направлению к болидам. Кацуми идёт между Юки и Оливером, наблюдая за спиной в красном и номером «44» на ней. Льюис останавливается у Феррари и, обернувшись, случайно натыкается на её взгляд. Концентрация на его лице даёт трещину – проскальзывает улыбка. — Доедь до меня, — перекрикивает шум толпы. Он стартует одиннадцатым, она – пятнадцатой. Вчера хоть и прошла во второй сегмент, улучшиться не удалось. — Погоняемся. Могла ли она когда-нибудь подумать, что Льюис Хэмилтон будет предлагать ей погоняться? Понятное дело, в этом вся суть Формулы-1. Но чтобы вот так? Так открыто? Да никогда в жизни. Ладно, возможно, лет шесть назад, семь, восемь могла – мечтала. Но не позже. — Конечно. Только сильно не пугайся, когда я покажусь в зеркалах – может отвлечь, — фразу договаривает, уже оборачиваясь и ступая задом наперёд, надеясь на добропорядочность своих попутчиков – попутчиков до хвоста пелотона, которые в случае чего спасут её от столкновения. Льюис фыркает и протягивает ладонь словно для рукопожатия. Кацуми делает пару шагов к нему против течения, но свою ладонь не вкладывает – отбивает пять. Так раньше в её жизни заключались самые дурацкие споры. Он опять усмехается и отворачивается к болиду. Она возвращается в строй, и со стороны Оливера следует слабый толчок в плечо. — Аж завидно, — прямо признаётся он, взглядом перепрыгивая с болида на болид. Минами молча пожимает плечами. Чёрно-белые болиды, стоящие друг за другом, приближаются. Болид Кацуми – тот, что спереди, в одном ряду с Ред Буллом. Рядом с болидом Оливера же красуется синий Уильямс Алекса Албона. — Смотри в оба, я не дам тебе спуску, — говорит Олли, сверкая улыбкой, и она признаёт, что обмен шутками приятнее холодного молчания, которое перед гонками она делила с Эстебаном. — Постараюсь не задохнуться в хаасовском сэндвиче, в случае если тебе удастся не проиграть мне на старте, — обещает Юки. — Удачи, — уже тише и на японском. — Удачи, — вторит она. — Я же уже говорил, что больше двух... — А мы больше двух и не сказали, — обороняется Цунода, и Берман, цокнув, закатывает глаза и отступает к своему болиду, окружённому командой механиков. Юки напоследок пересекается с ней взглядами и подмигивает – весело, так естественно, что она автоматически подмигивает в ответ. Расходятся к болидам, Кацуми задирает голову – глуповатая привычка. Тяжёлые облака ползут медленно, оттенки серого давят, пригвождают к асфальту, в такие моменты гул вокруг затихает. Пара мгновений – собрать все силы и знания, концентрацию и спокойствие. Но прохлаждаться некогда. Крис, тихо оказавшийся рядом, привлекает внимание: — Что там такое? Она переводит глаза на него, тоже запрокинувшего голову. — Шлем давай, — наигранно серьёзно поторапливает Минами. Джонсон опускает голову, ждёт, пока она вставит наушники, и подаёт балаклаву. Тёмно-серый шлем без особенного дизайна, но с не самыми яркими наклейками спонсоров ложится в руки привычным весом. Она без лишней спешки натягивает его и залезает в кокпит. Ансель подаёт подголовник и помогает установить, просовывает перед её глазами кулак с торчащим вверх большим пальцем, как бы спрашивая, всё ли в порядке, и, получив кивок, треплет за шлем. После этого её голову трясут ещё раз семь – каждый из команды механиков спешит выразить поддержку. Традиция, устаканившаяся после единственного раза, когда так сделал Анс, увидевший неподалёку направленную на них камеру и вспомнивший об их уговоре. С тех пор перед гонкой её мозг каждый раз переживает встряску, впрочем, не выталкивающую из головы концентрацию – и стартует Минами будто обновлённой. Механики стаскивают с шин чехлы. — Кацуми, — хоть они с Ронаном уже здоровались, он спешит дать о себе знать по радио. — Ронан. — Помнишь? — Помню. Никаких выкрутасов. Прогревочный круг пробуждает в, казалось, успокоившейся за ночь шее терпимую боль, обращать внимание на которую совершенно некогда. Красные огоньки загораются друг за другом, всего миг – и тут же гаснут. Старт – ужасно ответственный момент. Кацуми выжимает педаль газа, и болид дёргается с места мгновенно. Моторы заходятся в громком рёве. Старт здесь – не рывок, как на Спа-Франкоршам. Ты стартуешь и будто сразу же оказываешься загнанным в медленные повороты и змейку ДРС. Боковым зрением ловит траекторию движения Юки, тут же переводит глаза в зеркала. Олли суётся. Откровенно, почти бездумно. Она не забывает смотреть вперёд, дабы не впечататься в зад Альпин Франко Колапинто. Старты – пик хаоса в и так хаотичной Формуле-1. Первый поворот после старта – пик пика этого хаоса. Она входит в него, вгрызаясь в апекс и таки выгрызая его у Юки. Ладно, пока что пятнадцатая позиция за ней. Первый круг кажется ей чистым. Никаких заносов и идиотских ошибок вроде той, которую она допустила вчера. Болид мотает из стороны в сторону, всё, что ей остаётся, – это выравнивать. К десятому кругу перегрузка наваливается на шею могильной плитой. Голову ведёт из стороны в сторону так часто, – проклятая медленная Хунгароринг, – что у неё появляется мысль: к концу гонки её зубы потрескаются – так усердно их приходится сжимать. Осталось всего-то шестьдесят кругов. Юки катит позади в двух секундах, Альпин близко. Правда близко – протяни руку и дотянешься. Но накатить не получается даже в конце стартовой прямой, даже активируя ДРС – потому что Франко сам находится в секунде от Сайнса и открывает заднее крыло. Тишина. Почти умиротворение. К двадцать пятому кругу начинают неметь пальцы, сжимающие руль. Дело обычное. Ронан просит беречь задние шины, говорит, что она нетерпелива. Но Кацуми понятия не имеет, есть ли в смысл быть особенно терпеливой, когда ты и так терпишь. Медленные повороты, боль в шее и спёртое дыхание – напоминание, что пора бросать курить. Она чувствует себя хомячком в колесе – поворот, короткая прямая, поворот, сброс, торможение, газ. Монотонность становится убийственной, Хунгароринг гипнотизирует, и Кацуми сливается с болидом, прирастает спиной к креслу, становится частью несущихся по кругу машин, словно катится на сверхскоростной карусели. Конец тридцать восьмого круга, больше половины дистанции – на визор шлёпается большая, увесистая капля. Она отрезвляет. — Оставайся на сликах, — велит Ронан, и кто она такая, чтобы противиться? — Аккуратно. Капля, вторая, третья, и на неё будто выливают ведро. Здесь с гладким, как шерсть Лео, асфальтом дождь – мгновенная смерть сцепления. Кацуми подбирается, чуть потряхивая головой. Должно стать интереснее. Мир расплывается, вода на визоре волнуется под напором ветра. Альпин впереди заносит в выходе из четырнадцатого поворота. Франко умело подлавливает болид, но она давит педаль газа и подкатывает ближе. Гонка наконец начинается. Через круг поверхность трассы становится зеркальной, дождь и не собирается останавливаться. — Когда, Ронан? — Заезжай. Она сбавляет скорость, входит в повороты с тщательной осторожностью — лишь бы не впечататься. Франко снова ведёт в сторону уже в пятом, если бы ловил чуть дольше, ей бы удалось прошмыгнуть внутрь и обогнать. Юки начинает значительно отставать, теряется в водяной дымке – взгляд в зеркала. Ошибка. Она понимает слишком поздно. Не надо было отвлекаться. Девятый поворот, задняя ось вдруг идёт вразнос. Шея чувствует это первой – усиливающаяся боль, потом резкий рывок, и мир начинает плыть в сторону. Руки – на автомате, опережая мысли – выворачивают руль навстречу заносу и мгновенно возвращают его обратно, чтобы предотвратить встречный удар. Вправо, влево, газ, чтобы стабилизировать, ни в коем случае не тормозить. Болид выравнивается за жалкий дюйм до ограждения. Кацуми спешно вдавливает педаль сильнее, возвращаясь в траекторию и не теряя позиции. Сердце колотится, как сумасшедшее. Ладно, болид цел. Это главное. Пока её выгнать из команды не должны. — Я не специально, — говорит адреналин в ней. — Я понимаю. Круто сохранила. Живая? — Шины умерли. — В боксы. Доезжает остаток до пит-лейна деланно аккуратно. Скорость падает до разрешённых восьмидесяти, боксы мелькают – красный, изумрудный, наконец, хаасовский. Механики стоят наготове, Кацуми вкатывается точно в белый квадрат, вжимает тормоз до хруста. Болид под натиском домкрата отрывается от земли, шелестят гайковёрты, меняются шины, и вновь шумят гайковёрты. Действия отточены до мельчайших шевелений пальцами. Домкрат опускает машину, отъезжает в сторону, позволяя проложить путь, и Минами стартует. — Цунода и Берман тоже переобуваются. Догоняй Колапинто. И вновь пятнадцатая позиция остаётся за ней. Повезло. Дождь не усиливается, но и не ослабевает. Вода встаёт лужами, трасса и так не из простых, а теперь становится и того сложнее – непредсказуемее. Она едет по подсушенным полосам траектории – всеми силами стараясь избегать зон, где асфальт темнее и, следовательно, влажнее. Франко тоже осторожничает – иначе она не может объяснить, почему нагнала его за круг. Облако брызг мешает, отбирает зрение – и то, что из-под колёс Альпин, и то, что из-под колёс собственных. Ещё круг, и капли наконец перестают стучать по шлему так часто. Непогода отступает. Показывается солнце – понимает по бликам на асфальте, который начинает подсыхать. Она сидит на хвосте Альпин уже сорок пятый круг подряд, грязный воздух теребит и так отстающий болид из стороны в сторону, и это начинает надоедать – все попытки сунуться вперёд блокируются так резко, что не обогнать его значило бы проиграть себе. Мистер Комацу говорил: «Никаких выкрутасов». Но постараться обогнать же можно? Она как раз подобралась ближе некуда. Азарт поднимает внутри, но не застилает глаза, не туманит рассудок – зудит в животе приятное чувство предвкушения. Даже шея перестаёт пульсировать тупой болью, пустившей после заноса корни вниз, по позвоночнику. Десятый поворот – левый быстрый. Трюк, который она собирается исполнить, самый очевидный и наибанальнейший. Кацуми имитирует атаку слева, но ныряет вправо. Франко на крючок не то что ловится, он на него запрыгивает – болид клонится влево, по траектории её предполагаемого обгона, непредсказуемо дёргается ещё левее, – остатки дождевой воды, – и она быстро перестраивается правее и объезжает его в повороте по внешнему радиусу за доли секунды. Если бы не лужа и крохи слипстрима, то вряд ли бы удалось объехать так беспроблемно. — Кацуми, — звучит в наушниках, и она невольно усмехается. — Просто обгон. Никаких выкрутасов. — Хотел сказать, что это было эффективно, хоть и просто, но рад узнать, что ты помнишь о правилах. И вдруг боль накатывает на шею новой волной, более устрашающей и неконтролируемой – адреналин отпускает ужасно неожиданно. Боль тянется по задней стороне шеи к затылку, да так резко и быстро, что простреливает в виски. Она словно окольцовывает голову – неприятно. Опускается между лопаток – ещё неприятнее. Первый порыв – сжать голову в руках, но она лишь крепче вцепляется в руль, не чувствуя пальцев. Радует, что правая нога не даёт о себе знать. С её диагнозом ей давно пора было. Они с Франко обменялись позициями, теперь она четырнадцатая, а Альпин садится на хвост тухнуть в турбулентности, как тухла сорок с лишним кругов она. Раз адреналин заглушает болезненные ощущения, сковывающие её движения, почему бы не постараться догнать болид впереди? — Кто спереди? — Сайнс в десяти секундах, — рапортует Ронан, и синий Уильямс наконец показывается вдали на стартовой прямой. — А что насчёт Льюиса? — Перед Сайнсом. — Кими обогнал, — даже не вопрос. — Да. Новичок в Мерседесе обогнал того, у кого за Мерседес шесть чемпионских титулов. Наверное, нехило бьёт по самооценке. К шестидесятому кругу ей удаётся сократить отставание от Уильмса до двух с половиной секунд. Она едет филигранно, точно по траектории, стараясь сокращать время каждого круга хотя бы немного, хотя бы на десятые. Старается из последних сил, не обращая внимания на острую боль, каждый раз мысленно подсвечивая круг фиолетовым, если его время чуть лучше, чем предыдущее. И вот за пятнадцать кругов удаётся выиграть семь с половиной секунд и оторваться на четыре от Франко. В относительно чистом воздухе ехать приятнее. — Время круга? — спрашивает Кацуми, пересекая финишную черту. — Полсекунды сбросила. — А до Карлоса? — Если постараешься в секторах, в точке детекции сможешь дотянуть до секунды. И тогда на прямой можно будет активировать ДРС. — Сколько между Льюисом и Карлосом? — Три. — Думаешь, сможет сократить? — Думаю, нет, — этого достаточно. Она накатывает в точке детекции – перед медленным четырнадцатым – за счёт более позднего торможения, зарабатывая право на открытие крыла. Адреналин и правда имеет обезболивающее действие, превращая боль в покалывание, переводя внимание вниз живота, где сплетается зудящий клубок азарта. Сайнс не открывает крыло на прямой – значит, преимущество только у неё. Кацуми бросает последний взгляд в зеркала, натыкаясь всё на того же Франко, и приступает к делу. ДРС окрыляет, слипстрим поднимает в воздух. Они пролетают прямую – Минами уверенно приближается с каждой секундой. Вход в первый поворот, жёсткое торможение, атака по внутренней траектории, блок попытки перекрестить. Сайнс сзади. Но не отстаёт – плотно наседает. — Сколько до Льюиса? — мелко подвиливая перед носом Уильямса, бросает она. — Три и семь. Мысль – шальная мыслишка – перерастает в навязчивую идею. Догнать и обогнать. Обогнать Льюиса Хэмилтона. Адреналин скручивается в тугой узел, Кацуми хватается за рассудок, не теряя строгого контроля над собой и своими действиями. Красный болид ярким пятном маячит впереди. Девять кругов. На то чтобы догнать – для начала хотя бы догнать. В последний момент защищается от неотстающего Карлоса, чувствуя себя зажатой в тиски. Круг за кругом, поворот за поворотом – она медленно, но планомерно приближается к Феррари, не переставая отбиваться от нападок Уильямса. К шестьдесят третьему кругу отставание сокращается до двух секунд, к шестьдесят седьмому – до одной и двух десятых. — Кацуми, если ты... — Я стараюсь, — цедит сквозь зубы, непроизвольно сжимая челюсть в повороте и желая, чтобы её не отвлекали. До конца два круга – наконец меньше секунды. — В точке детекции, Минами... — Я знаю. Напряжение набирает обороты, каждое торможение – попытка сунуться, попытка пробраться внутрь. Но Льюис защищается так рьяно и агрессивно, что у неё нет и шанса. Остаётся только липнуть ближе и ближе в надежде, что её атаки хоть сколько-нибудь влияют на душевное равновесие пилота в красном. Финишная прямая – ей удаётся поравняться передними колесами с его задними. — Хорошая работа, — выдыхает Ронан, в голосе слышится если не радость, то хотя бы удовлетворение. У Кацуми спирает дыхание – наваждение отступает, и боль расползается по всему телу словно ожогом – не приятная, как бывает после тренировок, а невыносимая. Кости начинает ломить, руки – потряхивать, но если она сейчас отпустить руль, то просто не заставит пальцы согнуться обратно. Круг, чтобы собрать резиновые червячки, и она останавливается рядом с красным болидом, который во время вышеупомянутого круга шутливо, совершенно по-детски вилял перед ней задом. Ей приходится приложить последние силы, чтобы вылезти из кокпита – самое отвратительное, что существует в Формуле-1. Отстёгивает руль, чтобы было место подняться, потом, встав с натужным вздохом, укладывает его рядом с перекладиной Halo. Движения чересчур аккуратные, даже скованные – боль стреляет от шеи по всему телу. Оказавшись на асфальте, расслабленно вздыхает, упираясь взглядом куда-то внутрь кокпита. — Догнала-таки! — и по плечу прилетает такой увесистый хлопок, что из глаз на мгновение брызжут звёзды. Кацуми подносит руку к визору и поднимает его скорее инстинктивно. Заторможенно смотрит на Льюиса, до сих пор не убравшего руку. Она видит его улыбку по глазам. И старается придать своим такое же выражение. Для этого нужно сильно-сильно улыбаться ртом, так ведь? Тогда у глаз соберётся больше морщинок. Трюк из прошлого, который не раз спасал от лишних вопросов. — Развернуло во время дождя, — небрежно пожимает плечами – очень неосмотрительно, шея тут же отзывается болезненной вспышкой. — Так бы догнала пораньше. Льюис не меняется в лице, продолжая вглядываться в щель её визора. — И тогда, может, даже обогнала бы, — её голос кажется чужим – звучит лёгкая усмешка, весёлый задор. Она благодарна телу за то, что оно не забыло, как создавать видимость благополучия, даже когда контроль над ним вот-вот ускользнёт. — Аж мурашки пробежали, — шутит Хэмилтон, вдруг начиная мягко трепать за плечо. — Жду с нетерпением, — звучит намного тише и спокойнее. Он отступает, давление на плечо исчезает. В последний момент – наблюдая за тем, как Льюис отворачивается – ей видится в его глазах что-то ужасно тоскливое. Наверное, показалось.