неправильный выстрел

Первым чувством стало ощущение липкости. Липкости на виске и в волосах. Пахло… жженой карамелью и железом. Сознание возвращалось к Помни обрывками, как плохой сигнал. Она медленно открыла глаза. Над ней проплывало розовое облако в форме ухмыляющейся рожицы, которое тут же рассыпалось на пиксели. Она была не в своей комнате. Она лежала на главной сцене Цирка, на холодном цифровом полу. Голова раскалывалась, в виске отдавалась тупая, ноющая боль, будто кто-то вставил туда раскалённый гвоздь и забыл его вытащить. — О, смотрите-ка! Проснулась наша маленькая самоубийца! Голос Джекса. Но в нём не было привычной едкой насмешки. Было что-то другое. Напряжённое. Любопытное. Как будто он обнаружил новый, совершенно неожиданный баг в игре. Помни попыталась приподняться на локтях, и мир поплыл перед глазами. Рядом стояли Зибл и Кингер. Зибл смотрела на неё с широко раскрытыми глазами, полными неподдельного ужаса и какого-то странного восхищения. Кингер, как обычно, прятался за её ногой, бормоча что-то про «обратную отдачу» и «неуставные отношения с огнестрельным оружием». — Как ты… что ты вообще сделала? — прошептала Зибл, прижимая руки к щекам. — Это было так… радикально! — Она сделала ход конём, — сказал Джекс. Он присел на корточки перед Помни, его фигура заслонила неестественно весёлый свет цирка. Его глаза, скрытые тенью, пристально изучали её лицо. Он не ухмылялся. Он просто смотрел. — Не самый умный, надо сказать. Но определённо самый скучный исход я избежал. Всего лишь бафф «Мигрень» на пару часов. Добро пожаловать в клуб. Он протянул ей руку. Помни замешкалась, ожидая подвоха. Но он просто помог ей подняться. Его захват был неожиданно крепким. — Я… я не знаю, что на меня нашло, — выдавила она, потирая висок. Там, под перчаткой, пульсировала боль. Розовое пятно немного подсохло, но всё ещё отдавалось сладковато-металлическим запахом. — О, я знаю! — воскликнула Зибл. — Это был порыв! Акт чистейшего отчаяния! Так романтично… — Это было идиотски, — парировал Джекс, но беззлобно. Он всё ещё не отпускал её руку, словно проверяя, не распадётся ли она на пиксели. — Правила игры ты сломала вдребезги. Теперь Саймон будет неделю чинить логику квеста. Он в ярости, кстати. Говорит, ты испортила весь статистический сбор данных. Помни почувствовала, как по спине пробежал холодок. Разозлить того, кто управляет этой тюрьмой… это было страшнее любой локации. — Мне… мне нужно в свою комнату, — прошептала она, пытаясь вытащить руку. Джекс наконец отпустил её. —Да, иди. Промой свои схемы. А то у тебя взгляд, как у Кингера после того, как он попробовал на вкус лаву. Он повернулся к ней спиной, собираясь уйти, но на полпути обернулся. —Эй, новичок. Она посмотрела на него. —В следующий раз, если захочешь выйти из игры, — он сделал небольшую паузу, и в его голосе снова появились знакомые ядовитые нотки, но на этот раз они звучали… приглушённо, — стреляй лучше в меня. По крайней мере, это было бы предсказуемо. А я терпеть не могу непредсказуемость. И он ушёл, оставив её стоять одной под пристальными, осуждающими взглядами анимированных лиц на стенах. Помни побрела по коридору, держась за стену. В ушах стоял высокий, назойливый звон, заглушавший весёлую музыку цирка. Она дошла до своей комнаты и рухнула на кровать-трапецию, зажмурившись. Перед глазами снова стоял момент выстрела. Не его спина. А его лицо. То, каким оно стало в последнее мгновение до хлопка. Улыбка, исчезнувшая без следа. Широко раскрытые глаза. В них не было страха. Было чистое, незамутнённое изумление. Он был прав. Она сломала правила. Его правила. Правила Цирка. И что-то внутри неё сломалось вместе с ними. Но что-то другое… проявилось. А Джекс, тем временем, стоял в пустом коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на свою руку в перчатке — ту самую, что только что держала дрожащую руку Помни. На его лице застыла не ухмылка, а глубокая, сосредоточенная задумчивость. — Никто никогда… — он пробормотал себе под нос, —…никто никогда так не поступал. И впервые за очень долгое время ему было не скучно.